Глава 4

За окном мело третьи сутки кряду, и Петербург всё плотнее укутывался белой пушистой шалью. Я сидела у окна в столовой, грела ладони о чашку и слушала, как оживает дом.

На кухне Прасковья гремела заслонкой и что-то беззлобно ворчала себе под нос. Дуняша уже упорхнула на курсы. Из детской в глубине дома доносился плач маленькой Тани. Девочка последние дни спала худо, маялась животом. Лукерья то и дело прикладывала тёплые пелёнки и даже спала с малышкой, уложив её к себе на грудь.

Мотя внесла поднос с кашей и куском пирога, поставила всё передо мной.

— Ешь, голубка. На тебе лица нет. Всё бумаги свои допоздна разбираешь, а поесть по-человечески забываешь.

— Спасибо, Мотя, я непременно всё съем, — улыбнулась я.

— И не ковыряйся, — она забрала пустую чашку и налила свежего чая. — Вон, до кости исхудала, стыдно людям показать. Скажут, у Оболенской в дому не кормят.

Спорить с Мотей было делом безнадёжным, и я послушно взяла ложку. Не успела я съесть и половины, как со стороны кухни донёсся грохот и почти сразу же встревоженное Мотино:

— Настасья! Да не голыми руками, обожжёшься ведь!

— Это не я, Матрёна Ильинична, — жалобно отозвался молодой голос. — Он сам по лавке покатился.

— Сам у неё покатился. Ухваты у нас теперь живые, с ножками.

Новая помощница Прасковьи, Настасья, была чересчур робка и неповоротлива, но кухарка жалела девушку и на многие огрехи закрывала глаза. Вторая новенькая, Варя, служанка по дому, была пошустрее и нравилась Моте куда больше Насти своей аккуратностью.

Закончив с завтраком, прошла к себе в кабинет и не успела устроиться за столом, как в дверь постучали.

— Сашенька, господа Громовы прибыли. Оба, — оповестила Мотя, заглянув в кабинет.

— Проси, — кивнула я. — И чай, пожалуйста, с ватрушками.

— Уже бегу, — улыбнулась няня и скрылась за дверью.

Илья Петрович вошёл в кабинет, тяжело опираясь на трость. Следом за ним шагнул Пётр Ильич, как всегда сосредоточенный, в идеально сидящем сюртуке.

— Сашенька, наконец-то мне позволили надолго покинуть дом, — проворчал Илья Петрович, и я, выйдя из-за стола, подала ему обе руки.

Старик выглядел хорошо. Было заметно, что Анна Васильевна следит за мужем весьма тщательно. Я иногда навещала его, и всякий раз рядом с ним была его хрупкая супруга, которая, в свою очередь, тоже будто воспряла духом в заботах о дорогом ей человеке; её собственная хворь отступила.

— Вот, сразу к тебе явился, глянуть, как ты тут обустроилась. Вижу, ремонт почти завершили, дом стал светлее, и даже дышится теперь как-то иначе. — Он хитро прищурился. — И подарок Петра, гляжу, пришёлся к месту?

Громов-младший едва заметно насупился, но промолчал.

— Рояль прекрасен, — ответила я, улыбаясь. — Не стойте, садитесь. Мне есть что вам рассказать, — добавила я, устраиваясь не за рабочим столом, а на софе.

Вскоре Мотя принесла угощение и плед для Ильи Петровича.

— Матрёна Ильинична, я не больной, — возмутился было старый адвокат, но няня, подбоченясь, решительно возразила:

— Пожалуюсь Анне Васильевне, и тогда она вас не скоро куда-либо отпустит.

— И с чего вы взяли, что я её боюсь? — проворчал Громов, впрочем, накрывая колени принесённым покрывалом.

Пётр устроился в кресле напротив меня, и я тут же спросила:

— Я всё думаю, как бы мне потянуть время до совершеннолетия и попытаться оставить Таню себе? Я ведь ей троюродная сестра, в целом не седьмая вода на киселе.

