Глава 9 · Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир

Дверь за графом захлопнулась так, что в окне жалобно зазвенело стекло. Окна мы ещё не побили, но такими темпами и до них скоро очередь дойдёт. Папеньке срочно надо что-то попить от нервов.

Последнее, что Пётр Николаевич сообщил мне перед уходом, звучало примерно так: женишься как миленький, а ежели вздумаешь кочевряжиться — лишу титула и пойдёшь по миру голодранцем, куда тебе и дорога.

Я остался стоять посреди гостиной, разглядывая осколки розетки и лужицу варенья на полу.

Итак. Лишит титула.

В прошлой жизни на подобную угрозу я бы отреагировал мгновенно. За все года работы с кредиторами наслушался этих угроз столько, что мог сортировать на слух, не задумываясь. «Я тебя посажу» — пустое, сажает суд, а не конкретный человек. «Я тебя безо всего отставлю» — интересно, как. Нужно изучить ресурсы противника. «Сдохнешь, тварь» — вот это уже серьёзно, следует призадуматься.

Любая угроза — это просто заявка на действие. И первое, что надо сделать, — проверить, может ли заявитель её исполнить. Пока не проверил, ты не знаешь, страшно тебе или нет.

В той ситуации, которая сложилась сейчас, я понятия не имел, как работает законодательство Российской империи.

Способен ли граф лишить сына титула? Да чёрт его знает. Звучит как полная чушь — титул ведь жалует государь, а не папенька за завтраком. С другой стороны, кто их разберёт, этих дворян в тысяча восемьсот двадцать седьмом году. Может, тут отцовская власть такая, что он меня и в солдаты сдаст легко, и в монастырь отправит, и будущего лишит одним росчерком пера.

Незнание закона не освобождает от ответственности. Зато прекрасно лишает возможности торговаться.

То есть для начала надо разобраться, что не могу я и чего может папенька. Однако эти вопросы явно нужно задавать не в имении и не крепостным. Тут требуется человек сведущий. А такого ещё поди найди, когда ни черта не соображаешь в реалиях настоящего времени.

В общем, сделал дополнительную пометочку в плане насущных дел.

Прежде чем у меня разыщется источник информации, единственное, что реально провернуть сейчас, — оценить активы. Особенно после высказываний купчихи. Есть ощущение, Гордея Силыча и его семейство интересует не только титул. Больно он много говорил о земле Вельяминовых. Так много, что даже супруга запомнила. А женщины здесь в дела особо не лезут. Значит, купец талдычил о владениях графа не один раз.

Я выглянул в окно, пытаясь обнаружить признаки присутствия Арсения. Прислуга, напуганная графским гневом, разбежалась по двору как курицы, которым собрались рубить головы.

— Сенька! Сенька, зараза такая! Сюда бегом! — рявкнул во весь голос.

Слуга нарисовался мгновенно. Похоже, всё это время прятался где-то поблизости — то ли подслушивал, то ли караулил на случай, если барину понадобится помощь.

— Тут, Аркадий Петрович.

— Собирайся. Едем, — распорядился я.

Сенька растерянно моргнул.

— Куда едем, барин? Неужто обратно в Петербург?

Он маленькими шажочками подошёл ближе, а потом тихонечко добавил:

— Ваше сиятельство, не перечили бы вы батюшке. Ведь как есть наследства лишит. Девица-то вроде не так плоха…

Я с удивлением посмотрел на слугу. Он, похоже, искренне переживал за моё будущее и так же искренне не видел причины, мешающей женитьбе.

В принципе, наверное, логика местных мне даже понятна. У каждого сына и дочери есть долг. Все эти долги привязаны к продолжению рода, к прославлению фамилии. Прославление, конечно, больше по мужской части. Служба отечеству, благо империи и всё такое. О свободе личности и праве на самоопределение тут говорить крайне неуместно. Реально сочтут за сумасшедшего.

