Глава 24

Фомин приехал из Москвы в субботу рано утром.

Иван Александрович стремительно ворвался в бюро с дорожным несессером в руке, и с порога спросил, что стряслось. Телеграмма «выезжайте немедля, дело чрезвычайной важности» способна перепугать кого угодно, признаю. Я поспешила его успокоить: никто не умер, контора цела, а зачем вызвала, узнает вечером, вместе со всеми.

— Со всеми? — насторожился он.

— Вечером, Иван Александрович. Потерпите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и, устало улыбнувшись, сказал:

— Я тогда, с вашего позволения, Александра Николаевна, съезжу домой, приведу себя в порядок и вернусь в бюро.

— Да-да, конечно, я всё понимаю, — кивнула я.

Совещание я назначила на семь вечера, когда бюро закрывалось и Тринадцатая линия затихала. Всю неделю чертёжная гудела от догадок. Разумовский ставил на большой казённый заказ, Щусев шёпотом предполагал «что-то грандиозное от Морозовой», Тарасов ни на что не ставил, но был пойман мною на пересчитывании в столбик каких-то пролётов. К вечеру Мотя прислала с Дуняшей и Антоном, который с недавних пор начал её сопровождать, два пирога.

К семи в большой чертёжной собрались все, кого я вызвала. Зимина я оставила в Москве: отделение должно продолжать работать.

Тарасов сел ближе всех к моему месту, разложив перед собой чистую бумагу и три карандаша по ранжиру, — Глеб Андреевич без карандашей за стол не садился, кажется, и обедал с ними. Веретенников устроился рядом с ним, солидный и неторопливый. Разумовский с Щусевым заняли дальний край и вполголоса спорили о чём-то своём. Лидваль устроился по другую мою руку, напротив Тарасова. Фомин выбрал стул у окна и смотрел на всех с неприкрытой настороженностью. Костович, приглашённый особо, дымить в помещении не стал, но трубку из рук не выпустил и вертел её туда-сюда, задумчиво поглядывая на моих архитекторов. Пётр сел в другом конце стола, положив перед собой тонкую папку. Макар остался за дверью, чтобы к нам никто не вовремя не ворвался.

Ставни я велела закрыть. Керосиновые лампы горели по обоим концам стола, и на свежевыбеленном потолке лежали наши длинные тени.

— Господа, — начала я, когда стихло. — Благодарю, что согласились задержаться после работы. Прежде чем я скажу, зачем мы все здесь собрались, слово Петру Ильичу.

Громов раскрыл папку и передал всем по листку.

— Это обязательство о сохранении тайны, — произнёс он ровным голосом. — Подписав его, вы обязуетесь не разглашать ничего из того, что услышите сегодня и узнаете впредь по этому делу. Ни жене, ни другу, ни коллеге, ни уж тем более случайному попутчику. За нарушение полагается неустойка. Пять тысяч рублей.

Над столом качнулась напряжённая тишина. Щусев сглотнул так, что дёрнулся кадык. Пять тысяч — это было больше, чем Алексей Викторович заработал бы за три года, впрочем, как и все здесь сидящие.

— Кхм… — Веретенников огладил бороду. — Сурово, Пётр Ильич. У меня, простите, жена. Она у меня всегда знает, что я ел в трактире ещё до того, как я дойду до дома.

— Про жён в бумаге сказано отдельно, — невозмутимо отозвался Пётр. — Читайте пункт третий: «в том числе домашним». Скажете супруге, что взяли долгую работу с хорошим жалованьем. Это правда, и этого достаточно.

— Сурово, — повторил Веретенников.

— А отказаться можно? — спокойно уточнил Фомин.

— Можно, — ответила я. — Тогда я поблагодарю вас за приезд, оплачу обратный билет, и вы вернётесь к московским заказам. Без обид и без последствий. Но и без того, что прозвучит в этой комнате.

Фомин побарабанил пальцами по столу. Огляделся. Разумовский уже подписывал, Лидваль читал документ второй раз, Фёдор Иванович и лотерейный билет изучал бы с той же дотошностью. Костович расписался, не глядя.

