Глава 20

Ощущение, будто комната внезапно стала слишком тесной, а воздух - слишком тяжелым, давило на грудь. Слова Салли все еще звенели в ушах, раня больнее, чем любой удар.

Я сидела, сжавшись в кресле, пытаясь собрать себя по кусочкам, но все валилось из рук, рассыпалось на мелкие осколки обиды и горького осознания несправедливости. Неужели она действительно думает, что я достойна лишь того, чтобы быть предметом купли-продажи? А вот чтобы выйти замуж за хорошего молодого человека - нет, потому что измазана каким-то прошлым?

Мне нужно было подняться, умыться, смыть с лица невидимую грязь обиды и недоразумения, которая, казалось, покрыла меня с ног до головы. Шатаясь, я встала и подошла к тазу с водой. Холодная вода на коже должна была привести меня в чувство, смыть этот неприятный осадок, очистить мысли. Я плескала воду на лицо, ощущая, как каждая капля остужает не только кожу, пылающие щеки, но, возможно, даже душу.

В этот момент раздался тихий стук в дверь, а затем она приоткрылась. Я вздрогнула, обернулась и увидела Себастьяна.

Его взгляд был обеспокоенным, проницательным, он рассматривал мое растерянное лицо, мокрые волосы.

- Эйлин, мне показалось или я слышал крики? Что здесь произошло? - спросил он, и в его голосе звучало только мягкое беспокойство.

Сердце забилось чаще, к обиде примешалось жгучее чувство стыда. Как объяснить ему этот абсурд? Эту перепалку, эти слова, которые Салли выпалила в мою сторону?

- Мы поссорились с Салли, - прошептала я, чувствуя, как краснеют щеки. - Мне так стыдно и неловко. Она была так...

Я запнулась, не в силах продолжить. Внутренний голос кричал, что сейчас самое время быть честной, рассказать все, но одновременно другой голос нашептывал: «Как ты можешь ему такое сказать? Как о таком вообще говорят?» Это было настолько унизительно - осознавать, что люди уже начали нас "сватать", перешептываться за спиной, приписывать мне мотивы, которых у меня и в помине не было. Стыд обволакивал меня, как плотный туман, мешая дышать.

Он шагнул ко мне, его взгляд не отрывался от моего лица. Себастьян мягко взял меня за руку, его прикосновение было теплым и успокаивающим. Он подвел меня к кушетке, на которой я до этого сидела, сжавшись от отчаяния, и аккуратно усадил рядом с собой.

- Эйлин, - произнес он, его голос был низким, спокойным, рассудительным, - если ты доверяешь мне, то можешь рассказать мне все, что у тебя на душе. Я выслушаю.

Я подняла глаза, всматриваясь в его лицо, пытаясь прочесть хоть что-то, найти хоть какой-то намек на осуждение, но видела только искреннюю заботу. Его лицо… Оно было не совсем загорелым, у самых волос проглядывала светлая кожа, а на лбу чуть заметно проступали веснушки, две или три светлые морщинки в уголках глаз добавляли ему какую-то особую глубину. Небольшая небритость на подбородке, казалось, делала его черты чуть более резкими, но в то же время невероятно привлекательными. Это было такое миловидное и брутальное одновременно лицо, в котором читались и сила, и доброта.

Господи боже мой, да конечно же я ему доверяла! Уже столько раз я убеждалась в том, какой он чистый, честный, благородный человек. Внутри меня все кричало: «Откройся ему! Расскажи все!» Я хотела бы открыться ему полностью, снять с души этот груз, но как я могла произнести эти слова? Как признаться, что Салли обвинила меня в том, что я, якобы, хочу стать его женой? Что она сказала, что я никогда не стану ею, потому что у меня есть ребенок за океаном? Это было слишком личное, слишком интимное, слишком постыдное. Как можно говорить о таких вещах тому, кого они напрямую касаются, да еще и при этом выглядеть прилично?

Я молчала, теребя край диванной подушки. Себастьян не торопил меня, просто ждал. Его терпение было безграничным. Он еще раз чуть сжал мою руку, словно давая понять, что я могу не стесняться.

- Что случилось? Говори, что на сердце, - прошептал он.

И слова вырвались из меня сами собой, неуклюже и сбивчиво.

- Да нас тут чуть ли не сватают уже… Такая глупость, но знаешь, как это бывает, когда слова ранят.

В ту же секунду я увидела, как его лицо, только что такое открытое и внимательное, мгновенно стало непроницаемым, словно занавес опустился, скрывая все мысли и чувства. Мне показалось, что воздух вокруг нас стал гуще, и я затаила дыхание, ожидая его реакции.

Себастьян поднял брови, наморщил лоб, потер его пальцами, а потом шумно выдохнул, прежде чем произнести, как будто отмахиваясь от чего-то малозначительного.

- Господи Боже, да не слушай ты Салли! Она пожилая женщина, мало ли что болтает. А про остальных… - он усмехнулся. - Сплетни слушать - себя не уважать.

Но его взгляд оставался серьезным, и я чувствовала, что он что-то недоговаривает.

- Но это ведь не единственное, что тебя беспокоит, верно?

Мне стало не по себе. Я встала, отошла к окну, словно там, за стеклом, могла найти ответы или хотя бы спрятаться от слишком пристального взгляда Себастьяна. За окном раскинулся тот самый двор вокруг ранчо, который я уже успела выучить наизусть. Вытоптанная трава, кое-где покосившиеся заборы, но уже виднелись свежие, светлые доски, заменяющие старые. Рабочие стучали молотками, наводя порядок, и я в глубине души порадовалась тому, что картинка медленно, неуловимо, но меняется. Наш дом становился лучше.

