Глава 22

Пётр стоял у высокого окна неподалёку от вестибюля, заложив руки за спину. Его суровый профиль чётко выделялся на фоне светлой стены. Мужчина замер и так хмуро-сосредоточенно смотрел во двор, будто именно там решалась моя судьба. Тут меня догнала Машка, что-то громко мне сказала, и он резко обернулся. Наши взгляды встретились. Я остановилась на последней ступеньке. Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга.

— И? — наконец спросил он, быстро ко мне приблизившись.

У меня вдруг перехватило дыхание. Надо же — Герсеванов объявил результат, меня поздравили Ратманов, Звонарёв, дядя, Машка, сам Кербедз назвал инженером, а настоящее осознание пришло только сейчас, рядом с Петром. Я мягко ему улыбнулась и негромко ответила:

— Сдала.

Пётр на мгновение прикрыл глаза и шумно выдохнул. Вот и всё его бурное проявление чувств. Затем подал мне обе руки и, дождавшись, когда я вложу свои ладони в его, тихо произнёс:

— Поздравляю, Александра Николаевна.

— Спасибо.

Лицо его оставалось серьёзным и торжественным. Я всмотрелась в его чёрные глаза, и вдруг меня озарила догадка.

— Спасибо, — повторила я уже совсем другим тоном.

— За что именно? — прищурился Пётр.

— Ведь это вы привезли Кербедза?

Уголок его рта дрогнул. Ясно.

— Так и знала! — я победно вскинула подбородок.

— Я его не привозил.

— Пётр Ильич…

— Я всего лишь сообщил Станиславу Валериановичу, что происходит. Приехать он пожелал сам.

Я вопросительно приподняла брови, ожидая деталей.

— Александра Николаевна, вы ушли туда около девяти утра. Потом прошло два часа. Затем третий. Мне несколько раз передавали, что Совет и не думает заканчивать, а вы с утра ничего не ели.

— Поела немного.

— Именно что немного.

— И вы поехали к Кербедзу?

— Да, поехал. Мне не понравилось, что вы там голодная несколько часов, а господа всё никак не могут решить, достаточно ли хорошо вы знаете инженерное дело. Пора было этот цирк как-то прекращать.

Я уставилась на него в полном… обалдении, если честно. Какой шикарный мужчина! Но не пожурить не могла:

— Поэтому вы вытащили из постели больного действительного тайного советника?

— Я никого ниоткуда не вытаскивал, Александра Николаевна. Станислав Валерианович выслушал меня, спросил, сколько продолжается испытание, велел подать ему сюртук и распорядился закладывать карету.

— И всё?

— Почти.

— Что значит «почти»?

Тут Громов отвёл взгляд.

— Я сказал, что, по моему мнению, вас пытаются не экзаменовать, а довести до ошибки измором.

— Пётр Ильич!

— Что? Я был предельно честен и учтив.

За моей спиной громко фыркнул дядя Михаил.

— Сашенька, не приставай к человеку. Всё правильно сделал.

— Конечно, правильно! — поддержала его Машка. — Я бы вообще через час папеньке телеграфировала.

— Тебе было запрещено вмешиваться, — напомнила я, строго посмотрев на подругу.

— Потому я и не вмешивалась, молча страдала, — пожала плечами она.

— Вся аудитория слышала, как ты страдала молча, — покачала головой я.

Маша возмущённо открыла рот, но, так ничего и не сказав, широко улыбнулась. Пётр вдруг крепче сжал мои пальцы.

— Александра Николаевна.

— Да?

— Вам надо поесть.

Я прислушалась к себе и поняла, что он прав. Желудок, который всё утро был сжат в каменный кулак, внезапно буквально зашевелился, заурчал и потребовал возмещения ущерба немедленно, желательно в большом объёме.

— Я бы сейчас съела целого телёнка, — смущённо вздохнула я.

— Едем к Донону, — объявил дядюшка.

— Куда? — растерянно моргнула я.

— Едем праздновать! Или ты думаешь, я после такого повезу тебя домой хлебать Мотьины щи?