— Позвольте объяснить одну вещь, — Пётр посмотрел мне в глаза, — чтобы после не осталось горечи. Аполлинарий Гаврилович приходится Татьяне Алексеевне роднёй по отцовской линии и стоит в поколении старших. Для малолетней он дядя, пусть и троюродный. Вдобавок совершеннолетний, служащий, глава семейства. Вы же ей троюродная сестра, по боковой линии и в младшем поколении. К тому же сами ещё не достигли полного возраста. Для опеки выбор очевиден.

— То есть взрослый бедный дядя лучше молодой богатой сестры? — вздохнула я.

— Для закона — да, — отозвался Пётр. — Особенно если дядя доброго поведения. Но давайте не будем нагнетать. По своим каналам я навёл справки: человек он неплохой, добрый семьянин. И, вероятно, Таня окажется в надёжных руках.

Я вздохнула, но промолчала. Всё во мне противилось грядущему. Я не хотела отдавать ребёнка непонятно кому.

— И что там у тебя за интересные новости, Сашенька? — сменил тему Громов-старший.

Я, вздохнув и отогнав мысли о Мещерине, поднялась, прошла к столу. Взяв эскизы, отдала их Илье Петровичу.

— Сначала я хотела сделать автомобиль, — начала я. — Красивый, лёгкий, быстрый. Но Огнеслав Степанович Костович быстро спустил меня с небес на землю.

— Костович? Автомобиль? — переспросил Илья Петрович. — Сашенька, умеешь ты удивлять! — Качая головой, он всмотрелся в чертежи. — Это же тот безумец, что разорился на своей сумасбродной затее покорить небо?

— Огнеслав Степанович не безумец, он гений, — тут же вступилась я. — И он ещё поднимет в облака свой дирижабль. Так что не смейтесь.

Илья Петрович мигом посерьёзнел, улыбка исчезла с его лица.

— Раз уж ты говоришь об этом столь уверенно, склонен думать, что замыслы его — не бредни сумасбродного изобретателя. Давно убедился, что ты, Сашенька, прозорлива не по годам.

— Спасибо, Илья Петрович, — благодарно кивнула я. — В общем, Костович объяснил, что успех будет иметь не игрушка для богатых, а самоходный хозяйственный тягач. Возить бочки, мешки, лес, кирпич. А ежели приладить плуг — то и пахать. Поставить ременной привод — гонять молотилку или насос. Это будет не забава, а настоящая рабочая сила.

Илья Петрович вынул из кармана очки, водрузил их на нос и снова склонился над листами.

— Железная лошадь, говоришь? Не устаёт, не ест и не спит?

— Не совсем. Пища ей всё же нужна, и это керосин, — ответила я.

Пётр Ильич взял у отца наброски, просмотрел их внимательно, задержавшись на том листе, где я нарисовала мотор в разрезе.

— То есть Костович согласен ввязаться в этот твой проект? — уточнил он.

— Да. У него есть нужный мне мотор. Тот, что предназначался для дирижабля.

Илья Петрович присвистнул.

— Вы что же, хотите поставить не полуживой моторишко Яковлева на тележку, а сразу большую машину?

— Да. Мы хотим построить то, что принесёт пользу людям.

— И то, за что заплатят. И заплатят хорошо, — весело хмыкнул старый поверенный.

— Куда же без этого, — лукаво улыбнулась я. — Я видела чертежи мотора, и он впечатляет! Восемь цилиндров, водяное охлаждение. Даже на рисунках чувствуется его мощь.

— И сколько же весит эта силища? — прищурился Илья Петрович.

— Полсотни пудов с лишком.

— Однако ж, — крякнул Громов-старший, откладывая очки. — Тебя послушать, так ты и в железе разбираешься не хуже, чем в кирпиче.

