Глава 21

Я ворочалась на постели, чувствуя, как каждая мышца моего тела ноет от безделия и бездействия. Солнце давно попрощалось с этим днем, оставив за собой лишь бледные отголоски розового и фиолетового на западном горизонте, прежде чем погрузить всё вокруг в синюю дымку сумерек. Но Себастьяна всё ещё не было. Он уехал, пообещав вернуться к ужину.

Ужин, который принесла мне Салли, давно остыл, аппетита не было.

Раньше я бы восприняла его задержку как обычное дело - мало ли что могло задержать Себастьяна в городе, всегда что-то происходит, и планы меняются быстрее, чем ветер в прерии. Но сейчас... сейчас это было иначе. Каждый шорох за окном заставлял сердце вздрагивать. Я словно внезапно лишилась части себя, когда его нет рядом. Эта мысль была чуждой и почти пугающей. Я не хотела её принимать, не хотела признаваться себе, что его отсутствие вдруг стало ощущаться как нехватка воздуха.

«Где же он?» - эта фраза билась в висках, заглушая все остальные мысли. Я представила его там, в городе, среди незнакомых людей, решающим какие-то проблемы, или скачущем верхом по направлению к дому. Я никак не могла заставить думать себя о чем-либо другом, и злилась на себя за эту слабость.

Но что-то внутри меня изменилось, что-то пошатнулось после той стычки с Салли, после его поддержки, после этих странных, теплых мгновений между нами. Я села, свесила ноги с кровати, ощущая прохладу дощатого пола. Надо что-то делать. Просто лежать и ждать было невыносимо.

Мой взгляд упал на стопку рабочей одежды, аккуратно сложенной на старом сундуке. Потёртые джинсы, слегка выцветшая рубашка, удобные, хотя и тяжеловатые ботинки, которые видели столько пыли и грязи, сколько не снилось многим городским дамам за всю их жизнь. Вот она - моя броня, моя вторая кожа. В этой одежде я чувствовала себя собой, собранной, готовой к любым испытаниям, к любой работе. В ней не было места слабости, неуверенности, этим новым, пугающим чувствам. Медленно, с усилием я натянула джинсы, потом рубашку. Каждое движение отзывалось легкой болью в ноге, но это была привычная, понятная боль, не то что эта внутренняя щемящая тоска. Застегнула пуговицы на манжетах, поправила воротник. Одежда облегала тело знакомо, даря ощущение стабильности.

Подошла к зеркалу, я присела на мягкий стул перед ним. Провела рукой по спутанным волосам. Распущенные, они теперь казались непослушными, дикими, как и я сама. Я взяла щетку и принялась методично распутывать и расчёсывать пряди, стараясь поймать внутренний баланс от этих медитативных движений.

Свет керосиновой лампы бросал на мои черты мягкие тени. Я всматривалась в свое отражение: загорелое лицо, скулы, выступающие чуть больше обычного - за последнее время я заметно похудела, легкая морщинка между бровей - след постоянной концентрации и тревог. Глаза - единственная часть лица, которая, казалось, всегда оставалась неизменной, глубокие, цвета неба, сейчас в них плясали блики лампы, отражая мое внутреннее беспокойство. Я провела пальцами по царапинам на руках - память о падениях с лошадей, о работе с инструментами. Эти шрамы были частью меня, частью моей истории, доказательством того, что я не сидела сложа руки. У Себастьяна были такие же руки - натруженные, в мозолях и царапинах.

- Где… же… ты? - пропела я тихонько. Время тянулось невыносимо медленно. Каждая минута, каждый звук за окном, каждая тень на стене - всё казалось предвестником его появления. Я уже представила, как он войдёт, уставший, в красной дорожной пыли, с этой своей неизменной улыбкой. Как я…

Нет. Остановилась я, прервав поток мыслей. Что это со мной? Себастьян - только друг. Ну пусть уже близкий друг. А официально вообще родственник, не нужно давать фантазии разгуляться. Но эта здравая мысль лишь подчеркнула странное, новое чувство, которое расцветало внутри меня. Чувство, которое я не могла контролировать, и которое пугало своей силой.

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Сердце подскочило к горлу, и я почувствовала, как по телу разливается тепло. Он. Наконец-то. Я едва успела выдохнуть, как дверь отворилась. На пороге стоял Себастьян.

