Глава 8 · Не старайтесь оправдать чужие ожидания

Начинать надо было с малого. Резко хамить в первую же минуту — плохая тактика. Тут как с кредитором: если сразу показать зубы, он насторожится и подготовится. А вот если подводить его к нужной мысли постепенно, шаг за шагом, он сам придёт к правильному выводу и будет уверен, что додумался до всего лично.

Я оглядел стол с угощением, удивлённо поднял брови.

— Сенька! — гаркнул через плечо в сторону двери. — Ты где, бездельник? Неси!

Слуга просочился в гостиную, встал скромно у стеночки, вытаращив глаза.

— Чего нести, барин?

— Чего-чего. Не чаю же мне с гостями распивать. — Я выдержал паузу и пояснил на всю комнату: — Наливочки неси. Или что там в доме осталось. С утра, знаете, голова чугунная, надо поправить здоровье.

Сваха подавилась пряником, закашлялась, схватила чашку и сделала несколько глотков. По ее лицу было видно, она сильно впечатлена таким поворотом.

Тётушка невесты, до сих пор молча осуждавшая обстановку, отсутствие картин на стене и, кажется, само существование Вельяминовых, перевела хмурый взгляд на меня, поджала губы так, что они вовсе исчезли с лица. В какой-то момент мне показалось, дамочка того и гляди плюнет в лицо нерадивому жениху.

Аграфена Кондратьевна крякнула, вздохнула, растерянно посмотрела сначала на сваху, потом на тётку, будто искала у них поддержки. В глазах купчихи отчётливо читалось: «Ущипните меня, я сплю».

— Так ведь… — начала она. — Побойтесь Бога, Аркадий Петрович. Еще и полдень не наступил, а вы уже…

— И то верно, — согласился я покладисто. — Припозднился. У меня, знаете, имеются некоторые привычки. В Петербурге в это время уже с балов возвращался. Опрокину настоечки или вина какого, а потом сразу спать.

Со стороны графа раздался характерный звук, будто кто-то втянул воздух сквозь сжатые зубы. Я покосился на батюшку. Пётр Николаевич в своём кресле окаменел до состояния надгробного памятника, однако пока молчал. Не потому что ему нечего сказать. Слова у графа, как раз судя по заострившимся скулам, имелись. Только сплошь матерные и неприличные.

Сенька, надо отдать ему должное, соображал быстро. Знал, что барин затеял очередную дурь, и решил — выхода нет, придётся подыгрывать.

— Дык нету наливки, ваше сиятельство! — бодро соврал он. — Вся вышла!

— Как это вышла? — искренне огорчился я. — Куда вышла?

— Дык… выпили-с.

— Кто выпил? — Моё возмущение было настолько правдоподобным, что сам поверил.

Сенька завис. В его вихрастой голове стремительно перебирались варианты, и ни один не вёл к хорошему концу.

— Дык… вы и выпили, — нашёлся он наконец. — Намедни.

Молодец, паршивец. Выкрутился и заодно подкинул уголька в мой костёр. Из слуги вышел бы недурной помощник в переговорах.

— А, ну коли так, тогда ладно, — милостиво кивнул я, затем повернулся к гостям с самой дружелюбной улыбкой. — Прошу простить. Хозяйство запущено. Даже выпить нечего.

Сваха моргнула несколько раз, потом, видимо, поняла: если сейчас же что-то не сделать, всё сватовство полетит к чёртовой матери. Набрала воздуха в грудь и кинулась спасать положение с отвагой солдата, бросающегося на амбразуру.

— Ах, да что ж вы, ваше сиятельство, о пустяках! — залебезила она. — Вы лучше на Варвару Гордеевну поглядите! Экая красавица у нас, а? Всем хороша! И по хозяйству мастерица, и вышивает, и по-французски разумеет…

— По-французски? — оживился я. — Это славно. Хоть будет с кем в карты по-человечески поиграть. А то в Петербурге, представьте себе, что не игрок, то сволочь редкостная. Всё время проигрывал. Ни чести у людей, ни совести.

Сваха запнулась. Связь между французским языком и картами явно не укладывалась в её представлении о беседе.

А вот Варвара Гордеевна впервые за всё время соизволила открыть рот.

— Фи, карты, — протянула она томно, разглядывая свой веер. — Какая пошлость. Маменька, здесь ужасно душно. И мухи.