— По верхам, — честно призналась я. — Оттого мне и нужен Костович. Я знаю, что должно получиться. А как выточить — знает он.

Пётр Ильич вернул мне эскизы и заговорил спокойно, так, как обычно выступал в суде:

— Вам понадобятся договоры. Права на двигатель, если Костович вносит его в дело. Права на раму, общую компоновку, возможную привилегию. И финансирование должно пойти отдельно. Не мешайте этот проект с архитектурным бюро.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что, если машина провалится, она не должна утянуть за собой твоё бюро, — вместо сына пояснил отец. — А если бюро попадёт под взыскание, оно не должно задеть мастерскую с твоей машиной. Всякое дело держи в своём загоне. Прогорит один — уцелеют прочие.

— Да, тут вы правы, — кивнула я.

— И ещё, — добавил Пётр. — Костович — человек с долгами. Тяжбы, кредиторы, которым он задолжал ещё со времён дирижабля. Покуда он гол, взять с него нечего. Но стоит рядом с его именем встать вашему, и кредиторы слетятся все разом. Потому дело нужно устроить так, чтобы его старые долги остались при нём, а новое предприятие было чистым. Иначе, Александра Николаевна, вы рискуете в одночасье обнаружить, что оплачиваете чужой разорившийся проект.

Я невольно поморщилась. Об этом я не подумала, а следовало бы.

— Надеюсь, что вы возьмётесь за это дело, — улыбнулась я. — Только чтоб Огнеслав Степанович не почувствовал себя обманутым.

— Всё устрою в лучшем виде, — кивнул Пётр.

Мы ещё полчаса обсуждали детали. Деньги. Люди. Станки. Помещение.

— Любишь ты, Сашенька, находить на свою голову проблемы, — вздохнул Илья Петрович, одним глотком допив чай.

— И не говорите, — согласилась я.

Тут в дверь заглянула Варя.

— Александра Николаевна, Степанида Кузьминична приехали.

— Зови.

Степанида вошла с мороза раскрасневшаяся, с кожаной папкой под мышкой. Со всеми поздоровавшись, села на свободный стул и сразу перешла к делу.

— Парней, о которых ты сказывала, нашла. Фомин Иван Александрович, — прочитала она вслух из своих бумаг. — Леонид Васильевич о нём порасспросил и все как один говорят: дюже способный. В рисовании крепок, к учению жаден. Денег у него не водится, готов ухватиться за любую подработку обеими руками.

Женщина перевернула лист и продолжила:

— Теперь наши, местные. Видела я этого Щусева Алексея. Тихий с виду, да глаза цепкие. Рисунок его хвалят, учителя прочат большое будущее. Обмолвилась парой слов и с Лидвалем Фёдором Ивановичем. Аккуратист, к тому же очень сдержан. С ним, полагаю, легче будет дело иметь, чем с горячими мальчишками. Только и платить придётся больше.

Я молчала, обдумывая дальнейшие шаги.

— Фомина берём в Московское отделение непременно, — начала я. — Там дело только-только пошло, пусть Иван растёт вместе с бюро. Щусева и Лидваля пригласи ко мне на собеседование.

Степанида кивнула, сделав пометку в тетради.

Дальше разговор перешёл к жалованью, часам работы, инструментам. Я отметила себе: нужны отдельные шкафы для проектов, журнал входящих заказов, копии всех листов… Деньги, опять деньги. Куда ни ткни — всюду они, и всюду их недостаёт.

Наше обсуждение прервал Парфён, появившийся в дверях.

— Александра Николаевна, господин Мещерин прибыли.

Вот так, неожиданно. Без приглашения и предварительного уведомления.

— Проси в малую гостиную, — ответила я. — И скажи Матрёне Ильиничне, чтобы туда подали чаю.

Мещерин оказался ниже, чем я его представляла. Худой, с узким лицом, рыжеватой бородкой и усталыми глазами. Шинель на нём была вычищена, но стара, манжеты сюртука залоснились. В руках он сжимал шапку и небольшой свёрток.

