Глава 7 · Незваный гость хуже татарина. Значит, и выгнать не грех…

Проснулся я оттого, что меня трясли за плечо. Настойчиво и бесцеремонно.

— Ваше сиятельство… барин… вставать надобно… — бубнил над ухом знакомый голос. — Ваше сиятельство!

Разлепил один глаз, посмотрел.

Над кроватью нависал Сенька — волосы дыбом, на лбу испарина, лицо встревоженное. Что-то явно произошло. Наверное, мне надо было заволноваться, вскочить на ноги, кинуться с расспросами, но после того, как прошёл вчерашний день, уже совершенно ничему не удивлюсь.

Спал я, судя по всему, достаточно долго — солнце стояло высоко, жарило вовсю. Часов десять утра, не меньше. Оно и понятно, прошлый денек выдался насыщенным.

Вечером, после всех банных приключений, Агафья накормила меня ужином. Ужин, надо сказать, оказался под стать имению. Миска вчерашних щей, гречневая каша с маслом, пара варёных яиц, ломоть ржаного хлеба и солёные огурцы из бочки, которая, судя по вкусу, стояла в погребе с прошлой осени. Запивать полагалось квасом.

Никаких, знаете ли, фазанов под соусом и устриц. Графский сын ужинал ровно тем же, чем дворня. Правда, я в тот момент готов был сожрать и сапог, поэтому смёл всё подчистую, чем привёл Агафью в состояние полного счастья. Бабка стояла над душой, подкладывала и приговаривала, что Аркашенька в своём Петербурге совсем отощал.

После этого отправился в спальню и вырубился, едва коснувшись подушки. Проспал бы ещё пару часов минимум, если б не этот вихрастый «будильник».

— Чего тебе? — буркнул я, пытаясь укутаться одеялом с головой. Она, кстати, голова, уже не болела. Молодой организм — штука полезная. — Пожар, что ли? Дай поспать, сволочь бессовестная.

— Да какой пожар? Какой пожар? Хуже, барин! — выпалил Сенька. — Там это… к вам… — Он замялся, сглотнул, а потом залпом выдал: — Там невеста приехала.

Несколько секунд я всё ещё лежал, укрытый по самую маковку, наивно полагая, что слуга заговаривается.

Невеста.

Бред. Определённо бред.

— Сгинь, — миролюбиво посоветовал Арсению из-под одеяла. — Дай доспать.

— Дык вставать надобно, барин! — Одеяло с меня решительно стянули. — Поднимайтесь, Христом-богом прошу!

Я сел, уставился на слугу. Тот приплясывал на месте от нетерпения, комкая в руках какую-то тряпку.

— Сенька. Ты пьян, что ли? С утра пораньше? Какая, к чёртовой матери, невеста?

— Дык ваша же! — почти взвыл он. — Варвара Гордеевна, дочка Бутримова! С маменькой прикатили, с Аграфеной Кондратьевной. Да со свахой, и тётка ихняя тоже — целый обоз гостей!

Я продолжал бестолково пялиться на слугу. Имена мне не говорили ровным счётом ничего. Сенька, уловив мой непонимающий взгляд, тут же кинулся объяснять. Обстоятельно, взахлёб, как умел только он.

— Ну как же, барин! Бутримов Гордей Силыч, купчина первой гильдии, откупщик! Первый богач на всю губернию, а то и поболе. Вином торгует, откупа держит, лабазы, склады — всё евойное. Денег — куры не клюют, прости господи. Только вот незадача — отец его из простых, из мужиков поднялся. Титула-то нету. А ему страсть как хочется в благородные выбиться, чтоб, значит, внуки уже господами были. Вот и надумал породниться с дворянской фамилией.

Сенька оглянулся на закрытую дверь, будто опасался, что там, за этой дверью, притаился сам купец Бутримов.

— А дочка, — продолжил он уже потише, — Варвара Гордеевна, у них, значится, на выданье. Одна у него, наследница. Приданое, сказывают, за ней такое, что аж дух захватывает. Полгубернии сваталось, да Гордей Силыч всё нос воротил — ему не абы кто нужен, а чтоб с фамилией, с гербом. С родословной, стало быть. И вот!