У Аграфены Кондратьевны как-то слишком нервно дёрнулось лицо.

— Варенька, душенька… — начала она.

— И чай отчего-то холодный, — продолжила девица, не удостоив мать взглядом. — Вы разве не чувствуете? Совершенно холодный чай. За такое прислугу на конюшню отправлять надобно. — Взгляд невесты скользнул по Сеньке, по Марусе. — Выдрать. Непременно.

Маруся, стоявшая у стены с подносом, сделала пару маленьких шажочков к двери. Упёрлась в Арсения, который загораживал проход, и снова замерла. Но уже настороженно.

Если верить Сенькиным рассказам, Вельяминовы крепостных не драли. Только в самом критическом случае, когда иного выхода нет. Однако слуга уверял, он такого не припомнит. Мол, сам граф человеком всегда был вспыльчивым, но справедливым. Батюшка его, то бишь мой дед, говорят, тоже. Это Арсений мне вчера перед сном мимоходом поведал.

Я с лёгким удивлением покосился на невесту. Решать судьбу прислуги в чужом доме, да ещё в первый визит, — это для юной барышни странное поведение. Даже для избалованной купеческой дочки.

Однако анализировать поведение Варвары Гордеевны было некогда, требовалось закрепить свой собственный успех.

— Прислугу — это правильно, — одобрил я. — Прислугу надо драть. Вот у нас, к примеру, порядок: за холодный чай — розги, за тёплый — тоже розги, чтоб не расслаблялись. Верно, батюшка?

Граф не ответил. Он смотрел на меня так, что, будь у него под рукой что-нибудь тяжелее взгляда, вчерашняя история с чернильницей показалась бы детской шалостью.

Однако, что интересно, стоило мне согласиться насчёт наказания, невеста моя отчего-то зыркнула на меня с такой злостью, будто я предложил выдрать не прислугу, а конкретно саму Варвару Гордеевну. Очень странная девица. Требует — выдерите, а потом осуждает.

— Ах, какой вы шутник, Аркадий Петрович! — залилась искусственным смехом сваха. Она изо всех сил пыталась спасти положение. Что в принципе было невозможно. Проще удержать на плаву «Титаник». — Ох, уморили! Аграфена Кондратьевна, каков жених-то, а? Весельчак!

Купчиха выдавила очень натянутую улыбку.

— Весёлый, да, — согласилась она. — Молодость.

— Молодость! — подхватил я с энтузиазмом. — Именно что молодость. Пока молод — надо жить. В карты играть, вино пить, по цыганам ездить. Верно рассуждаю, Аграфена Кондратьевна?

— Ну-у… — протянула будущая родственница, окончательно растерявшись.

Учить графского сына жизни — вроде как дурной тон. Спорить — тоже такое себе перспектива. Но и согласиться с подобным высказыванием — весьма странно.

— Вот о чём и говорю! — затряс я башкой со счастливой улыбкой. — Мужчина должен вести определённый образ жизни. Нам, так сказать, по праву рождения это дано. Женщина, конечно, дело другое. У неё доля куда проще. Сиди себе, вышивай да детишек супругу обеспечивай.

Тётушка, до сих пор хранившая осуждающее молчание, не выдержала.

— В наше время, — сообщила она в пространство ядовитым голосом, — молодые люди сперва службу служили, а после уж про детишек рассуждали. Нынче, гляжу, порядок обратный.

— Клавдия Силишна! — шёпотом ужаснулась купчиха.

— А что я? — С невинным видом округлила глаза тётушка. — Я ничего. Я молчу.

Клавдия Силишна… Стало быть, сестра Гордея Силыча, купцу родная кровь, старая дева при богатом брате. Такие обычно злы на весь свет за собственную неустроенную жизнь и оттого особенно наблюдательны.

Учтём. Может пригодиться.

Меж тем дело шло недурно. Купчиха нервничала, тётка желчилась, сваха потела, отрабатывая своё жалованье. Оставалось поднажать.

Я потянулся к столу, взял пряник, откусил, прожевал и заговорил с набитым ртом:

— А вы, Аграфена Кондратьевна, не волнуйтесь насчёт приданого. Я человек не жадный. Мне много не надо. Тысяч сорок для начала, чтоб долги закрыть, а там поглядим.

