Глава 23

За те семь недель, что Ангара жила у меня, она заметно выросла. Впрочем, лапы по-прежнему казались непропорционально большими, а вот мягкие треугольные уши не изменились, всё так же забавно свисали по бокам широкой головы, чуточку приподнимаясь у основания, когда она настораживалась; грудь стала шире, а в движениях появилась уверенность. Теперь, если Ара разгонялась по коридору, разумнее было отойти в сторону, не то могла снести с ног. Остановиться вовремя Ангара пока не всегда успевала.

На заднем дворе для неё расчистили место между каретным сараем и небольшим садом. В тени построек и у корней деревьев ещё темнели островки грязного снега, но посередине двора брусчатка уже полностью высохла.

У меня выдалось свободных полчаса перед совещанием с чертёжниками и разбором сметы. Я вышла подышать воздухом, а дядя Михаил решил составить мне компанию.

Мы устроились на скамье у стены дома и с неослабевающим интересом наблюдали, как Савватеев занимается с Ангарой. Ефим Прохорович к дрессировке подготовился основательно. На Ангаре был широкий плоский ошейник, к нему пристёгнут длинный поводок, не цепь, а мягкая кожаная лента, которую Савватеев никогда не наматывал на руку. Один конец просто лежал на земле. Если собака рванёт, затянутая вокруг кисти петля легко сломает пальцы, и Савватеев, зная это, предпочитал не рисковать. На поясе у мужчины висела небольшая холщовая сумка. В ней лежали кусочки мелко нарезанного варёного лёгкого.

Ангара замерла, низко опустив лобастую голову, глядя в щель под воротами. Наверняка оттуда пахло чем-то особенно интересным. Савватеев не звал её. Он стоял немного боком, не глядя на щенка в упор, и ждал. Прошла минута. Ангара обнюхала ворота, подобрала щепку, выплюнула её, прислушалась к шуму на Литейном и, наконец, покосилась на Савватеева.

— Ангара, — спокойно произнёс он.

Щенок повернул голову.

— Верно.

Рука Савватеева опустилась к левому колену. Ангара подбежала и получила кусочек мяса. Ефим Прохорович перед этим на мгновение взялся за её ошейник.

— Зачем вы каждый раз ошейник трогаете? — не выдержал дядя Михаил.

— Чтобы рук не боялась, ваше сиятельство. Бывает, собака подойдёт, хозяин её схватит — и сразу домой. В другой раз она уже подумает, стоит ли подходить. А тут после прикосновения к ошейнику она каждый раз получает награду. Гуляй! — отпустил он Ангару, и он немедленно вернулся к воротам.

— Значит, сама кличка у неё не считается командой? — спросила я.

— Нет. Назвал — должна посмотреть на меня. А что делать, скажу уже после. Иначе привыкнет, что «Ангара» может означать всё что угодно.

Ефим Прохорович отошёл на несколько шагов. На этот раз он дождался, когда щенок отвлечётся на воробья.

— Ангара.

Одно ухо дёрнулось к нему, второе осталось на месте.

— Ко мне.

Савватеев не двинулся ей навстречу. Наоборот, быстро попятился, хлопнув ладонью по бедру. Стремительно отступающий человек оказался интереснее сидящего на заборе воробья, и Ангара бросилась следом.

Савватеев развернулся боком, дал ей добежать до самой ноги, коснулся ошейника и наградил.

— Почему только один раз сказали? — поинтересовался Михаил.

— Второй раз зачем? Она и первый слышала.

— А если бы не подошла?

— Если притащу её к себе силой, чему научу? Что «ко мне» означает: сейчас задушат и приволокут. Я лучше не дам ей убежать, куда задумала, постою, дождусь, когда сама на меня взглянет, и тогда помогу принять правильное решение.

Судя по выражению лица дяди, он уже примерял этот способ к своим приказчикам, я тихо хмыкнула. Савватеев повторил упражнение ещё раз и больше возвращением не занимался. Он вообще редко требовал от Ангары одно и то же подряд. Два удачных исполнения его вполне удовлетворяли.

Тут во двор влетел голубь. Для Ангары это стало целым событием, по сравнению с которым Савватеев, мясо и все мы немедленно утратили значение. Она пригнулась, задние лапы подобрались под тело. Птица сделала несколько шагов, покачивая головой и курлыча.

Секунда, вторая… И Ара молнией бросилась вперёд!