Его волосы были слегка растрёпаны, по лицу скользнула усталость, но в глазах горел тёплый огонёк - отблеск лампы. И я призналась себе в это мгновение - я соскучилась. Не просто ждала, не просто беспокоилась за него, а именно соскучилась по его присутствию, по его голосу, по его взгляду. И это внутреннее признание нахлынуло на меня с такой силой, что я ощутила, как горячий румянец заливает мои щеки. Я чувствовала себя так, словно меня застали врасплох, словно он прочитал все мои мысли, хотя я не произнесла ни слова.

- Прости, что задержался, - сказал он, его голос был немного хриплым от дороги, но таким родным. - Во Фридериксберге было больше дел, чем я ожидал. Как ты тут? Нога не беспокоит?

Я не могла отвести от него взгляд. Мои губы сами собой изогнулись в улыбке, которую я не пыталась скрыть.

- Всё хорошо, - мой голос прозвучал как-то слишком звонко, даже для меня самой. - Я… я просто… волновалась.

Он улыбнулся в ответ, и эта улыбка была такой теплой, такой понимающей, что мне стало ещё более неловко. Он шагнул в комнату, и я заметила, что в одной руке у него небольшой свёрток.

- Я тут кое-что привез тебе, - сказал он, протягивая его мне. - Пока ждал, пока мистер Смит оформлял бумаги, заглянул в лавку.

Я приняла свёрток. Он был лёгким, обёрнутым в простую грубую бумагу, но перевязан наивной голубой ленточкой. Мои пальцы слегка дрожали, когда я разворачивала его. Внутри находился деревянный гребень. Он был вырезан из тёмного, отполированного до блеска дерева, и на широкой его части была искусно выгравирована голова лошади. Это был не практичный подарок, не для хозяйства, не для облегчения быта. А очень... личный. Мне никогда никто не дарил ничего подобного. Я почувствовала, как моё смущение нарастает.

Себастьян смотрел на меня с ожиданием, в его глазах читался вопрос, нравится ли мне. И мне нравилось. Нравилось до невозможности. Это было так… удивительно. Но вместо того, чтобы сказать спасибо или выразить свой восторг, я вдруг почувствовала потребность отстраниться, поставить какую-то невидимую преграду между нами, между этой внезапной близостью. Словно инстинкт самосохранения подсказал мне защититься от этих новых, сильных чувств.

- Ты давно не сообщал мне, как состояние мистера Брауна, - внезапно вырвалось у меня. Голос прозвучал ровно, может быть, даже чуть суховато, совсем не так, как я чувствовала себя внутри.

В ту же секунду я увидела, как его лицо изменилось. Легкая улыбка исчез, уступив место едва заметному хмурому выражению. Его брови слегка сошлись, а взгляд, до этого такой открытый и теплый, стал чуть более закрытым, изучающим. Я поняла, что мой вопрос прозвучал резко, и, возможно, совсем не к месту. В его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение, а может быть, даже на легкое разочарование.

Уход за моим старым мужем, теперь был заботой Себастьяна со дня его приезда по нашему взаимному согласию. И я не заходила в комнату Оливера с тех пор.

- Немного лучше, - ответил Себастьян, и его тон стал заметно суше. - Он может сидеть в кровати, и на вопросы, которые ему задают, кивком отвечает «да» или «нет». Особых изменений нет. Но доктор Нойман говорит, что это большой прогресс. Ему виднее. Кстати, забыл сказать. Он приедет завтра к обеду, чтобы осмотреть тебя и отца тоже.

Я кивнула и опустила взгляд на гребень, поглаживая его пальцами. Возникшая между нами дистанция была ощутима, словно невидимая стена.

Себастьян глубоко вздохнул, и я подняла на него глаза. Он смотрел на меня пристально, словно пытаясь прочесть что-то в моих чертах. Помолчал.

- Я устал и проголодался, - сказал он, отводя взгляд и потерев глаза. - Поэтому сначала я перекушу, немного отдохну, может быть, полчаса. А потом отнесу тебя на конюшню, чтобы ты могла проверить Громобоя. Подождёшь ещё?