— Я всё слышу, Михаил Константинович, — произнесла я голосом няни.

Дядя громко расхохотался, а за ним и все остальные.

Через несколько минут выяснилось, что тихо уехать из института не получится. У подъезда уже толпились. Один молодой человек с блокнотом попытался прорваться ко мне с вопросом, действительно ли Совет признал меня выдержавшей полный курс? Второй пожелал знать, правда ли Кербедз лично вмешался в испытание? Третий заорал откуда-то из-за спин зевак:

— Ваше сиятельство! Что вы намерены строить первым делом⁈

— Забор! — не выдержала я. — Высокий!

Народ согнулся пополам от хохота. Пётр взял меня под локоть, дядя Миша встал с другой стороны и, закрывая меня ото всех, они провели меня к ожидавшей нас карете.

Перед тем как выдвинуться, дядя Михаил успел отправить посыльного за Мотей, Степанидой и Фомой Акимычем. Маша попыталась возразить, что они все в жизни не согласятся идти в один из самых дорогих ресторанов столицы, но дядя отмахнулся:

— Согласятся, Мария Романовна, уж поверьте мне.

«Донон» прятался на Мойке, во дворе, это заведение явно не нуждалось ни в вывеске размером с половину дома, ни в зазывалах. Нам дали отдельный кабинет, и это оказалось весьма кстати: я уже начинала уставать от того, что на меня оборачиваются и шепчутся. Надо же, как быстро распространяются слухи!

— Только не говорите, что уже что-то напечатали, — пробормотала я.

— Нет, напечатают лишь к вечеру, — безжалостно сообщил Пётр.

— И завтра ты проснёшься знаменитой! — обрадованно поддакнула Машка.

— Вот уж не было печали, — нахмурилась я.

— Отныне все тебя будут называть графиня-инженер.

— Звучит, конечно, странно, — покачала головой я, устраиваясь на резном стуле.

Вскоре на белоснежной скатерти появился хлеб, масло, холодные закуски. Подали прозрачный бульон, затем рыбу под белым соусом, спаржу, мясо. Названия половины блюд я не запомнила. После стольких часов стресса высокой французской кухней для меня становилось всё, что можно было прожевать.

Дядя заказал шампанское. Через полчаса дверь кабинета снова открылась и вошла Степанида, за ней Фома Акимыч в лучшем своём сюртуке и Мотя. Няня, увидев меня, перевела взгляд на тарелки и первым делом спросила:

— Сашенька, ты, надеюсь, поела?

— Поела, нянюшка, — кивнула я.

— Хорошо поела?

— Хорошо.

Мотя только после этого позволила себе улыбнуться, а через мгновение её губы задрожали.

— Сдала, значит? — и голос её подвёл.

— Сдала.

— Господи, благодарю тебя, — перекрестилась Мотя и полезла за платком, сердито промокнула глаза и тут же нахмурилась на официанта, который попытался отодвинуть ей стул.

— Сама сяду, батюшка, не маленькая.

Степанида устроилась за столом так спокойно, будто всю жизнь обедала у Донона, тогда как Фома Акимыч переминался с ноги на ногу, явно не зная, куда себя деть.

— Садись, Акимыч, — позвал его дядя Миша. — Рядом со мной, вот сюда.

— Благодарствую, барин, — поклонился старик и смущённо устроился на самом краешке стула.

— А я ни минуты и не сомневалась, что наша Сашенька всё сдаст, — взяла слово Кузьминична.

— Ни минуточки? — недоверчиво покосилась на неё Мотя.

— Ни одной.

— Врёт, — сообщил Акимыч. — С утра всё у неё из рук валилось, ходит, взгляд потерянный, и всё молитвы бормочет.

— Фома Акимыч… — Степанида хмуро посмотрела на старика.

— Молчу, молчу.

Ему налили шампанского. Фома посмотрел на пузырьки с большой опаской, но всё же попробовал и выдал:

— Кисловато.

Дядя поднялся первым.

— Господа!

— И дамы! — немедленно вставила Маша.