Ефим Прохорович ловко наступил на поводок. Не у самого ошейника, а оставив щенку достаточно места, чтобы разбежаться. Кожаная лента натянулась, но Ангара не перевернулась, не задохнулась, вот только до голубя не добралась. Тот поднялся на карниз сарая и с безопасной высоты посмотрел вниз.

Ангара подпрыгнула. Потом ещё раз. Потянула поводок, села, снова вскочила и, наконец, оглянулась на человека, который взял да испортил ей большую охоту. Возмущённо гавкнула несколько раз.

— Ангара. Ко мне.

Савватеев присел, но не потянулся к ней руками. Щенок секунду подумал, после чего подбежал. Награда оказалась больше обычной.

— За голубя доплата? — рассмеялась я.

— За то, что от добычи отвернулась, а это всё же труднее, чем от ворот отойти.

Дальше Савватеев положил кусочек мяса на раскрытую ладонь. Ангара немедленно попыталась его взять, но человеческие пальцы вдруг сомкнулись. Щенок ткнулся носом в кулак, лизнул его, положил лапу, после даже попробовал осторожно прихватить зубами большой палец. Савватеев не ругал её, и руку не отдёргивал. Он просто держал кулак закрытым.

Ара села, склонила голову набок, и кулак раскрылся. Она снова качнулась к мясу, но взять не успела — ладонь снова сжалась.

Кулак раскрылся в третий раз, но Ангара к мясу не потянулась. Несколько мгновений она смотрела на кусочек, а затем подняла взгляд на Савватеева.

— Верно. Можно.

И лакомый кусочек мигом исчез.

— Это что же, выдержка? — хмыкнул дядя Михаил.

— Пока только самое начало. Ей надо научиться не бросаться на всякий кусок, а ждать разрешения.

— А «нельзя», почему не говорите?

— Она ещё не знает, что означает «нельзя». Если я десять раз повторю это слово, а она всё равно будет грызть мне пальцы, то привыкнет не обращать на него внимания. Сперва надо научить её останавливаться, а уже потом связать это действие с командой.

В калитку шагнул незнакомый мне мужчина в старом овчинном тулупе и надвинутой на глаза шапке. Он нёс длинную палку и двигался вдоль стены конюшни, не приближаясь к нам. Ангара заметила его сразу, и её поза тут же изменилась. Только что она сидела расслабленно, ожидая следующего куска, а теперь передние лапы упёрлись в землю, хвост приподнялся, шерсть на загривке слегка вспушилась. Ара не попятилась, но и вперёд не пошла. Тем временем незнакомец остановился у сарая.

— Это кто? — тихо спросил Михаил.

— Дворник соседнего дома, — ответил Савватеев. — Я попросил его пройти через наш двор.

Мужчина шагнул к бочке.

Ангара глухо гавкнула. Савватеев не произнёс «чужой», не стал натравливать её и не дёрнул поводок. Он встал рядом со щенком, коснулся её бока коленом и отчеканил:

— Верно. Вижу.

Ангара гавкнула ещё раз, уже громче.

Мужчина не смотрел ей в глаза и не шёл прямо на неё. Он повернулся боком, поставил палку у стены и начал поправлять ремень на тулупе.

— Ангара.

Щенок продолжал следить за незнакомцем. Савватеев молча ждал, несколько секунд спустя Ара всё-таки повернула к нему голову.

— Верно.

Она получила мясо, а дворник, взяв палку, спокойно нам поклонился и ушёл тем же путём.

— И всё? — разочарованно протянул дядя. — Я думал, вы её хватать научите.

— Рано ещё хватать.

— Она же сторожевая.

— Потому и рано. Злобу в щенке разбудить нетрудно. Особенно если щенок крупный и самоуверенный. Только потом хозяин получит собаку, которая будет решать проблемы зубами. Мне нужно, чтобы она сперва заметила чужого, предупредила и посмотрела, что сделает её хозяин.

— А если чужой подкрадывается с намерением напасть?

— Всему этому мы её постепенно научим. Сейчас у неё молочные зубы меняются. Дёргать пасть валиком или рукавом вредно. Да и голова ещё детская. Сейчас важнее научить её думать.

Всё занятие заняло меньше четверти часа.

— Гуляй, — скомандовал Савватеев, снял ошейник и поставил перед щенком миску с водой.

— Уже всё? — удивился Михаил.

— Всё.

— Она ведь ещё может позаниматься.