Но эта внешняя перемена плохо гармонировала с внутренним смятением. Как я могла поделиться с Себастьяном тем, что даже сама не знаю, как мне относиться к ребенку, которого совершенно не знаю? Кто его воспитывает? Нуждается ли он во мне?

В моей прошлой жизни детей у меня не было. Может быть, просто человек подходящий не встретился, а может быть, я слишком была привязана к своей профессии, к своей свободе, и мысли о материнстве даже не возникали. А теперь все это обрушилось на меня, и я не знала, как с этим быть.

- Все-таки ты не вполне мне доверяешь, - раздался голос Себастьяна у меня за спиной, и я вздрогнула. - Я думал, мы стали друзьями.

В груди что-то сжалось. Я резко обернулась.

- Да нет, конечно же, нет! - произнесла я с отчаянием, но не громко. - Я счастлива считать тебя своим другом и знать, что у тебя такие же чувства ко мне. Но я, правда, не могу рассказать тебе всего. Пока что не могу. Наверное, потому что сама многого не знаю. Но я обещаю тебе, что, когда я с этим разберусь, все-все тебе расскажу.

Себастьян улыбнулся своей милой, понимающей улыбкой.

- Может, тебе что-нибудь принести? Что ты хочешь? Чай? Воду? Или поесть?

Я мотнула головой.

- Нет, ничего не хочу.

- Я собираюсь во Фридриксберг по делам, - сказал он, словно между прочим. - Нужно нанять пару рабочих для сбора урожая, да и кое-какие стройматериалы забрать. Если к вечеру задержусь, не иди сама на конюшню. Я приду и обязательно отнесу тебя туда.

- Да ну хватит уже меня носить! - Я даже слабо улыбнулась. - Я уже и боли почти не чувствую.

- Нет, - упрямо ответил он. - Пока тебя не осмотрит доктор, не будем рисковать. Тебе еще не одну лошадь покорять и объезжать! Правда ведь?

Мне вдруг стало так тепло и приятно. Он чувствовал мою натуру, понимал мою страсть к этой жизни, к лошадям.

- Тогда я поехал. Заодно заеду к доктору Нойману и попрошу его приехать к нам, когда он только сможет.

Я кивнула, а он бережно усадил меня на кровать, поправил одеяло. Затем взял мою кисть в свою ладонь и большим пальцем нежно погладил запястье. Его взгляд был бесконечно добрым и каким-то очень родным. Себастьян улыбнулся и вышел.

Через несколько минут дверь снова открылась, и в проеме показалась Салли. Ее лицо было помятым, глаза припухли, но в них читалось искреннее раскаяние.

- Эйлин, детка… прости меня. - Голос ее дрогнул. - Что меня, старую дуру, понесло в ваши дела? Сама не знаю, что на меня нашло. Себастьян… он ведь мне как сын. - Она вдруг осеклась, уставилась на меня, и в ее глазах блеснули слезы. - Но ведь и ты мне уже как дочка…

Мы обнялись, крепко-крепко. Слезы текли по нашим щекам, смывая все недопонимания и обиды. Это было невероятно теплое, очищающее объятие, наполненное прощением и вновь обретенной близостью.

- Пойду, значит, обед принесу тебе, - всхлипнув, сказала Салли. - И Себастьяну кое-что в дорогу соберу.

Она вышла, оставив меня наедине со своими мыслями. Разговор с Себастьяном, это примирение с Салли - все это было как лечебный бальзам.

Однако, пришло время задуматься, раз возник этот разговор между мной и Себом. «Как я собираюсь во всем разобраться, не обладая информацией, ничего не зная?»

Однако, кое-что у меня всё-таки было. Пять писем от Аделаиды. Я вылезла из постели и нашла их, разложила по датам, перечитала каждое слово, пытаясь ухватиться за любую ниточку, за любой намек. В каждом слове была могло быть что-то ценное. Кусочки чьей-то истории, которая могла стать ещё одним новым началом для меня. Нужно было действовать.

Я глубоко вздохнула. Моя рука потянулась к чистому листу бумаги. Мысленно я уже принялась сочинять то самое письмо - письмо неведомой мне Аделаиде.

* *

Дорогая Аделаида!

(Я очень надеялась не ошибиться с этим обращением)

Спасибо огромное за твое письмо - оно оказалось для меня настоящим глотком свежего воздуха. Прошу прощения, что не отвечала так долго, но, поверь, на то были весьма веские причины.

Так случилось, что я упала с лошади и сильно ударилась головой. Долгое время я приходила в себя, и даже сейчас, признаться, не все мои воспоминания достаточно ясны, чтобы делиться ими так подробно, как хотелось бы. Именно поэтому мой ответ задержался. Но, может быть, это и к лучшему, ведь теперь я могу рассказать тебе кое-что, о чем раньше даже не могла бы подумать.

Что касается той ситуации, о которой мы говорили… Разреши все же еще раз спросить тебя: не появились ли новости…сама знаешь, о ком? Есть ли какие-то новости о жизни малыша? Моё сердце полно тревоги. А еще, если можно, напиши подробнее о разговоре с родителями, ты упоминала, что он состоялся. Для меня это сейчас очень важно, даже если это всего лишь намеки, неполные фразы… Любая, даже обрывочная информация может оказаться важной для меня.”

* *

Закончив письмо, я тут же придумала, как отправить его так, чтобы никто не узнал. Раз на днях приедет доктор Нойман, то, скорее всего, его будет сопровождать Грета. Вот ее-то я и попрошу. Почувствовав себя успокоенной, я откинулась на подушки, и стала ждать наступления вечера и возвращения Себастьяна.