— И дамы, разумеется. За Александру Николаевну! Я длинных речей говорить не умею…

— Врёт, — тихонько сообщила я Петру.

Тот опустил голову, пряча улыбку.

— … поэтому скажу коротко. За человека, который, если перед ним закрыли дверь, сначала стучит, а если не открыли, просто берёт и находит лазейку, чтобы пройти.

— Михаил Константинович! — засмеялась я.

— Я ещё не закончил. Пусть эта дверь не захлопнется, пусть все дороги будут белыми, ровными, путь лёгок и интересен!

Стаканы звякнули. Я отпила совсем немного. Потом, к моему удивлению, попросил слово Фома Акимыч. Он долго вставал, ещё дольше разглаживал бороду, явно приготовил речь заранее, но, когда все посмотрели на него, растерялся.

— Чтобы… это… мосты стояли. И дома, — поспешно добавил он. — И больницы. Всё, что построишь, Александра Николаевна. Чтоб стояло крепко. И люди… — он смутился ещё сильнее. — Люди, чтобы тебя не забывали.

— Спасибо, Фома Акимыч, — серьёзно кивнула я.

Тут и Мотя подняла свой бокал.

— А я скажу, чтобы здорова была. Вот и всё. Без здоровья никакого инженерства не надо.

— Самый разумный тост, — заметил Пётр.

— А я⁈ — Маша возмутилась. — Мой тост будет не хуже, — и резво вскочила, вот егоза! — За первую женщину-инженера Российской империи!

— Звание ещё не присвоено, — автоматически поправила я.

— Саша! — вспыхнула Мария.

— Что? — пожала плечами я.

— Хоть сегодня перестань быть занудой.

— Я инженер, мне положено.

— Вот! Сами слышали, она призналась! — победно сверкнули её глаза.

Близкие, самые дорогие мне люди весело рассмеялись.

Засиделись до позднего вечера. Дядя Михаил рассказывал истории из молодости. Фома Акимыч в итоге признал шампанское не таким уж и кислым. Степанида впервые на моей памяти позволила себе отложить все заботы и даже попросила принести десерт второй раз.

Пётр сидел напротив меня и тоже вспомнил несколько забавных случаев из своей практики. Слушать его было отдельным удовольствием. Иногда наши взгляды встречались поверх свечей, бокалов, рук, протянутых за блюдами. И каждый раз я вспоминала: «Пора было этот цирк прекращать».

Петя ни разу за всё время своего ухаживания ничего мне не обещал, как и не бил себя кулаком в грудь, говоря, что ради меня свернёт горы. Он просто тонко чувствовал моё настроение и делал так, чтобы я улыбалась.

Домой вернулись поздно. Я на автомате переоделась, умылась, и, кажется, заснула раньше, чем голова коснулась подушки.

На следующее утро мой первый рабочий день в качестве почти-инженера закончился, не успев начаться.

Войдя в столовую, я увидела множество раскрытых газет на столе. Их было много, очень много!

— Это что? — резко остановилась я.

Степанида, разливавшая чай, ответила невозмутимо:

— Утренняя печать.

— Вся?

— Парфён купил всё, где упомянуто твоё имя, — скрывая улыбку, отозвалась она и хитро на меня покосилась.

Я с опаской взяла верхнюю. «Петербургский листок». На первой полосе меня встретило:

ЖЕНЩИНА-ИНЖЕНЕР! НЕБЫВАЛОЕ ИСПЫТАНИЕ В ИНСТИТУТЕ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ

— Господи.

«Петербургская газета»: СЕНСАЦИЯ В УЧЁНОМ МИРЕ! ГРАФИНЯ ОБОЛЕНСКАЯ ВЫДЕРЖАЛА ПЯТИЧАСОВОЕ ИСПЫТАНИЕ!

«Биржевые ведомости» были несколько сдержаннее: ГРАФИНЯ У ЧЕРТЁЖНОЙ ДОСКИ.

Под заголовком шёл длинный материал о необыкновенном заседании Совета Института и «блестящих ответах молодой проектировщицы».