— Лучше не изматывать. Когда щенок устал, он начинает нюхать землю без дела, чесаться, смотреть по сторонам. Хозяин сердится, повторяет приказы, собака привыкает их не исполнять. Лучше завтра ещё десять минут.

Ангара попила, подошла ко мне и положила тяжёлую голову на колени. Я почесала её за ухом. Она вздохнула, словно провела не четверть часа во дворе, а отслужила полную смену на государственной границе. Савватеев собрал инвентарь, поклонился нам и отправился в дом, где его ждали аппетитные пироги Прасковьи. Мы с дядей остались вдвоём.

Михаил некоторое время задумчиво смотрел вслед Ефиму Прохоровичу.

— Мне бы такого человека приказчиков учить.

— Кусочками мяса?

— Да уж… Полагаю, некоторым и мясо не поможет, только жёсткая муштра.

Он помолчал, потом перешёл к делу, ради которого, вероятно, и составил мне компанию.

— Я всё-таки решил поставить чайную торговлю на один лад, — объявил дядя. — Все лавки будут получать товар с общего склада, и каждый сорт везде пойдёт под одним названием и в одной упаковке. Если человеку понравился наш чай у Сенной, то и в Москве под той же вывеской ему должны продать точно такой же. А не то, что приказчику вздумалось насыпать.

— Разумно.

— В Петербурге начнём с двух магазинов. Если пойдут хорошо, откроем третий. Потом Москва и Нижний. Иркутская контора останется закупочной. Оттуда будем получать чай и следить за качеством.

Дядя рассказал, где присмотрел помещения, сколько запросили хозяева и кого он собирался поставить старшими приказчиками. Я слушала внимательно, хотя часть моего сознания продолжала складывать числа по смете, оставленной на столе в кабинете.

— Мне нужен человек над всей сетью. Такой, чтобы мог приехать без предупреждения, проверить книги, склад, весы. И чтобы приказчики знали: купить его нельзя.

— Нашёл?

— Я рассчитываю на Прокофия Игнатьевича.

Я перестала гладить Ангару.

— Как он там в Иркутске?

— Нынче утром от него телеграмма пришла. Отец его преставился.

— Царствие небесное, — перекрестилась я. — Когда?

— На прошлой неделе. Его матушке от потери худо стало, тоже слегла, по ночам задыхается. Доктор к ней ходит, только больших надежд не даёт.

— Деньги у него есть?

— Отправил. И ответил, что, когда всё разрешится, пусть приезжает в Петербург, — добавил Оболенский. — Сейчас ему от матери отлучаться нельзя, а после он мне здесь понадобится. Таких верных людей, как Прокофий, Сашенька, днём с огнём не сыщешь.

Ангара ткнулась носом мне в ладонь, мол, гладь, чего замерла?

— Прокофий Игнатьевич и мне очень нужен, дядюшка.

Михаил даже крякнул от неожиданности и резко ко мне повернулся.

— Тебе?

— Да.

— В чертёжное бюро? Он в этом ничего не понимает.

— Нет, — улыбнулась я.

— В охрану? Ну это можно, да только у тебя своих умельцев в достатке.

Я отрицательно покачала головой, собеседник совсем растерялся:

— Тогда зачем?

Я задумчиво оглядела двор: конюх, сидя достаточно далеко от нас, чистил сбрую. Из открытого окна кухни доносился звон посуды и приглушённые женские голоса.

— Саша? — поторопил дядя.

— Я хочу отправить Прокофия Игнатьевича на Аляску, — негромко отозвалась я, посмотрев в глаза собеседнику.

Михаил ошарашенно молчал несколько секунд.

— За что? — с трудом выговорил он.

— Не в ссылку, дядя, вы что? — рассмеялась я, глядя на его вытянувшееся лицо.

— Уф-ф! — выдохнул он. — Сашка, а ну, рассказывай толком! Чего из тебя каждое слово клещами тащить приходится?

— Дело у меня есть одно, и поручить его я могу только тому человеку, который не предаст.

— Прокофий скорее умрёт, чем предаст, — тут же кивнул Оболенский.

— Я так и думала, — немного помолчав, продолжила: — Итак, начну издалека, иначе выйдет бессмыслица. Помнишь, ты читал мне из газеты про золотую горячку в Колорадо?

— Ну, помню.

— Следующая будет на Севере. На Юконе золото моют не первый год, на Форти-Майл сидят старатели, и с каждым сезоном их всё прибывает. Слухи о большом золоте ходят там давно, торговые посты живут этими слухами.