Он спокойно поклонился мне, потом Громовым и Степаниде.

— Доброго дня, Александра Николаевна. Прошу простить за вторжение. Но я рассудил, что будет правильным прийти к вам самому и рассказать всё так, как вижу это я.

— Прошу садиться, Аполлинарий Гаврилович, — отозвалась я, стараясь не показать удивления.

— Благодарю, что дали высказаться. Дело довольно щекотливое, — заговорил он сбивчиво, но не лебезил и не хамил, и это отчего-то меня немного успокоило. — Коли позволите, скажу прямо, без околичностей. Девочка мне родня по горчаковской линии, пусть и не близкая. Но в нашем колене я из тех, кто может принять её в свой дом. Узнав, что ребёнок остался сиротой, я счёл себя обязанным явиться.

Я молчала, ожидая продолжения. Мещерин провёл пальцем по краю шапки, нервничая.

— Вы, может статься, думаете, будто я за княжескую память хлопочу. Так нет. Алексей Дмитриевич при жизни меня не жаловал. Да что там — терпеть не мог. Для него я был нищий родич из Нижнего, человек маленький, служилый, с жалованьем, которое он за один вечер в клубе просаживал. Глядел свысока, будто я не родня ему, а попрошайка у крыльца, — он криво усмехнулся; эти слова явно дались ему с трудом. — Пару раз случилось мне обратиться к нему за помощью. Не для себя — для больной жены. И всякий раз я уходил, чувствуя себя ничтожеством. Он и не пытался казаться понимающим, хоть бы чуточку сочувствующим. С тех пор я к нему дороги не знал. Злой он человек, дурной. Только девочка в том не виновата. И коли уж Господь поставил меня старшим в колене, не могу я сделать вид, будто не слыхал о ней.

Он помолчал, собираясь с духом.

— У меня самого пятеро. Старшей двенадцать, младшему третий год. Жена моя, Мария Фёдоровна, сперва испугалась, не скрою. Дом у нас не барский. Тесно живём, всякую копейку считаем. Жалованье невелико, а дети растут — им и сапоги подавай, и учителей, и лекарства, коли захворают, а они нынче недёшевы. Но супруга моя — добрая душа. Как услыхала про сироту, так сама и сказала: вези, куда ж ей одной-то.

Он развязал свёрток и вынул маленькую вязаную шапочку и пару шерстяных чулочек.

— Вот. Жена моя своими руками связала, просила передать новорождённой.

Я взяла подарок. Вязка была простой, но аккуратной. На одном чулочке петля чуть ушла в сторону.

— Девочку назвали Таней, — сказала я, разглядывая работу.

— Хорошее имя, — покивал он. — У нас ей скучать не придётся, дети галдят без умолку. Иной раз и я не выдерживаю, даже в выходной свой бегу на службу, там тише.

Илья Петрович кашлянул, пряча улыбку.

— Аполлинарий Гаврилович, вы понимаете, что вместе с ребёнком принимаете и обязанность вести отчётность по её имуществу? — холодно спросил Громов-младший.

— Понимаю. Я податной чиновник. Бумаги меня кормят и мучают уже много лет. Доходы и расходы Татьяны Алексеевны будут записаны как положено, отчёты представлены в срок. Доход с материнского имения пойдёт на неё же: на одежду, ученье, когда подрастёт. Выйдет устроить в институт благородных девиц за казённый счёт — буду хлопотать. Не выйдет — станем думать иначе. Девочке нужно воспитание по её званию.

Слово «звание» он произнёс без зависти.

— У Тани есть кормилица, Лукерья, — вздохнула я, потихоньку смиряясь с мыслью, что девочку всё-таки придётся отдать. — Она сильно привязалась к малышке. Я хочу, чтобы вы взяли Лукерью с собой. Жалованье и содержание кормилицы я беру на себя. И платить ей буду столько, сколько потребуется.