— Огнеслав Степанович, вы хотя бы прочтите, — не выдержал Пётр.

— А чего там? — пожал тот плечами. — Я много лет молчу о всяком-разном. Одной тайной больше, одной меньше, мне уже без разницы.

Фомин, услышав его, весело хмыкнул и, подумав секунду, всё же поставил закорючку. Последним вывел свою фамилию Щусев, и Пётр собрал листы обратно в папку.

— К слову, о жалованье, — добавила я. — Работа пойдёт сверх ваших обычных обязанностей и оплачиваться будет отдельно, помесячно, с премией всем участникам в случае победы. Цифры каждому назовёт Пётр Ильич после совещания.

Лица мужчин заметно посветлели. Тайны тайнами, а жалованье — жалованьем.

— Ну-с, — Тарасов пододвинул к себе первый карандаш. — Теперь, Александра Николаевна, извольте объяснить, ради чего мы заложили господину поверенному свои души?

Я улыбнулась его словам и, кивнув, вышла к доске, на которой висел лист, закрытый холстиной. Постояла секунду, собираясь с мыслями.

— Городская управа объявила конкурс на проект постоянного моста через Неву, — заговорила я наконец. — У Смольного, к Охтинскому берегу. На том самом месте, где Горчаков когда-то возводил мост, перехватив проект у моего отца. Подача до пятнадцатого августа. Проекты принимаются без имени: на каждом чертеже, расчёте и листе сметы ставится один условный знак, закреплённый за создателем, а имя указывается в отдельном запечатанном конверте, его вскроют только после решения комиссии.

— И мы будем участвовать, — не спросил, а утвердительно заявил Лидваль. Глаза архитектора азартно засияли, он мыслями уже был весь там — в проекте. По столу прошло движение: Разумовский с Щусевым переглянулись, Тарасов что-то записал.

— Прекрасно, — кивнул Глеб Андреевич. — Стало быть, ферма. Сколько пролётов думаете?..

Я сняла холстину.

И в чертёжной стало так тихо, что я услышала слабое потрескивание фитиля в лампе.

На листе через синюю ленту Невы перешагивала арка. Два стальных ребра, связанные между собой решётками, поднимались над прямым настилом и взлетали высоко над серединой реки. Разведённые пяты уходили в массивные устои за гранитом набережных. У берегов проезжая часть шла между рёбрами, дальше висела на тонких тяжах. Ни одного быка в русле и ни единой речной опоры.

— Это… — Щусев привстал. — Это как⁈

— Кость и кожа, — я провела указкой по дуге, потом по настилу. — Грубо говоря: арка несёт, настил везёт. Вся тяжесть уйдёт через рёбра и пяты в береговые устои. Посреди реки не будет опор, о которые могли бы ударяться льдины, и судовой ход останется свободным. А для высоких мачт вот здесь, в середине настила, — я коснулась поперечной черты, — два разводных крыла. Они поднимутся между рёбрами арки, и рангоут пройдёт под высоким верхним порталом.

— Постойте, постойте! — Тарасов уже не записывал. Он смотрел на доску поверх очков, и тут карандаш, который он держал за концы двумя руками, подозрительно затрещал. — Александра Николаевна, такого пролёта одной аркой не перекрывал никто. Ни у нас, ни в Европе. Распор выйдет чудовищный! Его во что упирать? Только не говорите, что в облицовку набережной.

— Не скажу. Гранит здесь только облицовка. Под ним — насыпной грунт и старые сваи, а состав и несущую способность нижних слоёв ещё предстоит определить. Поэтому красивые пяты на рисунке ничего не стоят без изысканий. Я заложила трёхшарнирную арку, два самостоятельных устоя с большими фундаментными массивами и свайными полями. Но на какой глубине закладывать подошву и сколько понадобится свай, покажут скважины и осмотр вскрытого основания. А ваш расчёт должен ответить, выдержит ли грунт распор арки. Начерно у меня всё сходится. Теперь надо доказать, что мост устоит не только на бумаге. Если исследования покажут, что эта схема не годится, выбросим мой проект без жалости и поищем другое решение.