— Постой-ка, — дядя поднял ладонь. — Юкон, посты какие-то… Откуда тебе всё это знать, Сашенька? Ты Аляску на карте только и видела!

— Я, послушав тебя, воодушевилась: деньги мне, сам понимаешь, очень нужны. Проекты у меня весьма масштабные планируются. Вот и послала своих ребят по портовым трактирам: в Гавань, на Гутуевский. Моряки с тихоокеанских линий, кто в Сан-Франциско хаживал, кто на китобойных судах у берегов Аляски промышлял, — народ разговорчивый, если угостить. Юкон у них не новость: моют который год, припасы в верховьях вздорожали втрое, фактории богатеют не на золоте, а на муке. Парни доложили мне всё, что выведали. Я же изучила бумаги. Американцы свою геологическую съёмку печатают открыто, отчёты продаются, выписать — вопрос терпения. По отдельности всё это крохи. А если сложить и проанализировать, то получится целая карта. И по ней то золото, что моют сейчас — это рассеянная мелочь в низовьях. Настоящие россыпи выше по притокам, на канадской стороне. Ручей я тебе не назову, я не гадалка. Но найдут его скоро, дай время.

— В Канаде? — сосредоточенно уточнил дядя.

— Да. А теперь смотри, что случится в тот день, когда о находке напишут газеты. Туда ринутся тысячи людей. Морем, потому что посуху дороги нет: пароходом до побережья, а побережье — американское, аляскинское. Высадятся у бухты Линн и пойдут через перевалы. И всем им, каждому! понадобятся пристань, склад, лошади, инструмент, мука, чай и крыша над головой. Каждый повезёт с собой деньги, и многие расстанутся с ними раньше, чем увидят первое золото.

— Ты хочешь покупать прииски? — нахмурился дядя.

— Ни в коем случае! Прииск может оказаться пустым. А вот есть, пить и чинить сани, человеку придётся и на пустом прииске. На золотой горячке богатеет не тот, кто моет песок, а тот, кто продаёт лопаты и предоставляет ночлег. Значит, покупать надо не золото, а место, через которое пойдёт поток: склады, лесопильни, причалы. Городки для золотоискателей вырастут там за одну зиму, и я хочу, чтобы к той зиме наши стены уже стояли.

Михаил медленно провёл ладонью по лицу, потянул себя за бороду, будто пытаясь сбросить наваждение, а точнее, те картины, что я нарисовала словами.

— Значит, ты собираешься заработать на горячке, которой ещё нет?..

— Которая ещё не началась, — поправила я. — Потому и покупать надо сейчас, пока эта земля ассоциируется с пустошью и отдают её даром.

— Ассоциируется, говоришь, — пожевал губами Оболенский.

— Когда грянет, будет поздно, — невозмутимо продолжила я. — Цены взлетят в сотни раз. И это, дядюшка, только начало. Золото на Севере не кончится одной канадской находкой, за ней придут и аляскинские, ближе к Берингову морю, моряки и про те берега шепчутся. Потому мне и нужен там свой человек на годы, а не на сезон. Когда найдут золото, повторюсь, у нас там уже должны быть склады, свои люди в штате, капитал в банке и возможность первыми заявить права на участки.

— Ла-а-дно… — дядя прищурился. — Допустим. А Прокофий, стало быть, и есть этот человек?

— Такое дело нельзя доверить наёмному американцу, которого я в глаза не видела. Нужны свои глаза и уши. Первые годы Прокофий Игнатьевич поживёт в Ситке, займётся конторой, складами и людьми.

— Какими складами? У нас нет складов в Ситке.

— Пока нет.

И дальше я по порядку разложила ему всю механику.

Приехав, Прокофий явится в окружной суд в Ситке и подаст декларацию о намерении стать гражданином Соединённых Штатов. Сразу американцем его не сделают, до присяги надо прожить в стране пять лет, но декларация даст ему право законно владеть обычной недвижимостью и вести дело практически наравне с гражданами. Казённую землю под торговлю и промысел иностранцу всё равно не продадут, там нужны американские компании с американскими владельцами — я проверила это отдельно, по сборникам законов, выписанным через посольство. Поэтому две адвокатские конторы в Сан-Франциско учредят три отдельных общества под три разных дела: первое получит склад и магазин в Ситке, второе — лесопильню и землю на Кенае, третье будет связано с участком у бухты Линн и капитаном Уильямом Муром.