«Новое время» подошло к делу основательнее: О ЖЕНСКОМ ТЕХНИЧЕСКОМ ОБРАЗОВАНИИ. НЕОБЫКНОВЕННЫЙ СЛУЧАЙ В ИНСТИТУТЕ ИНЖЕНЕРОВ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ

«Санкт-Петербургские ведомости»: ИСПЫТАНИЕ ГРАФИНИ А. Н. ОБОЛЕНСКОЙ.

И ещё газета, где красовалось: ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА-ИНЖЕНЕР РОССИИ. НОНСЕНС ИЛИ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ?

— Да уж-ж…

— Читай дальше, — посоветовала Степанида.

Я углубилась в статью. По мнению автора, я «в течение многих часов отражала самые затруднительные вопросы профессоров», после чего «маститый инженер Кербедз, поражённый редкими познаниями молодой графини, лично заявил ей своё одобрение».

— Поражённый редкими познаниями… — простонала я.

Ещё одна газета сообщала, что Кербедз «прибыл в самый напряжённый момент испытания, чем вызвал глубокое замешательство среди противников женского образования». Третья уверяла, что один из экзаменаторов после моих ответов «принуждён был отказаться от дальнейших возражений».

Через минуту я, сев, прижалась лбом к столу.

— Весь Петербург гудит, Сашенька, — в столовую шагнул дядя Михаил. — О тебе говорят все, на каждом углу, в каждом доме.

Тут в передней зазвонил колокольчик. Через пару минут к нам вошёл Парфён.

— Александра Николаевна, к вам посетители.

— Кто? — вяло откликнулась я, чувствуя, что поработать мне сегодня не светит.

Он посмотрел на карточки.

— Действительный статский советник Сомов с супругой. Княгиня Ладыженская. Господин… э-э… Барановский, директор правления какого-то общества. Тут неразборчиво. Ещё две дамы карточек не дали, говорят, из женских курсов. И корреспондент.

— Корреспондента не пускать.

— Понял.

— Остальных…

Я посмотрела на часы: девять сорок утра. В десять я должна была быть в конторе.

— Господи.

Рабочий день завял в зародыше. К одиннадцати гостиная была полна цветов. К часу Парфён перестал успевать записывать посетителей. Некоторых я знала, но о большинстве слышала впервые, благо дядя Михаил оказался куда полезнее любой адресной книги.

Я пригласила к себе почти всех. Любезно улыбалась, благодарила, принимала цветы, конфеты, визитные карточки, приглашения, поздравительные записки и к третьему часу начала всерьёз подумывать о побеге через чёрный ход.

За всё это время я узнала, что меня считают одновременно гордостью русского женского образования, угрозой семейному укладу, доказательством величия отечественной науки и признаком неминуемого падения нравов. Последнее понравилось мне особенно.

Около четырёх Парфён снова вошёл в гостиную. Но на этот раз лицо его было не таким хмурым.

— Варвара Алексеевна Морозова.

— Проси, — кивнула я.

Морозова вошла своей фирменной стремительной походкой. Сегодня, впрочем, в её глазах плясало ничем не прикрытое веселье, губы то и дело приподнимались в довольной улыбке.

— Александра Николаевна!

— Варвара Алексеевна, рада вас видеть.

Она протянула мне руку, по-деловому.

— Поздравляю!

— Благодарю, — пожала я её ладонь. Это было необычно, почти как с Кербедзом, но там он подчеркнул мой новый статус, а тут это было признанием иного рода: Морозова окончательно уверилась, что перед ней не какая-то эксцентричная барышня. А серьёзный деловой партнёр.

Варвара Алексеевна оглянулась на цветы, заполонившие комнату.

— Вижу, Петербург тоже поздравляет? — одобрительно заметила она.

— Петербург решил лишить меня рабочего дня, — устало ответила я. — Прошу вас, садитесь, в ногах правды нет. Чаю?

— Не откажусь, — кивнула она и села в кресло для посетителей. — Значит, всё-таки получили своё инженерство?

— Пока только выдержала испытание. Представление ушло министру.

— Формальности.

— Иногда формальности способны съесть человеку полжизни.

