Глава 25

Интерлюдия

Франция, Шале-Медон

Старый двигатель Костовича привезли не на завод Панара и Левассора на авеню д’Иври, где собирали двухцилиндровые моторы Даймлера и первые бензиновые экипажи. Люсьен Вернье вовсе не желал, чтобы русской покупкой любовались десятки рабочих. Лишнее внимание было совсем ни к чему.

Машину отправили в Шале-Медон, в Центральное заведение военного воздухоплавания. За парижскими заставами дорога поднималась мимо виноградников к Медонскому лесу, а за глухим военным забором начинался отдельный мир: мастерские, склады, площадки для привязных аэростатов и огромный металлический ангар, собранный из ферм Всемирной выставки. Десять лет назад отсюда поднялся дирижабль «Франция», обошёл семикилометровый круг и вернулся к месту старта, впервые не отдавшись на милость ветра.

Двигатель, который русский изобретатель строил для собственного воздушного корабля, определили в отдельную кирпичную мастерскую у края полигона. Рисковать и помещать его в главный ангар не стали, поскольку там хранились оболочки и работали с водородом; одного случайного огня хватило бы, чтобы испытание закончилось не докладом, а похоронами.

Внутри мотор установили на дубовой раме и болтами намертво стянули с фундаментом. За маховиком стоял тормоз Прони, позволявший нагрузить вал и измерить действительную силу. От водяного бака к медным рубашкам тянулись трубы, вдоль стены выстроились бачки с керосином, масло, инструменты и войлочные кошмы.

Жозеф Морель не отходил от машины четвёртый день. Сюртук он давно сменил на серую рабочую блузу, козлиная бородка растрепалась, под глазами залегли тени. Двое механиков с авеню д’Иври разбирали и собирали узлы по его указаниям, а писарь заносил в журнал каждое изменение подачи и каждый оборот маховика.

На малом ходу мотор работал, но под нагрузкой — нет.

Стоило затянуть тормоз, как обороты падали, выхлоп делался чёрным, а цилиндры начинали стрелять вразнобой. По расчётам, русская машина должна была показать силу, недоступную двум соединённым моторам Даймлера. На деле едва выдавала половину обещанного.

Люсьен стоял возле открытого окна, заложив руки за спину. На нём был светлый летний костюм, чересчур нарядный для пропахшей керосином мастерской. Он наблюдал, как Морель в третий раз проверяет тяги регулятора, и раздражение всё сильнее проступало на его красивом породистом лице.

— Вы говорили, что в Петербурге машина исправно работала? — не выдержал Вернье, опасно прищурившись.

— Она и здесь работает, пока от неё ничего не требуют, — глухо отозвался Морель и, насупившись, вытер пальцы ветошью. — Прибавляем подачу — смесь переобогащается. Убавляем — мотор глохнет. Русский не отдал регулировочных таблиц, а без них мы идём на ощупь.

— Для того я и привёз вас, месье Морель, — холодно заметил Люсьен, и его губы сжались в тонкую ниточку, — чтобы вы всё решили, а вы оказались бесполезны.

Инженер резко выпрямился. На худом лице вспыхнула обида, но он сдержался.

— Я всё проверил, когда осматривал машину в Петербурге, — проговорил он, упрямо вскинув подбородок. — Испаритель снаружи тот же. Вмятина, заклёпки, патрубки — всё сходится с моими записями. Зажигание исправно. Сжатие в цилиндрах есть. Остаётся найти правильную смесь.

— Значит, ищите и найдите, — распорядился Вернье, невесело улыбнувшись. — Для выставочного тарахтения мы могли купить шарманку. Мне же нужна мощь! Или я сделаю так, что вы больше нигде не найдёте работу.

Морель отвернулся, и по тому, как напряглась его спина, стало ясно: слова дипломата ему не понравились. Он велел ослабить тормоз, прогреть мотор и поднять обороты постепенно.

Маховик раскручивали втроём. На четвёртом обороте двигатель чихнул, выплюнул из выхлопной трубы сизое облако и подхватил. Кирпичный пол задрожал. В окнах задребезжали стёкла.

Сначала восемь цилиндров били неровно, каждый будто отстаивал право на собственный ритм. Затем звук слился в низкий тяжёлый рокот. Механик у водяного бака открыл кран, второй подал на тормоз. Писарь склонился над прибором, прикусив от сосредоточенности нижнюю губу.

— Двести восемьдесят, — выкрикнул он и, возбуждённо округлив глаза, записал число. — Триста десять… триста сорок!

Морель осторожно повернул топливный кран. Рокот стал гуще. Стрелка дрогнула и поползла вверх.

— Ещё! — потребовал Вернье, подавшись вперёд. В его глазах вспыхнул азарт.

— Нельзя сразу, — отрезал инженер и насторожённо прислушался к металлическому звону. — Слышите? Третий цилиндр стучит.

— Я слышу, как двенадцать тысяч франков пытаются стать грудой лома, — процедил Люсьен, побелев от злости. — Прибавляйте! — отрывисто скомандовал он.

Морель осуждающе на него посмотрел, их взгляды скрестились в молчаливом поединке. Инженер отступил первым и, отвернувшись к машине, на волос повернул кран.

Ррра-рр! Взревел мотор.

Тормозная колодка задымилась, и писарь нервно отшатнулся от весов. По шлангу охлаждения пробежала дрожь. Один из механиков радостно улыбнулся, но улыбка быстро погасла — из медной коробки испарителя вдруг донёсся сухой кашель.

