Глава 21

Станислав Валерианович всем весом опирался на трость правой рукой. После болезни он осунулся, кожа на лице стала ещё прозрачнее, под глазами пролегли глубокие тени. Сегодня на нём был простой тёмный сюртук без единого украшения, белоснежный воротник и чёрный, идеально повязанный, галстук.

За ним маячил запыхавшийся служитель.

Кербедз обвёл аудиторию тяжёлым взглядом, большая часть учёных мужей не выдерживала его прищуренного взора и отводила глаза. Старик неторопливо снял перчатки, сунул их в руки служителю и обратился к председателю:

— Простите, Михаил Николаевич. Опоздал.

Герсеванов подскочил, вытянувшись в струнку. Вслед за ним встали все за столом.

— Станислав Валерианович! Ваше высокопревосходительство… Что же вы, право, мы не ожидали!

— На то и рассчитывал, — хрипло рассмеялся старик.

Служитель метнулся поставить кресло рядом с председателем. Кербедз задумчиво посмотрел на него, потом на свободное место у моего стола и… зашагал прямо ко мне.

Никто, кажется, не понимал, что делать с происходящим.

Действительный тайный советник — чин, при котором встают все, включая директора института. Человек, перекинувший через Неву первый постоянный мост, когда и половины присутствующих не было на свете. Строитель моста через Вислу, создатель Морского канала, практически полвека член Совета министерства, инженер, у которого учились те, у кого учились нынешние профессора. Ходили байки, будто Николай Первый производил его в следующий чин за каждый построенный пролёт, во всяком случае, именно так рассказывали студентам, и, глядя на Станислава Валериановича, я готова была в это поверить.

И вот этот человек, высокопревосходительство, живая легенда, для которого уже освободили почётное кресло за профессорским столом, спокойно проковылял мимо онемевшего Совета и уселся на ученическую скамью. Рядом с девчонкой, глупо возжелавшей стать первой в истории Российской империи инженером женского пола.

Кербедз, видя вытянувшиеся лица высокой комиссии, весело фыркнул и, подняв кустистые брови, издевательски проскрипел:

— Что же вы остановились? Продолжайте. А я послушаю.

Хомутов ожил и хрипло воскликнул:

— Станислав Валерианович, да как же так! Вы ведь ещё больны, мне доложили, что жар только недавно спал. Вам совершенно не следовало утруждаться, в такую-то сырость! Сейчас же велю заложить карету, вас отвезут домой, а результаты испытания вам доложат в подробностях, слово даю…

Кербедз резко вскинул руку, обрывая Хомутова на полуслове:

— Карету, говоришь? Господин Хомутов, я ещё вполне жив, и сил послушать вас всех у меня в достатке.

Хомутов открыл было рот, чтобы возразить, но ничего сказать не успел.

— И, к счастью для себя и, надеюсь, для вас, я нахожусь в ясном уме.

— Я лишь беспокоюсь…

— Побеспокойтесь за себя. А теперь давайте не будем тратить время зря. Вам не хватило четырёх часов, чтобы понять, как мыслит Александра Николаевна, и это скорее говорит о вашем, кхм-м, вашей некоторой предвзятости. Продолжайте экзамен.

Люди шумно заняли свои места, Герсеванов поправил бумаги и, прочистив горло, заговорил:

— Итак. На чём мы остановились?

— Мы с Виктором Ивановичем обсуждали количество свай при неизвестном грунте, — напомнила я.

Кербедз вслед за остальными повернул голову к Хомутову и вопросительно приподнял брови, тот смущёно кашлянул.

— Формулировка, возможно, требует уточнения.

— Ну так уточните, — подтолкнул его Ратманов.

— Допустим, произведена пробная забивка. Отказ сваи известен…

Вот теперь задача стала задачей. Я решила её у доски. Мне изменили вес молота, спокойно пересчитала. Изменили высоту падения, пересчитала снова.

— А если при той же нагрузке свая после отдыха даёт иной отказ?

— Повторить испытание. Грунт вокруг сваи после забивки изменил состояние, ему надо дать успокоиться…

Хомутов спорить не стал, и причина его сдержанности сидела рядом со мной. Дальше меня взял в оборот Васильев, человек тридцати пяти лет, невысокого роста, с густой рыжей бородой.

— Железный мост. Пролёт значительный. Что выберете сварочное железо или сталь?

— Хорошую сталь.

— Почему?

— При той же несущей способности можно уменьшить сечения и собственный вес конструкции. А для большого пролёта это особенно важно: чем тяжелее сама ферма, тем большую часть нагрузки она тратит на собственный вес.

— И где предел уменьшения сечений?