Арсений всплеснул руками:

— Нашёлся жених для дочки-то. Вы! Приехали с самого утра. Кто ж по гостям раньше полудня ездит? Ни один приличный дворянин такого не позволит. Эвона как их распирает!

Я слушал Сеньку и очень чётко понимал — он не ошибается и не сочиняет. Его осведомлённость объяснялась достаточно просто. Тут, в глуши, все друг друга знают наперечёт — кто чем дышит, у кого сколько душ, кто на ком женился и у кого корова отелилась. Сенька, как всякий дворовый, — ходячая энциклопедия соседских сплетен.

— Да что ты будешь делать… — я потёр лицо ладонями, сгоняя остатки сна.

Не успел глаза открыть, уже какая-то хрень творится. В имение прикатила купчиха и приволокла дочку. Опять девица… У меня прямо сплошная напасть с этими девицами. И все хотят заполучить Вельяминова-младшего. Интересно, Аркашка и раньше пользовался спросом, или это чисто мой фарт?

Впрочем, сейчас гораздо важнее другое.

Невеста сама по себе, из ниоткуда, взяться не могла. Девиц на выданье под окна женихам не подкидывают, как котят. Её сюда притащили целенаправленно, следуя договорённостям. А кто у нас мог такую договорённость состряпать? Правильно. Папенька.

Вот, значит, на что вчера намекала Агафья, когда мялась и мычала возле двери кабинета. Старуха знала, но не сказала — то ли пожалела, то ли побоялась.

Забавный получается расклад.

Граф разоряется. Имение вот-вот с молотка уйдёт. Долги, векселя, залог. Когда человек тонет, ему точно не до свадеб — тут бы дом удержать. Если папенька в такой момент срочно, бросив всё, выписывает сыну невесту, да не абы какую, а дочку первого богача губернии, — значит, это не свадьба, а спасательный круг.

Бутримову нужен титул для потомства — он у Вельяминовых есть. Вельяминовым нужны деньги, чтобы не пойти по миру, — у Бутримова этого добра навалом. Купец даёт приданое, граф даёт фамилию. Дочка торгаша становится «ваше сиятельство», а имение получает шанс уцелеть.

Красиво. Логично. И Аркашку в этой комбинации, разумеется, никто спросить не удосужился.

Я хмыкнул.

Вчера папеньке ясно сказал: разберёмся с разорением, покажите бумаги. А он, вместо того, чтобы заняться реальным делом, втихую сосватал меня купеческой дочке.

Ну что ж. Дело хозяйское.

Только вот незадача. Женитьба в мои планы не входит совершенно. Ни на купчихе, ни на княжне, ни на ком.

Значит, свадьбе не бывать. Вопрос только — как.

Отказаться в лоб? Граф упрётся, случится скандал, а невестина родня будет цепляться за титул как клещ в собачье ухо. Нет. Тут надо действовать тоньше.

Надо сделать так, чтобы невеста сама отсюда сбежала. Сломя голову. Чтобы маменька увезла драгоценную дочку и поклялась на версту не подходить к дому Вельяминовых. А для этого мне всего-то и нужно — быть собой. Точнее, быть тем самым Аркашкой, о котором судачит вся губерния. Пропойцей, бабником, хамом и пустозвоном.

— Сенька, — сказал я, откидывая одеяло и спуская ноги на пол. — Давай одежду. Пойдём знакомиться с невестой.

Слуга уловил в моём тоне что-то подозрительное, наверное, неуместную насмешку.

— Барин… вы чего задумали? — спросил он с опаской.

— Кто задумал? — я изобразил самое невинное лицо, на какое было способно смазливое Аркашкино рыло. — Ничего дурного. Буду с невестой знакомиться.