Пряник, надо признать, оказался чёрствый.

Купчиха медленно поставила чашку на блюдце. Руки у неё чуть подрагивали.

Про приданое до свадьбы, до сговора, при первом знакомстве, вслух, с набитым ртом — так не говорят даже в купеческой среде, где деньги считать не стесняются. Есть вещи, которые обсуждают отцы, наедине, за закрытыми дверями, а не жених за чаем.

— О приданом, — медленно произнесла Аграфена Кондратьевна, — уж мой Гордей Силыч с его сиятельством потолкуют. Не наше это с вами дело, Аркадий Петрович.

— Как же не наше, — удивился я. — Очень даже наше. Мне ж на эти деньги жить.

Лицо свахи исказилось настоящим отчаянием. Она открыла рот, собираясь в очередной раз повернуть разговор в правильное русло, но не успела.

Варвара Гордеевна громко вздохнула. Тяжко, страдальчески, на всю гостиную, будто её заставляли слушать нечто невыносимо скучное.

— Маменька, — произнесла она, — я, кажется, утомилась. Здесь духота, чай холодный, разговоры про деньги. Мне дурно. Я, право, не создана для таких мест.

Купчиха повернулась к дочери буквально всем своим крепким телом. Взгляд у неё сделался уже не просто растерянный, а очень несчастный. Аграфена Кондратьевна смотрела на родное дитя так, будто видит её впервые и категорически не узнаёт.

— Варенька, — процедила купчиха сквозь зубы, — ты нынче сама на себя не похожа. Что с тобой, душа моя?

— Отчего же, маменька? — Невеста вскинула веер и начала обмахиваться им так активно, что в гостиной засквозило. — Я всегда такая.

— Не всегда, — вякнула тётушка. — Ты, Варвара, отродясь такой не была. Видать, огорчилась сильно, голубка наша.

Я откинулся в кресле, задумчиво пережёвывая чёртов пряник. Хоть бы зубы не обломать.

Конкретно сейчас меня не столько удивило поведение девицы, сколько реакция её близких. Она, эта реакция, была максимально искренней. Выходит, Варвара Гордеевна в другие дни не такая стервозная дура, как сейчас?

Занятно.

Очень, знаете ли, занятно.

И только сваха упорно пыталась спасти этот тонущий корабль. Она поняла, что разговор о деньгах надо срочно душить в зародыше, пока он не задушил всё сватовство целиком.

— А земли-то у вас, ваше сиятельство, богатые! — зачастила женщина в розовом, обращаясь к графу и ко всем разом. — Мы как ехали, я гляжу — поля, поля! Красота! Урожай, поди, знатный в этом годе будет?

Граф шевельнул бровью. Отвечать он явно не собирался, но сваха и не ждала ответа, ей важно было, чтобы в комнате звучали любые фразы, лишь бы не про приданое.

— Земли добрые, — со знанием дела подтвердила Аграфена Кондратьевна.

Купчиха, кажется, тоже обрадовалась возможности соскочить с неприятной темы. Она приосанилась, поправила шаль и заговорила уже спокойнее, с явным удовольствием человека, который наконец-то оказался в области, где кое-что понимает.

— Гордей Силыч мой сказывал. А он в землях-то разбирается, слава богу. Гордей Силыч ежели скажет — так оно и есть. У него на это глаз намётан. Сказывал, земля тут хорошая, и по реке удобно, и к дороге близко. Даже эту… как её… — Аграфена Кондратьевна закатила глаза, вспоминая, о чём там говорил её супруг. — Пустошь вашу у оврага поминал. Хотя чего поминать? Там-то земля никудышная, будто горелая вся, мужики и те её сторонятся.

Внешне я оставался всё так же расслаблен, но после слов купчихи на самом деле сделал стойку. Мысленно, конечно.

Есть такая профессиональная болезнь, когда слушаешь чужие разговоры не ушами, а какой-то отдельной частью мозга. Она, эта часть, пропускает мимо девяносто девять фраз из ста, но на сотой вдруг просыпается и говорит: стоп, а ну-ка ещё раз.

Сейчас была именно такая ситуация. И вот что меня зацепило.

