Глава 3

Сани катили по Сергиевской, потом свернули к Литейному. Мороз стоял крепкий, полозья повизгивали на укатанном снегу, извозчик горбился на облучке. Макар ехал позади, как и второй мой страж, которого я даже не видела. Ратманов прав, бережёного бог бережёт, поэтому увольнять парней я не стану. И не только из-за Горчакова, есть шанс, что своей деятельностью я могу перейти дорогу кому-то другому.

Я закуталась в шубу плотнее и подумала о маленькой Тане. Утром, ещё до отъезда к Ратманову, мне принесли записку от Петра Ильича. Объявился родственник. Троюродный брат покойного князя, Аполлинарий Гаврилович Мещерин, податной чиновник из Нижнего Новгорода. Он подал прошение в дворянскую опеку, объявив себя ближайшим родственником и заявив свои притязания на попечение над девочкой. По-хорошему надо бы мне радоваться. Родня нашлась, ребёнок будет при кровных людях, всё как положено. Только радости я не чувствовала.

Я перебирала в голове вычитанное в Своде и то, что растолковал мне Пётр Ильич. Таня осталась дворянкой. Больше того, княжной: она рождена до приговора Горчакову, а лишение прав на детей, прижитых прежде осуждения, не распространяется. Отцовское бесчестье её не коснулось, звание за ней. Правда, от отцовского наследства ничего не осталось, всё ушло под долги. Зато материнское… У Софьи имелся домик под Петербургом, небольшой, и при нём земля. Часть этой земли сдавалась огородникам в аренду, за сенокос платили отдельно, а домик, если не жить в нём самим, тоже можно было отдать под дачу на лето. Скромно, но доход шёл исправно.

И вот тут-то и была загвоздка.

Опека смотрит не только за ребёнком, но прежде всего за его имуществом. Есть имущество, значит, будет и опекун, и отчёты, и управление доходами. А за труды опекуну полагается пять процентов с доходов подопечного. С Таниного скромного наследства выходит немного, но для небогатого служилого человека из Нижнего, привыкшего считать каждый рубль, и эта прибавка повод сорваться в столицу.

А сверх того, чего доброго, ещё и казённое содержание. Сироте-дворянке могли выхлопотать место в институте благородных девиц за казённый счёт или помощь из дворянских сумм. Пенсии за отца ей не полагалось, но иное содержание найтись могло. И всё это, до последнего гроша, шло бы через руки опекуна.

По сути, ребёнок был активом. И Аполлинарий Гаврилович, кем бы он ни был, это учуял быстрее, чем остыло тело Софьи. Хуже всего то, что закон стоял на его стороне, а не на моей.

Я снова и снова упиралась в одну и ту же стену. Опекуна берут из родственников доброго поведения. Аполлинарий — чиновник, взрослый человек без явных пороков и не под судом. А я? Я сама несовершеннолетняя. До двадцати одного мне ещё целых два месяца. Надо мной самой стоит попечитель. Несовершеннолетняя опекуном быть не может, тут и спорить не о чем. По всем формальным признакам я не проходила. Ни по возрасту, ни по родству: Тане я всего лишь троюродная сестра, можно сказать, чужая женщина, приютившая её на время.

Значит, если Аполлинарий станет настаивать, ребёнка мне придётся отдать. Отдать человеку, которого я в глаза не видела и о котором знала ровно две вещи: что он из Нижнего и что податной чиновник.

А вот что он из себя представляет? Добрый или злой, честный или нет? Возьмёт девочку по совести или пристроит абы куда, лишь бы доходы капали? Этого я не знала. И от неведения делалось особенно тошно.

Я поймала себя на том, что стиснула муфту так, что заныли пальцы, и заставила себя разжать руку.

Ладно. Сперва погляжу на этого Аполлинария Гавриловича вблизи. Пусть Пётр Ильич наведёт о нём справки: что за человек, как о нём отзываются в Нижнем, как с деньгами, есть ли свои дети. А там будет видно. Может, окажется, что человек он порядочный, и тогда я с лёгким сердцем отдам ему Таню.

Сани выехали на Литейный. В окнах лавок горели мутные жёлтые огни, у булочной толкались люди. На углу городовой отогревал дыханием озябшие пальцы и притопывал валенками. Я смотрела на всё это и думала, что дядя Михаил сейчас уже очень далеко отсюда, едет в Иркутск. У него накопились дела, требующие его личного участия, но дядя обещал вернуться к моему дню рождения и уже обосноваться здесь, в Петербурге, рядом со мной.