— А это верно, — покивала она, её взгляд скользнул к свёрнутым у стены чертежам. — Надеюсь, строительство моей лечебницы от этого вашего триумфа не застопорится?

Я не выдержала и рассмеялась. Вот за что мне нравилась эта женщина — прежде всего её заботили только её дела.

— Ни на день.

— Хорошо.

— Вы приехали, чтобы лично у меня это уточнить?

— В первую очередь, — нисколько не смутившись усмехнулась она, — а во вторую всё же искренне поздравить. Теперь мне будет гораздо проще объяснить любителям давать советы, отчего проект двух моих лечебниц поручен именно вам.

— До вчерашнего дня было трудно? — задумчиво посмотрела я в её безмятежное лицо.

— Скажем так… Непросто. Знаете ведь каково нам, женщинам, в мире мужчин? Каждый твой шаг рассматривают через лупу, лишь бы придраться. — Она подалась вперёд и понизила голос до заговорщического шёпота: — Когда я впервые сюда приехала, передо мной сидела девочка, предложившая вместо одной лечебницы, построить две и тут же объяснившая, отчего это будет выгоднее. Я тогда подумала, что вы либо отчаянно глупы, либо действительно чего-то стоите. И дала вам заказ. Как показало время, рискнула я вовсе не зря.

Тут принесли чай, она сделала глоток, одобрительно причмокнула, оценив напиток, и, поставив чашку на стол, поднялась.

— Работайте, Александра Николаевна. Желаю вам выдержать груз всей той славы, что обрушилась на вас, как лавина. Это непросто, испытание медными трубами не каждый способен пройти достойно.

— С этим согласна, — кивнула я, поднимаясь следом за ней.

У двери она остановилась.

— И ещё.

— Да?

— Надеюсь, вы не сильно поднимете цену на свои услуги?

Я была готова к этому вопросу, потому ответила так:

— Когда-то вы поверили в меня, в мой талант, рискнули многим, в какой-то степени своей репутацией, связавшись с девчонкой без нужного образования. Я помню добро. И для вас цены в моём бюро всегда будут особыми. Не потому, что вы в этих скидках нуждаетесь, а потому, что я помню, кто первым доверил мне серьёзное дело.

Она довольно рассмеялась, одобрительно качнула головой и ушла.

К шести вечера, наконец-то, паломничество закончилось, и я, опустившись в кресло, обессиленно вытянула ноги. На столе меня ждала пачка корреспонденции. Десятки писем, которые мне предстояло разобрать.

Но сначала надо бы поесть.

* * *

Интерлюдия

Гатчинский дворец

Рабочие комнаты Александра III мало походили на то, что воображало большинство людей. Низкий потолок, тяжёлая мебель, бумаги, книги. Никакой показной дворцовой роскоши.

Сам хозяин кабинета, несмотря на неважное самочувствие, был всё таким же огромным, широкоплечим, с тяжёлым взором светло-голубых глаз. После январской болезни государь так до конца и не оправился. Усталость теперь приходила быстрее. Под глазами залегли тени, иногда он ненадолго замолкал, собираясь с силами, чего прежде за ним не водилось.

Впрочем, голос остался прежним.

— Оболенская… — Александр Александрович перелистнул несколько листов. — Где-то я уже эту фамилию встречал.

Николай Павлович Петров — товарищ министра путей сообщения и председатель Инженерного совета министерства, учтиво наклонил голову и ответил:

— Судебное дело, Ваше Императорское Величество. Графиня судилась по вопросу опеки.

— А-а, — государь, конечно же, вспомнил. То дело выдалось весьма шумным. — Та самая?

— Она.

— Сколько ей, говоришь? Двадцать один год?

— Да, Ваше Императорское Величество.

— И что она успела в двадцать один год натворить, что у меня о ней такая внушительная папка? — приподнял брови Александр, кивнув на личное дело Оболенской.

— Довольно много, — Петров позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.

Император подтянул к себе папку, открыл и принялся читать.

— Выиграла суд. Руководит чертёжной конторой… И ещё одной в Москве?