— Кроме распора, надо проверить осадку устоев, — заметил Тарасов, перестав хмуриться. — Разную. Один берег сядет на вершок больше другого, и ваша красавица это тут же почувствует.

— Затем и третий шарнир. Но чувствительность к осадке всё равно просчитаем, — кивнула я.

— Сталь? — коротко спросил Веретенников.

— Мягкая мартеновская. Прокатные листы и уголки, клёпаные решётчатые рёбра. Из каждой плавки будем делать пробы на разрыв, удлинение и загиб; все принятые листы должны быть с заводским клеймом.

— А монтаж?

— Сплошные кружала, деревянную форму под всю арку, через Неву не поставишь. Судоходство никто не закроет. Собирать будем от обоих берегов навстречу. Пока арка не замкнута, каждая половина — это всего лишь огромная консоль, поэтому подвесим её тросами к временным башням, а башни оттянем назад, к береговым якорям. Замок сведём в середине при расчётной температуре. Для береговых подмостей и монтажных башен мне и нужны ваши деревянные фермы.

Веретенников медленно потёр ладони друг о друга. Такого выражения лица я у него не видела ни разу за всё время совместной работы. Азарт, смешанный с мальчишеским предвкушением.

— А ветер? — Тарасов подошёл к доске и встал напротив чертежа. — Два ребра высотой с дом и настил между ними. Осенью тут с залива дует так, что конку останавливают.

— Соединим рёбра поперечными балками и диагональными раскосами. Посчитаем давление сбоку, подъёмную силу на настиле и кручение. И ещё проверим раскачивание. Лёгкий настил на таком пролёте ветер вполне может раскачать, поэтому надо рассчитать возможные колебания и не допустить резонанса. Для проверки сделаем уменьшенную модель, Огнеслав Степанович поможет устроить её испытание в воздушном потоке.

Костович вынул трубку изо рта и коротко кивнул. Тарасов задумчиво на меня посмотрел, но спорить не стал, хоть и умел. Спорщик из него был яростный, но сейчас он чуял, что всё это не блажь, а интереснейшая, вполне осуществимая задача.

— Берега, — подал голос Лидваль, — мне нужны точные обмеры набережных, шурфы у старых устоев, буровые скважины и планы прежних работ, если они сохранились в архиве управы. И все, какие есть, сведения о старых сваях.

— Архив и разрешение на изыскания возьмёт на себя Пётр Ильич, — ответила я. — Всё будет сделано официально. Если управа желает честного конкурса, она обязана дать участникам одинаковые сведения о грунтах. А ежели не даст, то бурить будем за свой счёт, но тоже с разрешения.

Пётр устало прикрыл глаза — хлопот ему только что прибавилось, и немало.

— Один вопрос практический, — Разумовский поднял ладонь, обращая на себя внимание. — Конкурс анонимный. Но, Александра Николаевна, после газет вас знает весь город. Комиссия увидит эту дугу, какой никто не строил, и первое, что подумает, а не ваша ли это идея? И не даст нам победить.

— Навряд ли заподозрят, что проект принадлежит моему бюро, — возразила я.

— Хех! Ой ли⁈ — беззлобно фыркнул Костович. — Вы, Александра Николаевна, недооцениваете себя и слухи о вас.

Я внимательно посмотрела на забавляющегося старика, но всё же решила высказаться до конца:

— Огнеслав Степанович, я всё же считаю, что на дерзость такого размера в Петербурге найдётся десяток кандидатов-мужчин, и все они будут подозревать друг друга, но никак не девицу.

Тут поднялся Фомин, подошёл к доске с чертежом вплотную, заложил руки за спину.

— Дуга красивая, — резюмировал он, качнувшись с пяток на носки и обратно. — Александра Николаевна, откуда вы это взяли? — и проницательно на меня посмотрел. — Я что-то подобное уже где-то видел, но не могу вспомнить, где именно…

— Иван Александрович, из рукописей Леонардо начала шестнадцатого века.