Мысли перескочили на Ульянова… С Владимиром Ильичом мы рассчитались, едва дело было сделано. Заплатила я щедро, много выше уговорённого, и провели плату, как и условились, через контору Волькенштейна. На том и простились, по-доброму. Держать его при бюро опасно, впрочем, он и не набивался. Но я не планировала упускать из виду этого человека, мне предстоит встретиться с ним вновь, правда, позже, чтобы ещё немного обезопасить себя и своих людей в будущем, а пока пусть идёт своей дорогой.

Сани остановились у крыльца. Парфён уже отворял тяжёлую дверь, из передней потянуло теплом и пирогами.

Мотя встретила меня в прихожей, помогла снять шубу.

— Замёрзла, голубка? Иди, грейся. Таня весь день ангелочком спала, а сейчас проснулась, Лукерья покормила её.

Я стянула шляпку, отдала ей и, вместо того чтобы идти в кабинет, направилась в детскую. В комнате было натоплено, в воздухе витал сладкий аромат молока. Лукерья сидела у колыбели, покачивала её носком ноги и напевала что-то тихонько. Увидев меня, она поднялась было, но я махнула рукой, чтобы сидела.

— Как она? — негромко спросила я.

— Хорошо кушает, Александра Николаевна, — женщина с нежностью улыбнулась, и в улыбке этой было столько тепла и ласки, что у меня сердце защемило. — И спит спокойно. Крепенькая девочка.

Я наклонилась над колыбелью. Таня лежала, разглядывала свои кулачки и хмурила бровки с таким серьёзным видом, что я невольно улыбнулась. Я осторожно взяла её на руки. Она весила совсем ничего, лёгенькая совсем. Не имело смысла лгать самой себе, я привыкла к малышке. И её судьба мне более не была безразлична.

Девочка уставилась на меня своими тёмными глазёнками, поморщилась, приготовилась было заплакать, но передумала. Ухватила меня пальчиком за прядь, выбившуюся из причёски, и потянула.

— Ну-ну, — я осторожно высвободила волосы. — Дерёшься уже.

Лукерья тихо засмеялась.

— Черты лица вроде как в отца пошли, — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о сказанном. Лучше не думать о Горчакове. Ну его! Ещё раз всмотрелась в маленькое личико и в этот раз не нашла в нём ни князя, ни Софьи. Просто младенец.

Я стояла, покачивая Таню, и думала, что где-то через месяц, или даже через два, придёт другой человек с документом от опеки и заберёт её.

Может, оно и к лучшему.

Вернула ребёнка кормилице.

— Пойду я, — вздохнув, я направилась к двери.

Лукерья, с девочкой на руках, снова опустилась на стул.

Я прошла в свой кабинет. На отцовском столе, поверх бумаг, лежал одинокий конверт. Почерк незнакомый. Вскрыла и пробежала глазами по строчкам. Писал Огнеслав Костович. Извинялся за долгое молчание — прихворнул крепко, слёг, только теперь пошёл на поправку. Просил меня не держать на него обиды и, коли будет моя на то воля, назначить встречу, где мне самой удобно.

Я перечитала записку ещё раз. Проект с автомобилем я уже мысленно убрала в дальний ящик, а он вдруг взял да и напомнил о себе.

Побарабанила пальцами по столешнице, затем обмакнула перо в чернильницу, и, подтянув к себе чистый лист бумаги, написала ответ.

* * *

Костович приехал на следующий день. Мотя проводила его ко мне в кабинет и пошла за чаем с баранками. Огнеслав Степанович в целом выглядел неплохо, разве что борода небрежнее и длиннее, чем в прошлый раз. Под мышкой он держал свёрнутые трубкой какие-то листы.

Мы поздоровались, и мужчина тут же перешёл к делу.

— Позвольте, — он вопросительно посмотрел на мой стол, и я молча кивнула. Он тут же развернул бумаги, положил на столешницу и прижал по углам моими книгами.

Я с любопытством склонилась над рисунками и удивлённо вскинула брови: поверх «Победы» теперь шли его пометки, сделанные карандашом. Где-то мои цифры были безжалостно перечёркнутыми, а где-то он написал свои. Рядом с обтекаемым боком набросал сечение.

— Садитесь, Александра Николаевна, — мужчина сам придвинул себе стул, будто в своей мастерской, а не в чужом доме. — Я ваши бумаги вот уже сколько дней не откладывал. И скажу сразу, чтоб вы не обольщались и не обижались. Проверил всё, до последней цифры, — помолчал немного. — Но как бы то ни было, построить её, как нарисовано, нельзя. Пока эдаких возможностей не существует.