Одевался я быстро и с умыслом. Сенька совал мне что-то нарядное — фрак не фрак, но явно парадное, бережно хранимое. Отмахнулся. Велел подать вчерашнее дорожное: мятый после тарантаса сюртук, несвежую сорочку, штаны с пятном на колене. Шейный платок повязал кое-как, набок, словно с похмелья не совладал с узлом. Сенька смотрел на эти манипуляции со священным ужасом, но перечить не решился.

Нарядное — это не сегодня. Сегодня чем хуже, тем лучше. Жених-разгильдяй начинается с костюма.

Гостей принимали в гостиной — парадной комнате первого этажа по соседству с той бальной залой, куда я вчера заглядывал. Сюда я попал впервые, но картина оказалась знакомой: дом и тут держал лицо из последних сил.

Мебель разномастная — видно, прежнее продали, а взамен стащили сюда, что нашлось в других комнатах. Обивка кресел и диванов потёрта до белёсости, шторы выгорели полосами, ковёр на полу помнил, надо думать, ещё матушку-императрицу Екатерину. Гости, впрочем, этих тонкостей, кажется, не замечали — им хватало общего впечатления графского дома. К тому же, не в их положении воротить носом.

А гостей было изрядно.

Первое, что бросилось в глаза, — обилие дорогой ткани. Комната будто разом наполнилась шёлком, атласом и кружевом. На фоне потёртой гостиной всё это смотрелось особенно вызывающе, словно кто-то выставил на облезлый комод три драгоценные шкатулки.

В центре, на диване, восседала дама, в которой без труда угадывалась супруга купца Бутримова. Аграфена Кондратьевна оказалась женщиной дородной, широкой в кости, с крупным румяным лицом и цепкими маленькими глазками. Глазки эти непрерывно шныряли по комнате, ощупывая каждый предмет мебели и всех присутствующих разом.

Одета она была дорого, с размахом. Обычно так одеваются люди, которые недавно разбогатели и теперь очень хотят показать своё богатство всему миру. Другой вопрос, что всё это ей категорически не шло.

Платье из тёмного лилового шёлка с непомерно раздутыми у плеч рукавами делало Аграфену Кондратьевну похожей на квашню, которая вот-вот полезет из кадушки. Сам цвет некрасиво оттенял её лицо, придавая купчихе вид огромной сливы. На плечах моей будущей родственницы лежала кашемировая шаль ценой, так думаю, в десяток крепостных. На пальцах — перстни, в ушах — тяжёлые серьги, на груди — жемчуга в несколько рядов и тут же тяжелый золотой кулон на золотой цепи. Вопиющий пример безвкусицы.

Рядом, на диванчике, пристроилась сваха — женщина средних лет в убийственно розовом платье, которое сидело на ней как седло на корове. Выражение лица у дамочки было такое медовое, что сводило скулы. Говорила она быстро, взахлеб, будто опасалась, что ее вот-вот выпнут из дома. Зато трудилась она за всех. Заливалась соловьём, пока прочие молчали.

На втором диване восседали ещё две особы. Первой было лет около сорока. Типичная старая дева. Наряд строгий, но не менее дорогой, чем у купчихи. Золотишка и драгоценностей только поменьше. Лицо осуждающее, губы недовольно поджаты. Причём осуждала она сразу всех и за всё. Так понимаю, это у нас тётушка.

Рядом с ней сидела та, ради которой, собственно, весь балаган и затевался.

Варвара Гордеевна.

Признаться, я ожидал, что купеческая дочка будет выглядеть как героиня сказки — краснощёкая, дебелая, максимально похожая на маменьку. Ошибся. Девушка оказалась тоненькой, стройной, с гладко зачёсанными тёмными волосами, убранными в высокий узел, и локонами у висков. Лицо у неё было бледное, тонкое, с большими тёмными глазами. Невеста нарядилась в светлое муслиновое платье. Шею её украшал скромный жемчуг. Никакой купеческой аляповатости и пошлости.

Вот только на этом достоинства невесты, судя по всему, и заканчивались.