— Точно! — хлопнул он себя раскрытой ладонью по бедру. Тут на меня уставились все остальные, и даже скучающий Костович.

— В Париже издали снимки рукописей Леонардо да Винчи, хранящихся в Институте Франции. На одном листе изображён однопролётный мост, без опор посередине. Но в отличие от тяжёлой, каменной дуги Леонардо, у нас же будет стальная решётка и совсем иной настил. Я взяла его мысль, но изменила конструкцию: арку подняла над проезжей частью, настил подвесила к ней на тягах, а в середине устроила два разводных крыла.

— И для чего Леонардо придумал тот мост? — полюбопытствовал Огнеслав Степанович, далёкий от архитектурных новостей человек.

— Для Константинополя. На листе рукой да Винчи написано: от Перы до города. Значит, через Золотой Рог. И рабочее название нашего проекта будет звучать именно так. На конкурс чертежи пойдут под знаком дуги над тремя волнами.

— Ох ты ж… — выдохнул Разумовский и засмеялся, но как-то растерянно. — Это же на всю Европу прогремит, да ещё как!

— Если мы выиграем конкурс и построим мост, — охладила я. — А чтобы выиграть, мало арки. Теперь — вторая половина проекта! Держитесь за стулья, господа!

Я перевернула лист. На обороте был вычерчен поперечник настила: мостовая, тротуары и по оси — два рельсовых пути. Четыре строгие линии, по две на каждый путь.

— Мост будет рассчитан под двойной рельсовый путь, с местами для опор воздушного провода.

— Конка? — не понял Тарасов. — Так под конку особой прибавки не…

— Не конка, Глеб Андреевич. Трамвай. Электрические вагоны, без лошадей.

— Это которые в думе… — начал Разумовский и осёкся.

— Которые в думе подняли на смех, да, — договорила за него я. — Но против фактов глупо спорить. В Киеве по Александровскому спуску электрический вагон ходит уже третий год как. В гору, господа, в такую гору, куда конка не шла вовсе. Петербург придёт к тому же, спор только в сроке. И когда это время наступит, многие мосты, построенные лишь под конку и экипажи, придётся усиливать и расширять. Наш же Золотой Рог будет сразу рассчитан на встречу двух гружёных вагонов, их торможение, тяжёлые повозки и толпу на тротуарах. Мост простоит не один десяток лет, и я намерена построить его так, чтобы он дожил до моих праправнуков как минимум.

В воцарившейся тишине поднялся Костович. Он подошёл к рисунку и долго смотрел на колею, на два разводных крыла в середине, затем перевёл взгляд снова на колею.

— Александра Николаевна. Крылья разводить, чем думаете? Воротом? Паром?

— Мотором, — ответила я. — Но не прямо от вала. Мотор пусть вращает насос, а дальше я хотела спросить у вас.

— Верно, — оживился он, вынул изо рта трубку и повертел её в руках. — Давлением. Крылья уравновесим противовесами, тогда цилиндрам останется лишь сдвинуть их с места и повернуть. Нагрузку от шарниров передадим прямо на рёбра арки. Когда крылья опустятся, они лягут на стальные опоры и замкнутся клиньями — трамвайную нагрузку гидравлике нести незачем. Насос заранее нагнетёт воду в аккумулятор, а при разводке она под давлением пойдёт оттуда к цилиндрам. Если вес крыльев не выйдет за ваши предварительные расчёты, мощности моего нового двигателя хватит. Но точно скажу, когда буду знать их вес и время, за которое мы обязаны поднять мост. Все механизмы спрячем в закрытых камерах у шарниров, трубы утеплим, камеры отопим. В воду добавим глицерин, иначе первый же мороз сбросит нас с той высоты, на которую вознесёт этот мост. И падать будет больно.

— А если мотор встанет? — уточнил Пётр.

— В аккумуляторе останется запас давления, — Костович снял очки, потёр переносицу. — Если его всё же не хватит, пустим в ход ручной насос. Медленно, зато мост закроем. И тормоз непременно поставим отдельный, механический: если лопнет труба, он удержит крыло и не даст ему рухнуть.