Вопрос в том, что мне так-то годков под сраку лет. Пятьдесят пять, если быть точнее. То, что по идиотскому выверту судьбы я оказался в двадцатилетнем теле, данного факта никак не отменяет. Совершенно не собираюсь плясать под дудку графа, который ухитрился натворить дел с имением, а теперь всё валит на сына и планирует свои же косяки прикрыть женитьбой графёнка.

Варвара Гордеевна не так плоха, Сенька прав. Но мне пока вообще никакая жена не нужна. Ни хорошая, ни дурная.

— Сенька, ты бы помолчал со своими советами. — Я окинул слугу недовольным взглядом, развернулся и двинул к выходу из гостиной. — Делом лучше займёмся. Переодеться надо, привести себя в божеский вид. Потом отправимся имение смотреть. Хочу понять, что у нас есть и в каком оно нынче виде.

— Дык… чего смотреть-то? — Слуга поплёлся следом за мной, выглядел он явно растерянным. — Оно ж всё на месте. Никуда не делось.

— Вот и проверим, — категорично резюмировал я и промаршировал к лестнице.

Сенька соответственно тоже, шаг в шаг.

Поднялись на второй этаж в комнату.

Одевался я сам, по крайней мере пытался, слуга просто подавал нужные вещи. От удавки, которую они в этом времени за каким-то чёртом вяжут бантом на шею, сразу отказался. Чай не на бал собираемся. Надел сорочку, жилет, идиотские штаны, сюртук и сапоги. Вчерашнее, в чём «радовал» гостей, велел отправить в стирку.

Всё это время Сенька топтался рядом и косился на меня с опасением.

— Аркадий Петрович, простите дурака неразумного, — не выдержал он. — Вы говорите, угодья смотреть, так видали их не раз. Вы в дела хозяйственные особо не вникали, только на охоту несколько раз выезжали. Потом, как случайно чуть гостей не постреляли вместо кабана, батюшка граф от ентих развлечений отказался. Но… Куды ехать-то? Надобно представление иметь. Может, еды с собой прихватить?

Мои пальцы с трудом припихнули последнюю пуговицу в петельку. Это заняло как раз те пару секунд, которые требовались, чтобы придумать подходящий ответ.

Слуга несомненно прав в своём недоумении. Барчук родился и вырос на этой земле. Чего он там не видел? За полгода, опять же, мало что изменилось. Ехать смотреть на собственные угодья ему так же странно, как мне в прошлой жизни было бы странно осматривать собственную квартиру на предмет понимания, что в ней есть.

Кроме того, Аркашка отродясь не интересовался хозяйственными делами. А тут вдруг в нём проснулся рачительный помещик. Выглядит подозрительно.

В итоге объяснять Сеньке ничего не стал. В этом огромный плюс дворянского положения. Хоть на голове стой, слуги любую дурь примут как данность. Мало ли что за блажь барину в башку стукнула.

— Сенька, последний раз говорю, уйми своё любопытство. Вопросы тут задаю я, — ответил слуге, одёргивая сюртук. — Куда ехать, разберёмся в процессе. Вели Тимофею, пусть запрягает тарантас. Но прежде… Расскажи-ка мне, где наш управляющий? Беседовать с ним желаю.

Об управляющем говорил достаточно уверенно, потому что даже при своём очень скромном знании истории чётко понимал — ни один дворянин не станет вести финансовые дела сам. Ему по статусу не положено. Значит, у Вельяминовых просто обязан быть какой-нибудь ушлый тип, который занимается поместьем и землями.

— Какой управляющий? — бестолково вытаращился на меня Арсений.

— Наш. У нас же есть управляющий?

— А… дык вы ж не знаете, барин, — закивал Арсений, потом тяжело вздохнул и добавил: — Пров Матвеича нынче с нами нету.