Рокот сбился.

— Подачу назад! — крикнул Морель и рванул к крану.

— Месье, здесь припой… — механик у испарителя резко вытянул руку, на его лице проступило недоумение. — Он течёт!

По нижнему шву медной коробки ползла блестящая капля. За ней выступила вторая. Медь потемнела до черноты, воздух над нею задрожал. Морель побледнел.

— Глушить! — заорал он, широко распахнув глаза. — Всем на пол!

В испарителе что-то глухо хлопнуло. Медный короб раздулся, словно сделал судорожный вдох. Из щели вырвался язык синего пламени, мотор захлебнулся, остановился на пол-оборота и-и-и… и накопившаяся в каналах смесь вспыхнула разом.

Баб-бах!

Грохот ударил в кирпичные стены, звук вышел оглушающим!

Вернье швырнуло спиной на подоконник. Оконные стёкла выплеснуло наружу, медную крышку испарителя сорвало с заклёпок и впечатало в дверь. Погасли лампы, с потолка посыпалась известковая крошка.

Несколько мгновений Люсьен не слышал ничего. Вообще ничего.

Перед глазами плавали красные круги. Он видел, как люди открывают рты, как Морель, стоя на коленях, машет руками, как механик сбивает с верстака пламя тяжёлым войлочным одеялом. Всё происходило в полной, невозможной тишине.

Потом появился тонкий звон. За ним прорвался далёкий крик. Кто-то засыпал песком горящий керосин, кто-то звал лекаря. Запах горячей меди и палёной шерсти забил горло.

Люсьен поднялся, держась за стену. Светлый костюм местами потемнел от копоти, по щеке тянулась тонкая кровавая царапина. Он провёл по ней пальцами, посмотрел на алые капли и медленно сжал руку в кулак.

— Что произошло? — проорал Вернье, перекосив губы. Собственный голос донёсся до него словно из-под воды.

Морель ничего не ответил. Он сидел перед развороченным испарителем, прижав ладонь к виску. Между пальцами сочилась кровь, но инженер, казалось, её не замечал. Смотрел на серебристые потёки внутри медного короба.

— Морель! — повторил Люсьен, и на его лице проступила ярость.

Инженер медленно поднял голову.

— Нас обманули, — произнёс он, едва шевеля губами. — Не торопите меня. Дайте двигателю остынуть, и мне прийти в себя, затем я покажу как.

Через час обгоревший короб лежал на верстаке. Пожар погасили, раненых увели в лазарет, а дверь мастерской заперли. На пол поставили два фонаря, и от их света оплавленная медь казалась покрытой жиром.

Морель осторожно раздвинул клещами то, что прежде было внутренними перегородками. Они сбились в бесформенный ком, и спаялись оловом.

— Вот, — проговорил инженер, хмуро сведя брови. — В силовой части подобного испарителя должен быть твёрдый медный припой. Он выдерживает жар. Здесь третник, каким лудят посуду. Вот он и поплыл, как только мы подняли температуру.

— Старик ошибся? — спросил Вернье, недоверчиво сощурившись.

Жозеф коротко и зло рассмеялся, но смех тут же оборвался — разбитый висок отозвался острой болью.

— Костович? В собственном двигателе? — переспросил он и скривился. — Посмотрите, как разведены каналы. На первый взгляд всё устроено довольно правдоподобно, чтобы инженер не заподозрил подмены. И, как мы только что убедились, достаточно неверно, чтобы мотор никогда не дал полной силы.

Вернье наклонился над верстаком. В его глазах появилось понимание, а следом ледяная злость.

— Двойник, — выговорил он, плотно сжав губы.

— Да, — Морель мрачно кивнул. — Снаружи они воспроизвели даже вмятину, которую я занёс в книжку. Настоящий испаритель остался в России. Нам продали пустышку.

— Машину можно восстановить? — спросил Люсьен, и на его лице на мгновение мелькнула надежда.

— Цилиндры и вал — вероятно, — ответил инженер, устало потерев глаза. — Испаритель придётся делать заново, но, увы, восстановим мы лишь эту подделку. Нам известны ложные размеры. Повторим их и опять получим половину мощности. А как устроен настоящий узел, из этих обломков не узнать. Именно на это русский и рассчитывал, — не скрывая злого восхищения, припечатал он.

Люсьен отвернулся к разбитому окну. За полигоном темнел Медонский лес. Над железным ангаром неподвижно висел привязной аэростат, золотистый в вечернем свете. Франция рвалась в будущее, и где-то далеко, в русском литейном сарае, оборванный старик оказался на шаг впереди. Снова.

В дверь постучали.

На пороге стоял Делорм, секретарь Вернье. Оглядев разгромленную мастерскую, он невольно приоткрыл рот, но расспрашивать не решился. Просто вынул из внутреннего кармана сложенный бланк.

— Срочная телеграмма из Петербурга, месье, — поклонился он. — По условленной цепочке.

Вернье выхватил бумагу. Сообщение оказалось коротким. Люсьен перечитал телеграмму дважды. Ярость постепенно исчезла с его лица, уступив место холодной сосредоточенности.

— Добрые вести? — настороженно спросил Морель, приподняв брови.

— Полезные, — задумчиво ответил Вернье, убрав бумагу в карман. — Пока мы пытались оживить эту рухлядь, Оболенская выиграла время. Что же… — хищно усмехнувшись, добавил по-русски: — Долг платежом красен, Александра Николаевна.

* * *

Книга четвёртая: https://author.today/reader/642683