Тут постучали в дверь, и Макар внёс Мотины пироги, которые оказались как нельзя кстати: после таких разговоров людям надо что-то пожевать.

Дальше мы делили работу, и это заняло ещё два часа. Тарасову досталась общая статика арки, распор, устойчивость рёбер, осадка устоев, ветер, температура и неравномерная нагрузка. Веретенникову — сборка, береговые подмости, монтажные башни, тросы и весь порядок замыкания арки. Лидвалю — обследование берегов и набережных, обмеры и вся сметная часть. Разумовскому выпала работа над общими чертежами, разрезами, а вприкуску пояснительная записка и вся кухня подачи. Щусеву — перспективы и порталы: конкурс решают не только цифры, комиссия — это люди, и им надо показать мост так, чтобы захотелось его непременно построить. Фомин забрал архитектуру въездов, предмостные площади и помещения для механизмов. Костович возьмётся за разводную часть целиком, от шарниров и противовесов до насоса и мотора, причём все силы в механизме проверит Тарасов. Громов разберётся с бумагами.

Я смотрела, как архитекторы спорят друг с другом: одни эмоционально размахивая руками, другие сдержанно, но тоже на азарте. И думала, что я ведь знаю, кем многие из них станут совсем скоро.

Вот этот швед, который завтра пойдёт простукивать гранит набережной, построит дом Лидвалей на Каменноостровском, здание Азовско-Донского банка, Толстовский дом и «Асторию». А застенчивый бессарабец с карандашом наперевес возведёт Покровский собор Марфо-Мариинской обители, Казанский вокзал и Мавзолей на Красной площади. Строгий московский гость построит особняк Половцова на Каменном острове и дом Абамелек-Лазарева на Мойке, а под конец жизни спроектирует подземные залы «Красных Ворот» и «Театральной», через которые пройдут миллионы людей.

Когда они захотят уйти в свободное плавание, я никого из них держать не стану.

Но это всё будет потом.

А сначала мы все построим Золотой Рог.

* * *

Интерлюдия

Лето выдалось жарким. Солнце поднималось над трактом рано и уже к восьми часам припекало так, что серые арестантские армяки темнели от пота между лопатками. Под ногами стояла пыль, мелкая, как мука. Она забивалась в обувь, скрипела на зубах, смешивалась с потом на лицах и шеях и превращала три сотни людей в одинаково серую, медленно бредущую массу. Пешим этапом партия шла от Томска, а до него их везли, как дрова: вагоном до Тюмени, потом долгими неделями в душном трюме арестантской баржи.

Два дня партия шла, на третий получала днёвку. Только отдыхом это назвать было трудно. На этапах людей запирали в тесные душные камеры, где нары кишели клопами, а у параши всегда толкались больные животами. Горчаков очень скоро понял, что на тракте нет ничего хуже ночлега под крышей. Вне стен хотя бы дышалось легче.

Каждое утро арестантов пересчитывали, осматривали кандалы и передавали следующей конвойной команде. Затем ворота распахивались, начальник конвоя выкрикивал приказ, и партия снова вытягивалась вдоль тракта.

В первые дни Алексей Дмитриевич пытался держаться прямо, гордо расправив плечи. Не позволял себе сутулиться, не просил подождать, когда железо впервые растёрло кожу над щиколотками до крови. Брезгливо отказывался от жидкой кашицы, в которой плавало несколько почерневших крупинок, и с презрением смотрел на чёрный хлеб.

Вот только всё это прошло довольно быстро.

Голод, как говорится, не тётка, он оказался куда сильнее брезгливости. А боль в натёртом теле сильнее гордости. На второй неделе Горчаков вычищал миску хлебным мякишем дочиста и научился оборачивать ноги портянками так, чтобы железные кольца меньше задевали ноющие, с трудом заживающие, раны; на подъёмах приучился подхватывать цепь рукой, прежде чем она ударит по кости. Идти полагалось молча, но арестанты всё равно переговаривались, иной раз ругались, но чаще рассказывали о своих делах. Алексея сначала тоже расспрашивали, но он упрямо не отвечал.