— Так точно.

— Строит лечебницу.

— Проектирует две бесплатные лечебницы для бедных, Ваше Величество. В Петербурге и Москве. Заказ Варвары Алексеевны Морозовой.

— Морозовой? Она деньги попусту тратить не будет. Интересно…

Петров промолчал. Государь взял следующий лист.

— Костович? — брови снова взлетели вверх. Взгляд стал острее. — Что ей от Костовича-то понадобилось?

— Его мотор. По имеющимся сведениям, графиня планирует создать с ним какую-то машину.

Александр Александрович ещё раз посмотрел в бумагу.

— Лечебницы. Мотор. Однако… Не скучает барышня.

— Очевидно, что нет. Экзамен вот выдержала по полной программе Института инженеров путей сообщения.

— Поблажки были?

— Нет, — Петров ответил слишком быстро и, тут же осознав это, прикусил с досады кончик языка. Император поднял глаза и тяжело посмотрел на собеседника.

— Уверены?

— Да. Я ознакомился с протоколом. Всё было скорее наоборот. Вопросы выходили далеко за пределы обычного выпускного испытания. На части экзамена присутствовал Станислав Валерианович Кербедз.

— Станислав Валерианович лично?

— Да.

— И что он?

— Полагает, что инженер из неё получится отменный.

— Если уж Кербедз девицу инженером признал… — хмыкнул Александр Александрович и взял следующий документ.

Петров помолчал.

— Есть одно обстоятельство, Ваше Императорское Величество.

— Ну?

— Прецедент.

Государь посмотрел на него исподлобья, молча требуя пояснений.

— Если графине Оболенской присвоят звание инженера путей сообщения, это станет первым таким случаем. Следом могут появиться другие прошения. Девицы затребуют допуска к испытаниям, к технической службе, затем и к другим профессиям, до сих пор считавшимся чисто мужскими.

— И?

— Некоторые в министерстве полагают, что благоразумнее было бы не создавать такого основания.

— То есть не давать барышне диплома?

— Я этого не предлагаю, государь, но обязан был доложить соображения.

Александр III тяжело откинулся на спинку кресла. Несколько секунд в кабинете было слышно только мерное тиканье часов.

— Ты говоришь, она прошла то же испытание, что проходят мужчины?

— Да.

— Даже тяжелее?

— Судя по протоколу, существенно тяжелее.

— Проект её признан годным?

— Совет признал годным.

— В инженерном деле уже работает?

— Да.

— Деньги свои вкладывает?

— В значительной части.

— Лечебницы строит не для себя?

— Нет.

Государь снова помолчал, раздражённо постучал пальцем по папке.

— Так за что же ей диплома не давать? За то, что юбку носит?

— Именно поэтому я и не предлагаю отказа, Ваше Величество, — опустил глаза Петров.

— А девицы, говорите, следом пойдут?

— Вероятно.

— Пусть идут.

Николай Павлович впервые удивился, вскинул глаза на правителя. Александр Александрович заметил это и нахмурился.

— Что?

— Ничего, государь.

— Я не сказал открыть им все двери настежь. Не передёргивайте, Николай Павлович. Оболенская смогла выдержать испытание, будьте уверены, остальным придётся куда сложнее. К тому же за каждую следующую будем решать отдельно. Значит так… Звание Оболенской присвоить.

Короткая пауза.

— И диплом выдать как полагается.

— Будет сделано, Ваше Величество, — поклонился Петров.

Император снова перевёл глаза на бумаги. Взгляд задержался на фамилии Костовича.

— За Оболенской наблюдать.

Петров насторожился.

— В каком отношении?

— Во всех.

Государь начал загибать пальцы.

— Контора. Лечебницы Морозовой. Этот её Костович. Что там ещё у неё?

— Несколько строительных проектов.

— Вот и смотрите. И не мешайтесь у барышни под ногами.

— Слушаюсь, — Николай Павлович снова низко поклонился.

— Мне любопытно, что из этого выйдет, — задумчиво протянул император, глядя в окно на просыпающийся от зимней спячки сад.