- Нет, Сэб, хватит меня носить, - произнесла я твёрдо. - Думаю, моя нога уже в полном порядке. Просто помоги мне спуститься по лестнице, чтобы ты за это не переживал. А к конюшням я тихонечко пройду сама.

Его лицо оставалось непроницаемым. Он лишь кивнул, подал мне руку, и мы вместе двинулись вниз по ступенькам. Каждый шаг отдавался легкой пульсацией в ноге, но боль была терпимой, скорее напоминанием, чем препятствием. Где-то внизу доносился приглушенный стук посуды и недовольное ворчание Салли.

- Второй раз уже жаркое подогреваю! - пробурчала она, когда мы появились на пороге кухни, и тут же с тревогой взглянула на нас.

Наверное, мы и в самом деле выглядели необычно. Я, с пылающим лицом, опирающаяся на Себастьяна, он сам - с сосредоточенный и нарочито сдержанный. Мы были олицетворением прекрасной пищей для умов и языков даже самых нетребовательных сплетников. "Ну вот, - подумала я, - теперь, наверное, Салли будет додумывать что-нибудь новенькое". Однако, мне было не до Салли.

На улице уже сгустились сумерки. Воздух был прохладным, напоенным ароматами вечерних трав, что смешивались с терпким запахом влажной земли и отдаленным запахом навоза, доносящимся со стороны загонов. Где-то вдалеке застрекотали первые сверчки, предвещая приход ночи. Я медленно, но уверенно шла по слегка подсохшей тропинке, ведущей к конюшням. Под моими ботинками шуршали мелкие камешки, а к лицу норовили прилипнуть зудящие комары.

Около ворот конюшни меня встретил Сай. При виде меня он оживился, его обычно суровое лицо озарила искренняя улыбка.

- О, мисс Эйлин! Вы уже на своих ногах! Как я рад, что вы поправились!

Он тут же принялся докладывать о делах:

- Громобоя вы сейчас сами посмотрите, - начал он, кивая в сторону стойла, где величественно возвышался мой конь. - А вот Луна, та сегодня немного капризничала, не хотела седло принимать. Пришлось ласково поговорить. Жнец немного прихрамывает на левую переднюю ногу, но это старая травма, ничего серьезного. А вот у Клеопатры, - он понизил голос, - кажется, зубы режутся. Жует плохо, все время подтачивает.

Я кивала, слушая его, и мое сердце постепенно наполнялось теплом. Ничто так не успокаивало, как заботы о лошадях, их здоровье и благополучие. Это было моим миром, моей стихией. Мышцы на ноге словно сами собой разогрелись от небольшого променада, и я полностью отвлеклась от Себастьяна, Салли и всех этих неловких моментов.

- Спасибо, Сай, - сказала я, проходя мимо него. - Пойду сразу Громушку проверю..

Приблизившись к стойлу, я увидела его - мощного, красивого, с блестящей темной шерстью. Он приветственно заржал, когда я подошла, и положил тяжелую голову мне на плечо, выдыхая теплый воздух. Соскучился за день. Я погладила его по морде, провела ладонью по шее, а затем прижалась щекой к его влажному носу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах пота и сена. Громобой благодарно фыркнул, и я улыбнулась.

Потом осмотрела его. Под его попоной, в области живота, было влажно. Плохо.

- Ах ты, мой хороший, - пробормотала я, обращаясь к коню. - Всего денёк не просушили… Ну ничего, мы и с этим справимся.

Приподняв попону, я обнаружила, что шерсть влажная и немного липкая. Еще немного, и могли бы начаться пролежни. Это было совершенно недопустимо. Сразу же мысли о себе, о Себастьяне, о Салли - всё отошло на второй план. Моё внимание полностью переключилось на Громобоя. Я начала осторожно протирать влажные участки сухой тканью, ласково разговаривая с ним, успокаивая и ободряя. Он покорно стоял, лишь изредка фыркая и поворачивая голову. Звук моих шагов, шуршание ткани, его редкие вздохи - всё это создавало свою особую, уютную мелодию. Запах кожи, дерева и лошадиной шерсти окутывал меня со всех сторон, погружая в привычную и такую необходимую рутину. В этот момент мой мир сузился до одного лишь моего любимого коня, и все остальные тревоги растворились в заботе о нём.