Вот только его тайна пробыла таковой недолго. На одном из первых этапов конвойный, подгоняя отставшего Горчакова, насмешливо бросил:

— Пошевеливайся, ваше сиятельство! Карету тебе здесь не подадут.

Этого оказалось достаточно. К вечеру вся партия знала, что рядом с ними идёт бывший князь. Несколько дней ему отвешивали издевательские поклоны, предлагали уступить место в «графской ложе» у параши и спрашивали, доволен ли он поданной кашей? Горчаков безразлично молчал, и очень скоро арестантам надоело.

На самом деле на тракте никого не занимало, сколько домов прежде принадлежало человеку, кто подавал ему карету и сколько лакеев стояло за его стулом во время обеда. Здесь цену определяли кусок хлеба, крепкий кулак и способность пройти положенные двадцать с лишним вёрст, не свалившись в пыль. Один раз Горчаков всё же упал: нога попала в выбоину, цепь натянулась, и он рухнул на колени. Идущий сзади арестант налетел на него, выругался и злобно пнул в бок, торопя подняться. Конвойный даже не обернулся. Алексей Дмитриевич встал сам, после этого он больше не падал.

Лицо его осунулось, щёки ввалились, скулы едва не рвали тонкую, как пергамент, кожу. Руки, прежде ухоженные, с ровно подстриженными ногтями, огрубели и покрылись мелкими трещинами, в волосах и отросшей бороде добавилось седины.

До Нерчинска оставались Иркутск, Байкал и Забайкалье. Сколько именно вёрст, Горчаков не спрашивал. Здесь жили от этапа до этапа, от утренней поверки до вечернего куска хлеба.

В Красноярск партия вошла в разгар лета.

Город показался издали множеством крыш, колокольнями и полосами дыма над трубами. Арестанты оживились, заговорили громче. Их провели через город под полными неприкрытого любопытства и презрения взглядами зевак и заперли в пересыльной тюрьме. После дороги камера показалась особенно тесной, люди буквально сидели на головах друг у друга. Пахло потом и хлорной известью, которой недавно посыпали доски возле параши.

На следующий день во двор вывели новую группу осуждённых. Их было около двух десятков, все из местных, прошедших через суды Енисейской губернии, и несколько человек, доставленных из уездных тюрем. Писарь в форменной фуражке, вытирая пот со лба платочком, гнусаво и монотонно читал фамилии, надзиратель сверял лица с приметами в бумагах. Семерых определили в партию, идущую дальше на восток. Новеньких разместили в той же камере. Одного положили рядом с Горчаковым, на нижние нары у стены, где освободилось место после увезённого утром больного. Мужчина был немолод, широкоплеч, с плешью в тёмных редких волосах и неприметными чертами лица. Устроившись, он отвернулся к стене и больше не шевелился.

Вечером надзиратель обошёл камеру, пересчитал всех и унёс фонарь. Стало темно. Арестанты ещё долго ворочались, кашляли, переругивались из-за тесноты. Кто-то возле двери сипло рассказывал, как бежал с поселения и трое суток сидел в болоте, дыша через камышину. Ему не верили и требовали заткнуться. Постепенно голоса стихли. Остались тяжёлое дыхание множества людей, звяканье цепей при каждом движении и писк назойливых комаров.

Горчаков лежал на спине, сложив руки на груди. Сон не шёл. Он так и не смог привыкнуть к клопам и зуду в искусанных местах. Тут его новый сосед едва заметно шевельнулся, затем ещё раз. Железо на его ногах не звякнуло ни разу, — он предусмотрительно зажал цепь между ступнями. И вот его плечо коснулось бывшего князя.

Алексей Дмитриевич напрягся, но головы не повернул. На этапе подобное прикосновение могло означать что угодно: от попытки украсть заныканную за пазуху корку хлеба, до желания полоснуть железкой по горлу.

Мужчина придвинулся ближе, его дыхание коснулось уха Горчакова, и он приготовился дать отпор, когда услышал заветное:

— Барин, всё готово.