Я уже двигался к выходу из комнаты, но после такого заявления резко остановился и посмотрел на слугу, семенившего сзади. Этого ещё не хватало. Папенька слишком горяч на расправу, неужели грохнул своего финансиста?

— Куда делся? — строго спросил я.

— Дык выгнали. — Сенька понизил голос и оглянулся по сторонам, хотя в комнате, кроме нас, не было ни души. — Батюшка ваш его и выгнал. Осерчал страшно.

Вот оно как.

— Давно?

Сенька зашевелил губами, подсчитывая.

— Дык… перед Пасхой ещё. Или сразу опосля, не знаю точно. Недавно, в общем. Мы-то с вами тогда в Петербурге были, это мне вчерась Агафья рассказала.

— Хм… За что выгнал?

— Дык воровал, вроде, — охотно сообщил Сенька. — Токма енто не новость. Все знали, что воровал. Помаленьку, по-божески. Так ведь оно все управляющие воруют, барин, на том свет стоит.

Логично. Через двести лет точно такая же история будет. Все воруют понемногу.

— А коли по-божески, чего ж батюшка вдруг осерчал? — поинтересовался я.

Сенька открыл рот. И закрыл.

Потом посмотрел на меня как-то по-новому — будто до него только сейчас дошло, что вопрос, в общем-то говоря, толковый.

— Дык… — протянул он озадаченно. — А и правда. Столько лет терпел, а тут вдруг… Не знаю, Аркадий Петрович. Сказывали, граф его за грудки таскал. Кричал. Мол, я тебя, скотина, в острог посажу. Агафья-то слыхала, она вам лучше расскажет.

— Спрошу, — кивнул я. — А живёт он где?

— Дык тут и живёт. В Пронино, вёрст восемь отсюда, у него там домишко и землица малая. Запамятовали опять? Он же вольный, Пров Матвеич, из отпущенных. — Сенька вдруг воодушевился. — А вам он на что, барин? Вы ежели недоимку с него стрясти хотите, так это правильно! Он, сволочь, поди, наворовал…

— Не хочу с него ничего трясти, — отмахнулся я и вышел в коридор. — И прекращай уже «дыкать». Что ни слово, то «дык». Ты хоть и крепостной, но находишься при барине. Старайся соответствовать.

Сенька семенил следом, ухитряясь при этом так выглядывать из-за моей спины, чтобы преданно смотреть в глаза. Это поди ещё извернись.

— Дык… Ой… — Он осёкся, но тут же продолжил: — А чего тогда, барин? Пошто он вам?

— Поговорить хочу. Задать несколько вопросов.

Сенька вытаращился на меня с откровенным изумлением. Видимо, к разговорам с теми, кто ниже по статусу, Аркашка прежде тоже не тяготел. Однако спрашивать Арсений больше ничего не стал. Побоялся, вдруг удивительное добродушие барина, который второй день подряд ведёт себя со слугой по-человечески, может внезапно закончиться.

Я, пока спускался по лестнице, думал о возможной встрече с управляющим. Вот с кем-кем, а с ним точно надо побеседовать. Воровал он или нет, но все финансовые потоки шли через ручонки этого Пров Матвеича. Другой вопрос, что до него надо сначала добраться. Восемь вёрст. Часа полтора на нашем драндулете пилить…

Поехать сегодня?

Прикинул и решил — нет. Сначала надо посмотреть хозяйство своими глазами, чтобы разговаривать с Провом не вслепую. Требуется чёткое понимание активов. Потом разговоры. Всегда в таком порядке.

— Завтра съездим, — сказал я. — С утра.

Спустился с последней ступени. Остановился. Сенька тут же заплясал рядом.

— Хватит уже мне в глазки заглядывать, — одёрнул я его. — Сказал же — беги к Тимофею. Чем быстрее выедем, тем быстрее вернёмся.

Арсений затряс башкой, соглашаясь с таким потрясающе мудрым заявлением, и рысью рванул вперёд на поиски кучера.