Сидела Варвара Гордеевна, вздёрнув подбородок, с выражением скуки и брезгливости на лице — будто её привезли не в графскую усадьбу, а на скотный двор. Обмахивалась веером с показной томностью. Кривила губки. Всем своим видом давала понять, что снисходит до этого визита с превеликим трудом и вот-вот зевнёт от невыносимости происходящего.

М-да. Красивая. Зато характер, похоже, дрянной. Впрочем, чему удивляться — единственная дочь при таких-то деньгах. Залюбили, забаловали, вот и выросло чёрт знает что.

Во главе всего собрания, в отдельно стоящем кресле, устроился граф. После вчерашней сцены в кабинете я с ним не виделся. Агафья утверждала, что батюшка рано отправился почивать. Так что по сути это была наша вторая встреча.

Пётр Николаевич сидел прямой как штык, с лицом мрачным и каменным. Он даже не пытался изобразить радушие. Смотрел куда-то в стену поверх голов гостей и совершенно не скрывал, что присутствует здесь исключительно по необходимости, а не по велению сердца.

В общем, компания в гостиной собралась исключительная.

Разговор, а точнее монолог, вела сваха.

— … и уж такая хозяюшка, такая рукодельница, — журчала эта особа, прижимая пухленькие ручки к груди. — И кротка, и смиренна, и собой хороша, сами извольте видеть. За такой-то невестой да с эдаким приданым…

При слове «приданое» граф чуть заметно поморщился.

Ну надо же, оказывается, батюшке сильно не нравится тот факт, что он вынужден продавать свою честь.

Я мысленно усмехнулся. Не переживай, батёк. Хрен тебе, а не свадьба.

Самое интересное, чай гостям разносила… Маруся.

Она сегодня была наряжена в тёмное платье и чистый передник. Видимо, изображала горничную. Так понимаю, слуг в доме и правда осталось всего ничего, поэтому для приёма важных гостей пришлось импровизировать. Агафья в переднике смотрелась бы максимально нелепо. Наум — тем более.

Вообще, насколько я вчера вечером успел вызнать у Сеньки, дочка денщика работала на кухне. Готовила еду, следила за кухонной утварью. Сегодняшнее «повышение» было вынужденной мерой.

Заметив меня, Маруся густо покраснела, чуть не выронила поднос с чашками и торопливо отвернулась.

На низком столе перед гостями стоял самовар, в вазочках-розетках — варенье, мёд, на блюдах — пряники, пастила, баранки. Скромновато для приёма таких гостей, но, учитывая состояние графских финансов, и это, надо думать, выскребали по сусекам.

Моё появление в дверях гостиной произвело фурор. Причём фурор даже больший, чем я рассчитывал.

Сваха обернулась первой. Увидела меня — осеклась на полуслове. Пару мгновений она беззвучно открывала и закрывала рот, напоминая ошалевшую рыбу. Потом попыталась продолжить, но слова у неё пошли вперемешку и кусками:

— А вот и… вот и сам… жени… Аркадий, стало быть… батюшка… — Местная устроительница свадеб сглотнула, собралась с силами, потом всё-таки героически довела фразу до логического конца: — Проходите, ваше сиятельство. Гостюшки заждались!

Понять её было можно. Сваха, поди, готовилась представлять невесте молодого графа — красавца, столичного кавалера, хоть сейчас на парад. А в дверях появилось нечто в несвежей одежде, с взъерошенными волосами, в грязных сапогах, которые Сенька собирался чистить, но я ему запретил. Всю эту картину дополняло изрядно помятое лицо с нежно-фиолетовым фингалом под глазом. Жених мечты.

Самое поганое, что даже в таком виде Аркашкина физиономия выглядела смазливой. Не знаю, в кого графёнок таким уродился, но ему фантастически повезло с внешними данными. Пока собирался, рассмотрел своё новое тело в мутном отражении трюмо и, честно говоря, впечатлился.

Мало того что кретину досталась красивая рожа, так ещё и тело у Вельяминова-младшего выглядело так, будто он с рождения занимался и бегом, и боксом, и плаванием одновременно. У придурка в наличии имелись бицепсы, трицепсы и кубики на животе! Это как вообще?