Имеется купец первой гильдии. Одна штука. Денег у него что у дурака фантиков. Ладно ему нужен титул Вельяминовых, это понятно. Интерес к плодородной земле тоже вполне логичен. Но… с какого перепугу он вёл разговоры о какой-то выгоревшей пустоши? А ведь вёл, если купчиха слышала. И явно это обсуждалось в каком-то контексте. Просто Аграфена Кондратьевна не уловила суть, только поверхностно запомнила.

Ответов у меня имелось ровно два.

Первый — просто болтовня. Мало ли что человек говорит за ужином. Приглядывает и приглядывает, земля рядом, родственник будущий.

Второй — что-то в этой никудышной по местным меркам земле есть интересное. Что? Глина под кирпич? Ну, допустим. Известняк, камень? Тоже вариант. Торф? Чёрт его знает. Не силен я в географии, понятия не имею, чем богата Тульская губерния.

Одно знаю точно.

Когда человек с деньгами говорит об активе, который все вокруг считают мусором, — значит, он обладает информацией, которой нет у остальных. Всегда. Без исключений.

Удивительно знакомая ситуация.

Сделал в голове пометку выяснить насчет пустоши, затем вернулся к насущным делам. Они требовали завершения.

Пора было ставить точку.

— Земля, она конечно, имеется, — сказал я задумчиво, разглядывая последний кусок чёрствого пряника в собственной руке. — Земля — это хорошо. Только земля, Аграфена Кондратьевна, сама себя не кормит. Вы-то, полагаю, в курсе, в каком мы положении?

Купчиха снова напряглась.

— Ну… слыхали кое-что… — неуверенно ответила она.

— Слыхали, — покивал я. — Конечно, слыхали. Тут все всё слыхали. Так, чтоб недомолвок не осталось, прямо скажу. Дела у нас скверные. Имение в долгах, заложено, того и гляди с торгов пойдёт. Вот прямо со всеми этими добрыми землями и никудышными пустошами.

Сваха издала тихий полузадушенный звук.

— Аркадий Петрович… — предостерегающе начал граф.

Он впервые за всё время этой встречи сказал хоть что-то. Голос у Петра Николаевича был такой, что Сенька и Маруся на этот раз одновременно сделали два небольших шага к выходу.

— А что такого, батюшка? — Я развёл руками с самым простодушным видом. — Люди нам дочь отдают. Имеют право знать, за кого. — Снова повернулся к купчихе. — А довёл нас до такого, между прочим, я. Прокутил родовое имение. Всё как есть спустил — карты, вино, женщины всякие. Так батюшка говорит, а батюшке виднее. Хотя…

Я демонстративно осёкся. Слово «хотя» повисло в воздухе, как капля на краю стакана. Помолчал пару секунд.

— Хотя это уже дела семейные, — закончил, наконец, мысль и сунул остатки пряника в рот.

Пётр Николаевич сидел неподвижно. С его лица сначала сошла вся краска, а потом прилила обратно, тёмной, нехорошей волной. Жила на виске вздулась так же, как вчера в кабинете. Пальцы вцепились в подлокотники кресла.

Хм… кажется, я немного переборщил…

Аграфена Кондратьевна вдруг резко выдохнула и поднялась с дивана. Как баржа, решившая наконец отчалить. Шаль сползла с одного плеча, купчиха поправила её резким движением.

— Нет, — сказала она. — Нет, вы уж простите великодушно, ваше сиятельство. Это уж совсем никуда не годится.

— Аграфена Кондратьевна, голубушка! — взвилась сваха. — Да что вы, да мы ж только…

— Помолчи, Степанида.

Голос у купчихи вдруг сделался твёрдый, хозяйский. Сразу стало понятно, чья она жена и почему дом у Бутримовых, надо думать, держится крепко.

— Я, ваше сиятельство, — обратилась Аграфена Кондратьевна к графу, — к вам со всем почтением. И к фамилии вашей со всем уважением. Но дочь у меня одна. И отдавать её вот за… — Купчиха запнулась, подбирая слово, которое не было бы прямым оскорблением. Не подобрала. — За это — не стану. Пущай Гордей Силыч сам решает. Последнее слово за ним, конечно. Но с меня, знаете, достаточно.

— Маменька, — немедленно подхватила Варвара Гордеевна, вскакивая с дивана с такой готовностью, что я невольно заподозрил в девице отсутствие малейшего стремления замуж. Причём не сиюминутного, а вообще в принципе. — Маменька, и правда, поедемте. Мне здесь душно. Мне дурно. Я же говорила.