Я задержался в доме. Постоял, послушал. Интересовал конкретно батюшка. Где он есть и чем занимается. Старик мне достался крайне активный, полный энтузиазма. Пока буду отсутствовать, может ещё какую-нибудь чушь похлеще женитьбы придумать.

Во всех комнатах стояла тишина. Будто и нет никого. Значит, либо снова спрятался в кабинете, либо удалился в свои покои, чтобы словить дзен после выступления сыночка. Ну и хорошо. Лишь бы никакой суеты не наводил.

Тарантас подали достаточно быстро, минут через десять. Тимофей сидел на облучке всё с той же каменной физиономией. Этому, мне кажется, вообще на всё плевать. Сказали ехать — поедет. Сказали стоять — замрёт до следующего распоряжения.

Я сел на лавку. Сенька устроился рядом. За это время слуга успел не только подсуетиться насчёт транспорта, но и метнуться в кухню. Теперь он прижимал к груди узелок с харчами, собранный Агафьей. Судя по объёму узелка, бабка искренне полагала, что барин отправляется в кругосветное путешествие.

— Куда прикажете, Аркадий Петрович? — подал голос Тимофей.

Вот тут я слегка завис.

Действительно, куда? Не знаю ни границ имения, ни дорог, ни где что находится. Спрашивать напрямую нельзя, снова будет выглядеть подозрительно.

— Вези по угодьям, — велел я максимально барственно. — Всё показывай, по порядку. Поля, деревни, что там ещё есть. Хочу поглядеть, до чего моё наследство довели, пока меня не было.

Формулировка вышла удачная. С одной стороны максимально размытая, с другой — в достаточной мере точная.

— Чудны дела твои, господи, — тихо шепнул Сенька и перекрестился.

Так понимаю, это была реакция слуги на внезапно проснувшуюся хозяйственность барчука.

Тимофей, в отличие от Арсения, совершенно не удивился. Он молча кивнул, тронул вожжи, и мы покатили со двора.

Снова проехали по Столпову, выбрались за околицу.

Следом за деревней потянулись поля. Теперь я смотрел на них не как на живописный пейзаж, а как на базу собственного благополучия.

Первое, что бросилось в глаза, — земля. В смысле, не как факт, что она есть, а её состояние. Даже я, дилетант, у которого весь опыт сельского хозяйства ограничивался минимальным пониманием «растёт — хорошо, не растёт — плохо», сразу сообразил, что у Вельяминовых зашибись как всё растёт.

В графских владениях был чернозём. Жирный, тяжёлый, чёрный на изломе. Такую землю в средней полосе ещё поискать надо. Возможно, дело в том, что угодья находятся уже ближе к южной границе губернии, не знаю. Но выглядело всё весьма обнадёживающе.

Поля лежали одно за другим, и все разные. На одном росла рожь — высокая, по пояс, зелёная, ещё не тронутая желтизной. Она уже выкинула колос и ходила волнами от ветра. Дальше тянулось другое поле, там всходы поднялись едва по колено, ровными рядами. Овёс, надо думать, или ячмень. А за ним — чёрная пашня, по которой двигались мужики с сохами, поднимали землю под будущий сев.

Я велел остановиться, слез, присел на корточки у края пашни, взял ком, размял.

— Родит хорошо? — не оборачиваясь, спросил Тимофея и Сеньку одновременно.

— Дык добрая земля, — отозвался кучер с облучка. — Худого не скажешь.

Я выпрямился, отряхнул руки, оглядел поле — теперь уже внимательно, от края до края.

И вот что интересно. Заброшенных клиньев не было. Вообще ни одного. Всё вспахано, всё в работе.

Любопытно…

Ладно. Землю посмотрел. Теперь надо понять масштаб.

Тут возникала проблема. Спросить прямо — «Сенька, сколько у нас земли?» — нельзя. Такое даже отбитый на всю голову барчук знать обязан. Одно дело забыть, что было позавчера в трактире, совсем другое — не помнить, чем владеет твоя семья.