Я ждала чего-то такого и просто понимающе кивнула, тем временем гость, постучав по нарисованному боку кузова, продолжил:

— Вот это тело, оно цельное, без углов. В дереве с обтяжкой я вам его, положим, сделаю, каретники гнутое умеют, и я кое-что могу. А в железе, как оно по-настоящему должно быть, — нет. Чтобы выбить такую форму из листа, надобен пресс силы непомерной и штамп ему под стать. Чтобы лист вышел ровный, без раковин, тонкий и крепкий разом, нужен прокат, какого у нас тоже пока нет. — Он отложил рисунок в сторону. — Это всё придёт, но лет через двадцать, тридцать, как знать. Ничто не стоит на месте, развивается… Можете посмеяться над стариком, но видится мне, что когда-нибудь построят заводы, поставят там станки, способные выдавить кузов в один ход, и тогда пойдут ваши машины сотнями. Но я до того не доживу…

Я смотрела на него и думала, как же далеко и масштабно мыслит этот человек. Гений, иначе и не сказать.

— Можно из дерева, — сложив руки перед собой, кивнула я. — Из вашего арборита.

— Можно, я размышлял над этим, — отозвался он медленно. — Арборит лёгок, держит форму, гнётся под паром. И мне лестно, что вы про него знаете, о нём нынче мало кто помнит.

Он поднялся, прошёлся туда-сюда, заложив руки за спину.

— Я вам, сударыня, одну вещь расскажу, а вы решайте, что с ней делать дальше, — голос его стал глуше. — Я ведь тоже однажды нарисовал прекрасное. Корабль больше дома, что рассекает воздух и идёт против ветра, везёт людей через всю страну, даже через океан! Всё посчитал, проверил многажды. И положил на это пятнадцать лет, и состояние, и чужие деньги в придачу, — криво усмехнулся. — А кончил вот так, — дёрнул плечом, между бровей пролегла скорбная складка. — С тяжбами, которым конца и края не видно. Вот изредка делаю моторишки на заказ… И потому хочу спросить вас, ответьте честно: вот вы построите свою машину. А дальше? Кто её у вас купит?

Я открыла рот и закрыла. Тот же вопрос мне бросили Фрезе и Яковлев, и я тогда отговорилась тем, что хочу быть первой…

— Никто, — выдавила я наконец.

— Ну уж так и никто, — прищурился Огнеслав Степанович, весело сверкнув глазами. — Богатый чудак для забавы купит. Но чтоб дело пошло и само себя кормило, машину должны покупать не по одной в год, — он постучал пальцем по столу. — Вот и думайте, графиня. Не про то, что красиво. А про то, у кого нынче нужда и кошелёк разом. Кто завтра, не торгуясь, отдаст кровные за самоходную силу.

Он ещё не договорил, а я уже была на ногах, меня будто кто-то толкнул, заставив вскочить.

— Грузовик, — выдохнула я, удивляясь себе, как же мне такое раньше в голову не пришло⁈ — Телега с мотором. Возить мешки, бочки, всё то, что нынче тащат лошадьми за двадцать вёрст. Тут не надобно красоты. Сила нужна и чтоб не ломалась.

Костович понимающе улыбался, в его голубых глазах плясало пламя исследователя-изобретателя.

— Дальше, — подтолкнул он.

— И не только возить, ещё и землю пахать, — меня понесло, картинки сами вставали перед глазами. — Поставить мотор на колёса да приладить плуг — он за день подымет столько, сколько десяток мужиков с сохой за неделю! Хозяину прибыток в первую же жатву. Такую машину в любом большом имении возьмут, не раздумывая.

— Возьмут, да не сразу и не всякий. — Костович поднял ладонь, осаживая мой запал. — И потом, не мы первые до этого дошли, Александра Николаевна. Самоходные машины на поле уж полвека выводят, только паровые.

Я опустилась обратно в кресло, а он, сделав глоток уже остывшего чая, продолжил:

— Локомобиль видали? Махина на чугунных колёсах, с котлом да трубой. Молотилку от него ремнём гоняют. В Англии на нём пашут, только хитро: две машины по краям поля стоят и таскают плуг канатом одна к другой. Есть и гусеничный, на бесконечных рельсах. Блинов на Волге такой построил, людям показывал. Умно придумано, а в дело не идёт.

— Отчего не идёт?