Мещерин вскинулся, желая возразить, но я его опередила:

— Это не милостыня вам, Аполлинарий Гаврилович. Я забочусь о ребёнке. Дитя рвать от груди Лукерьи в этакую стужу и дорогу грех.

Тут вмешался Пётр Ильич:

— Добровольное содержание кормилицы со стороны графини Оболенской в интересах малолетней княжны. Суммы пойдут отдельно от имущества Татьяны Алексеевны. Составлю бумагу, чтобы всё было чисто и никто после не смог упрекнуть.

Мещерин медленно выдохнул. Он вдруг стал выглядеть ещё более усталым, но в глазах мелькнуло облегчение — с его плеч сняли часть незримой ноши.

— Коли так… благодарен буду. И жена моя тоже. Честно скажу, вы нас значительно выручите, Александра Николаевна. Я ведь всю дорогу до Питера голову ломал, где на мамку деньги сыскать. А оно вон как обернулось.

Тут принесли чай. За пирожками разговор пошёл легче. Мещерин рассказывал о Нижнем, о службе, о старшей дочери Вере, которая «командует младшими не хуже унтер-офицера», о сыне Коле, вечно разбивающем колени. Я слушала и примеряла Таню к этому шумному, тесному дому. Пять детей. Счёт каждой копейки. И всё же вполне вероятно, ей там будет хорошо. Лучше, чем у меня, ведь я вечно занята своими проектами.

Когда Аполлинарий Гаврилович засобирался, я попросила его обождать и послала Варю за Лукерьей.

Кормилица вошла, прижимая к груди спящую Таню. Глаза у Лукерьи были заплаканные, Мотя, видно, уже всё ей объяснила.

— Лукерья, — мягко сказала я, — поедешь с Танечкой в Нижний, но не сегодня. При ней и останешься, сколько нужно будет. Аполлинарий Гаврилович — человек добрый, не обидит.

Лукерья часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижала девочку. Мещерин поднялся, подошёл ближе и заглянул в личико младенца, осторожно, боясь разбудить.

— Ишь ты, — пробормотал он. — Маленькая какая, — вздохнул и тихо добавил: — Я ведь рассчитываю на доплату за то, что буду приглядывать за её наследством. Эти деньги будут кстати всей моей семье. Но лишнего не возьму. Слово даю.

Я подошла и коснулась пальцем тёплой Таниной щёчки. Девочка причмокнула во сне, не просыпаясь. В груди у меня что-то тоскливо сжалось.

— Я приеду за ребёнком, как только все бумаги будут на руках, — добавил Аполлинарий и мы распрощались.

Илья Петрович дремал, сидя в кресле, пригревшись под пледом, и Пётр негромко предложил не тревожить отца ещё четверть часа.

Мы вышли в большую гостиную, где стоял рояль.

— Тяжело вам далась эта встреча, — заметил Пётр, глядя, как я провожу ладонью по крышке инструмента.

— Пустое, — отмахнулась я. — Ей будет лучше в шумном доме, чем здесь. Я это понимаю умом. А что там у меня на сердце вовсе и неважно.

Он помолчал.

— Сыграйте что-нибудь, Александра Николаевна, — попросил он вдруг.

Я села за рояль и, чуть подумав, заиграла ноктюрн Шопена — ми-бемоль мажорный. Мелодия полилась негромко, заполняя собой пространство комнаты. Пётр устроился в кресле у окна, прикрыл глаза. Привычная жёсткость сошла с его лица, он вдруг стал казаться намного моложе и мягче.

Доиграв, сняла руки с клавиш и поняла, что тоскливая тяжесть в груди немного отпустила.

— Спасибо, — тихо произнёс Пётр, не открывая глаз.

— За что?

— За то, что рядом с вами не нужно говорить лишнего.

Я не нашлась с ответом, впрочем, он и не требовался.