Я снова забрался в тарантас, устроился поудобнее. Тимофей дёрнул вожжи, и мы покатили вперёд. Минут через пять я сообщил в пространство, будто говорю сам с собой:

— Хорошо тут. Спокойно.

Сенька немедленно закивал.

— Дык ясное дело. У батюшки вашего земля лучше, чем у многих. Всегда такое было.

— В Петербурге совсем иначе, — продолжил я мечтательно. — Народ, суета, шум. А тут простор. Поля вон до самого горизонта. — Повернулся к слуге. — Кстати. Вон до того леса — ещё наше или уже чужое?

Вопрос был безопасный. Точные границы владений — штука, которую можно и подзабыть, особенно если вообще делами семьи никогда не интересовался. Аркашка, как уже выяснилось, подобными знаниями голову не отягощал. То есть насчёт общего объёма наследства по-любому был в курсе, но вот «от сих до сих» — вряд ли изучал.

— Дык наше, барин! — оживился Сенька, обрадованный возможностью быть полезным. — Наше до самого леса. И лес наш был.

— Был?

— Продали лес-то. — Слуга вздохнул с таким видом, будто это была лично его трагедия. — Агафья сказывала, в конце зимы и продали.

Я задумчиво нахмурился, вспоминая, что кричал граф при нашей первой встрече в кабинете. Ну да… Про лес что-то было. Верно.

— Кому продали, Агафья не говорила? — поинтересовался я у слуги.

— Дык Бутримову. Гордею Силычу.

Внутри тревожно тренькнул звоночек.

— Бутримову? — переспросил на всякий случай. — Не путаешь ничего?

— Ему, ему. — Сенька закивал. — Он же у нас первый покупатель на всё. У кого деньги, тот и берёт. — Слуга пожал плечами с философским смирением человека, который сам находится в крепостных. — Он и луга взял, заливные, что вдоль реки. Тоже нашими были. Вы неужто запамятовали? Прошлым годом купил. Так опосля этого и начал себя вашим соседом называть.

Значит, вот оно что…

Сначала купчина приобрёл луга Вельяминовых, потом лес. Теперь вознамерился выдать дочку за графёнка. Какая интересная закономерность, однако…

— Что-то многовато купца Бутримова в нашей жизни… — задумчиво произнёс я вслух. — Так, глядишь, вместо женитьбы он и наше имение купит.

Перспектива, кстати, начала казаться мне вполне реальной. А ну если этот разудалый купец возьмёт и выкупит папенькины векселя. Или что там Пётр Николаевич понавыписывал. Обидится за доченьку — и всё. Будем мы потом в ногах у него валяться, просить, чтобы на улицу не выгонял.

Слуга уставился на меня с искренним недоумением.

— Дык как же он купит, барин? — Сенька даже головой помотал, удивляясь глупости вопроса. — Гордей Силыч купец. Ему не положено крепостных. А имение это без малого село да две деревни. Токма в Столпове почитай несколько сотен душ. Не-е-е-е… Енто он не могёт.

— Да знаю, Сенька, знаю, — с лёгким раздражением отмахнулся я. — Сказал для красного словца.

На самом деле, конечно, ни черта я не знал. Сенька мне сейчас новую информацию выдал. Но стало, надо признать, гораздо спокойнее.

Выходит, купчина, сколько бы денег у него ни водилось, крестьянами владеть не может. А вот если его дочка станет графиней, тогда история поворачивается другим боком.

Ну, ну… теперь вполне понятна причина, почему Бутримов так жаждет породниться с Вельяминовыми. Дело не только в титуле. Тут ещё экономический интерес имеется.

Я вдруг очень остро пожалел, что вчера не потрудился как следует расспросить папеньку. Вместо того чтобы табуретом размахивать.