— Кто такой Мур? — дядя удивлённо на меня посмотрел. Я уже думала, что сил удивляться у него не осталось. И хотя слушал он крайне внимательно, по глазам видела — не верит. Считает, что племянница слишком увлеклась и уже подсчитывает доходы от золотой лихорадки, которая может и вовсе не состояться.

— Бывший речной капитан. Семь лет назад он занял землю у устья реки Скагуэй и нашёл проход через горы удобнее Чилкутского перевала. Он уверен, что там прекрасно встанут пристань, дорога и город. Над ним смеются. Опрошенные моряки, к слову, и посмеиваются: чудак, мол, сидит на пустом берегу и строит причал в никуда.

— А ты решила дать ему денег.

— Да. Заём под лесопильню, постройки и долю в будущих сборах с пристани. Не под саму землю: если её захватят или начнут оспаривать межи, нам останутся требования к постройкам и доходам.

— И этот твой Мур согласится заложить доходы, которых нет?

— Ему никто не верит, поэтому, скорее всего, согласится, — улыбнулась я.

— А владеть всеми тремя компаниями станет Прокофий? — недоверчиво хмыкнул дядюшка.

— Нет. Его имя связало бы участки между собой, да и до гражданства ему нельзя. Владельцами будут сами общества, в каждом свои учредители: адвокат, местный деловой человек, ещё один американец, и все они на жалованье, ни у кого поодиночке не хватит полномочий продать имущество. Деньги придут как три отдельных займа, в обеспечение: оборудование, товар, складские расписки, часть выручки и право выкупа долей, когда закон позволит. Бумаги будет хранить не человек, а трастовое отделение банка. Ведь адвокат может умереть, сбежать или продаться, а вот банк нет. Контор две: одна оформляет, вторая независимо проверяет каждую купчую, и, если их отчёты разойдутся, деньги не выдадут.

— Они будут знать о тебе?

— Нет. Лишь банк будет знать, но в открытых книгах появится только торговый кредит: компания торгует товаром и должна поставщику. Ничего противозаконного.

— А если начнут проверять, не подставные ли магазины?

— Поэтому они не будут подставными. С первого дня склад в Ситке начнёт торговать: чай, мука, сахар, инструмент, тёплая одежда. Кенайская компания поставит лесопильню и будет продавать доски. У Мура появятся рабочие и реальная пристань. Притворную сделку можно разоблачить, настоящее дело куда труднее. И вот тут, дядюшка, мне понадобится твоя закупка. Не только чай, через твои связи можно брать сахар, муку, ткань, жестяную посуду. Остальное купим в Сан-Франциско. Прокофий ведь умеет вести книги?

Кивок.

— Знает торговлю и не станет продавать половину груза налево?

— Не станет, не такой человек, — дядя Миша подёргал себя за бороду и, хмуро на меня покосившись, вдруг выдал: — Значит, моего лучшего человека хочешь забрать себе?

— Я предлагаю тебе открыть ещё одно направление торговли.

— На другом конце света!

— Зато без соседнего магазина через каждые пять домов.

— Там и покупателей через каждые пять домов нет.

— Появятся, поверь мне, их будут тысячи!

Дядя помолчал, потом спросил уже другим тоном, тише:

— А что получит Прокофий?

— Жалованье втрое против нынешнего, хороший дом, дорогу за наш счёт и долю от прибыли. А через пять лет, если он проживёт их в Штатах и примет гражданство, часть акций.

— А если он не захочет становиться американцем? — резонно уточнил Оболенский.

— Тогда не поедет. Декларация должна быть настоящей: после пяти лет ему придётся присягнуть Соединённым Штатам и отказаться от прежнего подданства. Заставлять человека приносить ложную присягу я не стану. Всё объясним, дадим бумаги, оставим время подумать. Откажется, больше к этому не вернёмся.

— У него отец только что умер, мать при смерти, поверь мне, навряд ли он даже слушать тебя станет.

— Мне спешить некуда, пусть душевные раны затянутся, он придёт в себя, приедет к нам, вот тогда и побеседуем. Так или иначе я давить не стану. Решать он будет сам.

Михаил смягчился, слегка улыбнулся. Я погладила Ангару между ушами, она тут же лизнула моё запястье.

— Что же, Сашенька, я тоже обдумаю твои слова. Сомнений у меня хватает, и всё же… Авантюра, конечно. Но, признаться, заманчивая.