— Оттого, что паровик — барин капризный. Тяжёл непомерно: в сырую пашню садится по ступицу, а сухую мнёт в камень. Дорог так, что впору не всякому князю; окупится разве в степи, где десятин тысячи, а среднее имение разорит прежде первой жатвы. При нём целая артель нужна, от машиниста до водовоза. Котёл разводить час, воду ему подавай да дрова, а не углядишь — рванёт, и от людей, и от скирд ничего не останется. Оттого паровик до простого хозяина так и не дошёл. За морем, слыхал, начали и лёгкий мотор на такую машину ставить, заместо котла. Но пока баловство одно выходит.

Он тяжело вздохнул и резюмировал:

— И тем не менее это поле, Александра Николаевна, можно сказать чистое. Кто первым сделает машину не для показу, а на продажу, тот и сливки снимет.

— И это будем мы, — прошептала я.

— Ну, коли с умом, то да, — Огнеслав Степанович глянул на меня остро. — Вот тут ваша машина паровик и обойдёт.

— Так за чем же дело? — я подалась вперёд.

— А за тем, что и у вашей будущей машины свои камни под колёсами. Прежде чем барыши считать, перечтём, обо что споткнёмся, — Костович загнул первый палец. — Дорога. Ваша телега с мотором хороша, покуда под ней дорога. А у нас по осени лошадь тонет по брюхо. Куда машина поедет по такой грязи, чем она лучше подводы, что хоть и медленно, да пройдёт?

— Значит, колёса широкие и тягу помощнее. Там, где подвода сядет, машина протащит, если силы вложить.

— Положим, — он загнул второй палец. — Топливо. Мотору надобно чем-то питаться. Керосин. В городе я его на любом углу возьму, а мужику вашему в уезде где брать? До лавки день пути, а то и два. Что ему, за бочкой керосина обоз снаряжать?

Тут я запнулась, об этом я не подумала.

— В большом имении бочку и держат, — медленно проговорила я, нащупывая. — Хозяин, что заводит машину, заведёт и запас. Это мужику в одиночку не по карману, а имению по силам.

— Уже лучше, — кивнул инженер и загнул третий. — Починка. Всякая машина ломается, а эта в поле, за полтораста вёрст от любого механика. Сломается в жатву и встало всё дело, и хозяин проклял и вас, и меня, и тот день, когда деньги отдал. Стало быть, машину надо делать такой, чтоб её чинил не механик из Питера, а кузнец в селе. Части простые, одинаковые, чтоб сломанную снял, новую поставил и поехал дальше.

Я слушала и понимала, что он не отговаривает. Он размышляет, продумывает всё наперёд. Каждое «споткнётесь» он тут же переворачивал в «стало быть, делать надо так».

Он говорил, а перед моим внутренним взором возникла картинка: золочёный бык на капоте… Машины, за которые платили как за дом, а иные и как за десять домов. Знак статуса и бешеных денег. И мало кто помнил, что начиналось всё это с трактора. С простого, пропахшего соляркой трактора. И он на этих тракторах разбогател, выучился, стал заводчиком… И только тогда его имя стало известно любому дворовому мальчишке.

— Такие моторы, — заметила я вслух, — тяжёлые, неприхотливые, едят дешёвое топливо и тянут в грязи и в стужу…

— Их делает Яковлев, — эхом отозвался Костович.

Я не сдержалась и тихо засмеялась. Яковлев отказал мне в забаве для богатых чудаков ровно потому, что у неё нет покупателя сегодня. А у этой машины с его же нефтяным мотором покупатель будет, и не один!

— Но я не пойду к нему, — фыркнула я. — У меня есть вы, Огнеслав Степанович, а лучше вас мне никого не найти, — я пристально посмотрела в его задумчивое лицо. — Давайте воплотим мою и вашу мечту в одном деле.

— Мечту, — повторил он глухо. — Вон вы как повернули… Вы ведь про мотор мой, про дирижабельный.

— Про него, — не стала лукавить я. — Восемь цилиндров, лежат встречно, водяное охлаждение, зажигание от искры, восемьдесят сил. И ест он любое дешёвое топливо, хоть керосин, хоть бензин. Я к вам, Огнеслав Степанович, не наугад пришла.

Он хмыкнул, удивлённо покачал головой:

— Наслышаны, стало быть… Мой мотор в Рыбацком, на заводике. Семь лет стоит без дела. Строил я его для «России», в восемьдесят четвёртом довёл и испытал. Добрый вышел двигатель, иным заграничным не уступит. А корабль не взлетел, денег не хватило, так и остался движок ни при делах. Тяжёл он, для лёгкой машины глыба…

— А для тягача в самый раз, — договорила я.

— В самый раз, — подтвердил он тихо.