Дальше всё завертелось каруселью.

Сваха металась между купчихой и графом. Причитала, всплёскивала руками и клялась, что всё ещё можно поправить. Тётушка Клавдия Силишна поднялась со скорбным лицом человека, который с самого начала знал, чем это кончится. Сенька метнулся за дверь — предупредить кучера, что барыни уезжают. Варвара Гордеевна чуть ли не рысцой рванула вслед за ним. Боялась, вдруг маменька передумает. Зря. Купчиха была настроена решительно.

Но, хочу сказать, надо отдать должное графу. Он спокойно поднялся, ни слова не сказав в оправдание или в противовес. Проводил гостей до дверей гостиной, как положено хозяину. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Он даже произнёс что-то вежливое, мол, рад был видеть, и просил кланяться Гордею Силычу.

Выдержка у старика железная, это факт.

Я тоже поднялся и раскланялся со всей возможной любезностью, чем, кажется, добил Аграфену Кондратьевну окончательно.

Процессия выкатилась в сени, оттуда на крыльцо, с крыльца во двор.

Я подошёл к окну гостиной, отодвинул выгоревшую занавеску.

Во дворе стояла добротная и весьма приличная коляска. Не тарантас наш убогий, а почти настоящая карета, только открытая. Запряжена в неё была пара шикарных гнедых. Лошади выглядели так, что хоть прямо сейчас выставляй напоказ. Рядом топтался кучер в новом армяке.

Бутримовское семейство спускалось по ступеням. Купчиха шла впереди, прямая и оскорблённая, сваха семенила следом, что-то тараторя ей в спину. Тётушка плыла с видом королевы, которая вообще не понимает, как здесь оказалась. Варвара Гордеевна уже сидела в коляске. Скорость, с которой невеста хотела покинуть имение, впечатляла.

И тут пришла расплата. За моей спиной раздался голос графа. Тихий, ровный.

— Пошёл вон отсюда, — сказал Пётр Николаевич.

Я обернулся.

В комнате не было больше никого. Вся прислуга, предчувствуя катастрофу, разбежалась по комнатам.

— Слушайте, папенька, — я старался говорить спокойно. — Ведь сказано вам вчера было, приготовьте документы. Дайте мне их изучить. Слово даю, что разыщу выход, как вытащить нас из долговой ямы. Но…

Я выдержал паузу, при этом смотрел исключительно Петру Николаевичу в глаза. Затем продолжил:

— Вы мне не поверили. Решили, что Аркашка дурачок несёт какую-то ересь. А это не ересь. У меня теперь имеется кое-какой опыт. Однако у вас уже готов свой план спасения. Вы решили женить меня на какой-то купеческой дуре, которая только веером машет как ненормальная и мухи ей мерещатся.

И вот тут графа прорвало. Всё, что он держал в себе последний час, выплеснулось наружу.

Взрыв получился такой, что я, признаться, даже отступил на полшага.

Что именно граф кричал, пересказывать не стану. Не знал, что российский дворянин знает такие выражения. Хотя… военная служба, думаю, многому его научила.

Половина слов была бранная. Смысл сводился к тому, что у него не сын, а позорище рода, что он при чужих людях выставил отца идиотом, что погубил последнюю надежду на спасение и что лучше б ему, графу Вельяминову, было остаться бездетным.

Потом, недолго думая, его сиятельство схватил со стола розетку с остатками варенья и грохнул её о пол. Звук вышел звонкий, задорный. Странная у папеньки тяга портить наше добро.

А окно, между прочим, было открыто. Май на дворе, духота.

Все, кто как раз собирался усаживаться в коляску, стали свидетелями графского гнева.

Аграфена Кондратьевна, уже занёсшая ногу на подножку, так и замерла. Сваха повернула голову к окнам. Тётушка перекрестилась. Кучер деликатно отвернулся, но уши у него, я заметил, буквально шевелились от напряжения. Боялся упустить что-нибудь интересное.

Да уж… всё-таки слухи про семейство Вельяминовых сегодня покатятся по всей губернии. Как отец родного сына поносил бранными словами.

В тот момент подумал: да и чёрт с ним. Волновали другие проблемы. Просто я не знал, какие события свалятся на мою голову в ближайшие дни.