Хотя Сенька клялся и божился, что барчук в жизни ничего тяжелее бутылки вина не держал. Он на лошади-то скакал как пьяный пастух на козе. С саблей управлялся через одно место. Ему ее в руки боялись давать, как бы себя не располовинил. Стрелял так, что мог случайно попасть в деревья, в землю, в небо. Куда угодно, но только не в цель.

Аграфена Кондратьевна тоже оценила будущего зятя. Глазки её, только что деловито шнырявшие по комнате, разом округлились и сделались неподвижными. Остекленели, одним словом. По лицу купчихи вполне были заметны настоящие мысли о женишке: это не сиятельный граф, а огородное пугало, по недоразумению снятое с шеста и запущенное в приличное общество.

Она открыла было рот… но благополучно его закрыла. Промолчала. Титул, надо полагать, перевесил все остальные недостатки женишка. За графскую фамилию можно и пугало потерпеть.

И только Варвара Гордеевна не выказала ровным счётом ничего. Скользнула по мне взглядом — томным, скучающим, — как по пустому месту, и отвернулась к окну. Даже бровью не повела. Будто в гостиную не жених вошёл, а лакей внёс дрова.

Хм. Занятно. Маменька чуть с дивана не сползла, сваха слова растеряла, а этой хоть бы что. Либо ей настолько на всё плевать, либо…

Додумывать мысль я не стал. Мало волнует, если честно. Может, девица попросту близорука.

Граф наконец оторвался от созерцания стены и посмотрел в мою сторону. Его взгляд медленно изучил меня с ног до головы и обратно, с головы до ног. Папенька оценил всё: мятый сюртук, перекошенный платок, заспанную физиономию. В глазах его читалось нечто среднее между «явился, слава богу» и «лучше бы ты не являлся вовсе».

И это только приличные мысли. В реальности, думаю, он сейчас цитировал в голове Тараса Бульбу: «Я тебя породил, я тебя и убью». Потому как, есть ощущение, только перспектива свадьбы и ценность сына как предмета торга удерживали Вельяминова-старшего от радикальных действий.

Я улыбнулся всем сразу самой обаятельной из имевшихся в арсенале улыбок. Но прежде чем плюхнуться в кресло и приступить к делу, у меня имелось к графу одно неотложное дельце.

Направился прямиком к нему.

— Папенька! — громко крикнул на всю гостиную, попутно распахнув объятия. — Дайте-ка прижму вас к своей груди. До чего же рад, до чего рад!

Пётр Николаевич окаменел ещё сильнее, хотя казалось, что дальше уже некуда. Обниматься с сыном при гостях в его планы явно не входило. Но деваться некуда — не отпихивать же наследника на глазах у будущей родни. Тем более наследник после Петербурга вернулся слегка неуравновешенный. Еще начнет кресалами швыряться. А их, прости господи, и так осталось наперечет.

Я склонился к графу, облапил за плечи, потом с чувством звонко принялся чмокать в щёки, троекратно по русскому обычаю. Каждый раз, когда мои губы оказывались возле его уха, то левого, то правого, тихо выдавал по фразе:

— А что же вы, папенька.

Громкий чмок.

— Не предупредили меня про этакую радость.

Еще один.

— Про женитьбу-то.

Вельяминов-старший не дрогнул ни единым мускулом. Ответил так же тихо, ровным, каменным голосом.

— А ты бы поменьше вчерась стульями махал. Глядишь, и разговор бы сложился.

Вот чёрт… Один — ноль в пользу папеньки. Он ведь и правда хотел поговорить. Просто мы друг друга слегка не поняли.

Я разжал объятия, лучезарно улыбнулся всем присутствующим и наконец направился к свободному креслу. Плюхнулся в него без всякого изящества, развалился, закинул ногу на ногу, оглядел собравшихся с видом человека, который никуда не торопится и всем тут искренне рад.

Что ж, дамы и господа. Начнём представление.