— Барин? — забеспокоился Сенька. — Вы чего примолкли? Худо вам?

— Нормально. Думаю.

— А-а. — Слуга успокоился. — Это бывает.

Мы ехали ещё с полчаса. Дорога пошла под уклон, потянуло сыростью и тиной, и вскоре между кустами блеснула вода.

— Река, барин, — сообщил Тимофей.

Дон в этих местах был ещё молодой, неширокий — не та могучая вода, которая начинается ниже по течению. Метров пятьдесят, если на глаз. Но река настоящая, живая, с песчаными отмелями и ивняком по берегам.

Я снова велел остановиться, вылез.

Обнаружился один любопытный факт. Дорога здесь шла не только прямо, вдоль реки, её ответвление уходило в воду. Колея спускалась по пологому съезду, ныряла в реку и выныривала на той стороне, теряясь дальше в полях.

— Брод? — спросил коротко.

— Он самый, ваше сиятельство, — подтвердил Тимофей с облучка. — По летней воде, кады жара стоит, коню по брюхо будет. Весной, по большой, не пройти, ждать надо. Шибко разливается.

— И что, единственный тут такой?

— Единственный в округе, барин. — Кучер мотнул головой вверх по течению. — Там берега крутые, туда не сунешься. А ежли вниз — топко, телега увязнет по самые оси. Другой брод есть, но до него вёрст двадцать ехать, ближе к мосту

— То есть все здешние и кто поблизости ездят через нас? — уточнил я, переваривая информацию.

— Все, барин. И наши, и чужие.

Я прошёлся по берегу.

Чисто на первый взгляд сторонний человек не поймёт ценность этого места. Река и река, красиво, утки плавают. А дело-то гораздо серьёзнее.

На всю округу — одно-единственное место, где к воде можно нормально подъехать. Не продраться сквозь кусты, не сползти с обрыва, а именно подъехать телегой, развернуться и встать. Выше по течению берега крутые, ниже вязкая низина. А тут — пологий, утоптанный, твёрдый спуск.

Подгоняй телеги, сгружай на берег, перекидывай на баржу — и всё, что у тебя есть, поехало вниз по большой воде. Дёшево, много и далеко.

— Тимофей. А по реке возят чего-нибудь? — спросил я задумчиво.

— Дык возят, как не возить. — Кучер прищурился на воду. — По весне барки идут, вниз, на Лебедянь. Хлеб больше спускают. Оно ж весной только и можно. Летом барка днищем сядет.

— Чей хлеб?

— Верховых сёл. Они выше грузятся, там пристань есть. — Тимофей пожал плечами. — А мимо нас уже гружёные плывут.

— А наш хлеб?

— Наш-то? — Кучер как будто слегка удивился вопросу. — Так дело известное. На месте и продаём. Тому, кто приезжает.

Вот оно как…

У нас под боком единственный на всю округу выход к воде, а мы им даже и не пользуемся.

Я покрутил головой по сторонам, потом снова спросил кучера:

— Тракт отсюда далеко?

— Вёрст семь, — Тимофей мотнул головой на восток. — На Епифань идёт, а оттуда уж куда хошь.

Я постоял ещё немного, глядя на воду.

Итак, что мы имеем.

Чернозём, которому цены нет. Единственный на всю округу выход к большой воде и тракт поблизости.

Это не имение. Это площадка. Готовая, с сырьём, с людьми и с транспортным плечом. Однако папенька мой утверждает, что Вельяминовы разорены. Ну нет… нет… Так не бывает.

С другой стороны, если Пётр Николаевич в хозяйственных делах вообще не разбирается, а это вполне вероятно, как-никак военный человек, всю жизнь в армии… Тогда, пожалуй, понятно, почему он в полную мощь не использует свои земли.

Я в последний раз посмотрел на реку, затем вернулся в тарантас и уселся на лавку.

— Трогай, Тимофей. Дальше поедем.