— Его определяет уже не одна прочность металла. Сжатые стержни надо проверять на продольный изгиб, всю конструкцию на жёсткость и прогибы, кроме того, есть соединения и конструктивно допустимая толщина элементов. Просто брать всё более прочную сталь и бесконечно уменьшать сечения нельзя.

Васильев довольно хмыкнул и одобрительно кивнул.

— А как проверите сталь?

— Образцами на растяжение. Определю предел прочности и удлинение после разрыва. Образцы возьму от каждой партии металла.

— Зачем удлинение? Прочности мало?

— Мало. Прочность показывает, какую нагрузку выдержит металл. Удлинение же демонстрирует, насколько он способен деформироваться до того, как разрушится. Хрупкий металл может показать высокую прочность на разрыв и всё равно разрушиться без предупреждения, особенно от удара на морозе. Мне нужен металл не только прочный, но и достаточно пластичный, чтобы конструкция не ломалась внезапно, а успевала дать заметную деформацию.

Мужчины зашептались, закивали.

— А если заводчик прислал великолепные образцы, а в мост пошёл другой металл?

— Тогда образцы должен отбирать не заводчик. Представитель заказчика или инженер, отвечающий за приёмку. Отбирать наугад, из партии, а не из подготовленного ящика. И клеймить так, чтобы подменить было трудно.

— Запишите, — повернулся рыжебородый к секретарю. — Ответ правильный.

Секунда тишины, в которой был слышен лишь скрип пера по бумаге.

— Александра Николаевна, отчего в пути оставляют зазоры между рельсами? Ход от них хуже, стыки разбиваются, содержание дороже, — задал следующий вопрос с двойным дном сухопарый профессор.

— Рельсы способны менять свою длину, в жару металл расширяется, в холод сжимается. Если при укладке не оставить места для расширения, летом в рельсах возникнет продольное сжатие, путь может выгнуть в сторону. А это уже прямая угроза схода поезда.

— Стало быть, чем больше зазор, тем лучше?

— Нет. Слишком большой зазор тоже вреден. Зимой он увеличится ещё сильнее, и колёса будут получать удар на каждом стыке. От этого быстрее разбиваются сами стыки, расшатываются скрепления, изнашиваются рельсы и колёса.

— Как же тогда назначить зазор?

— По температуре рельсов во время укладки. Чем они холоднее, тем больший зазор надо оставить на будущее расширение. Чем теплее, тем меньший.

— Значит, путеец должен следить ещё и за температурой?

— Обязательно, записывая её при укладке. Иначе потом невозможно будет понять, правильно ли был оставлен зазор и чего ждать от пути зимой или летом.

Профессор кивнул и что-то отметил у себя.

— Позвольте старику вмешаться, — заговорил Кербедз, и все повернулись к нему, — Александра Николаевна, вот вам явление, знакомое всякому дорожному мастеру и никем толком не объяснённое. Зимой полотно в иных местах подымается горбом. Не оседает, а именно подымается, и неровно: тут на вершок, там почти на четверть аршина. Весной опускается обратно, да не совсем. Путь приходится править каждый год. Отчего это?

Аудитория подобралась. Я услышала, как народ подался вперёд вместе со стульями, которые скрипнули по натёртому полу. Вопрос был хорош, чего уж, просто превосходен! Я невольно улыбнулась. Пучение грунта в этом времени объясняли просто: вода в порах замерзает и расширяется. Звучало убедительно, только одного девятипроцентного увеличения объёма воды явно не хватало для случаев, когда полотно за зиму поднимало аж на четверть аршина. Значит, дело было не только в той воде, что уже находилась в грунте. Но Тэйбер напишет об этом очень нескоро, всего-то надо подождать около тридцати пяти лет.

— Обыкновенно говорят, что вода в грунте замерзает и расширяется, — начала я осторожно.

— Обыкновенно, — согласился Кербедз. — А вы что считаете? — хитро прищурился он.

— Я считаю, что одного расширения той воды, что уже находится в порах, недостаточно. При замерзании она прибавляет в объёме примерно одну десятую, но грунт ведь не состоит из одной воды. Если полотно поднимает на четверть аршина, значит, к месту промерзания поступает дополнительная вода и там накапливается лёд.

Кто-то тихо присвистнул. И, кажется, это был дядя Михаил.

— Дальше, — кивнул Кербедз заметно оживившись.

— Значит, зимой воды в промерзающем слое становится больше, чем её было осенью. Она приходит туда извне.

— Откуда?

Я взяла мел и провела на доске черту.

— Вот граница промерзания, постепенно уходящая ниже. Вода возле неё превращается в лёд, а из нижних, ещё талых слоёв по мелким порам подтягивается новая. Примерно так же, как керосин поднимается по фитилю. Только здесь вода доходит до холодной границы, замерзает, следом приходит следующая, таким образом, лёд нарастает слой за слоем. Поэтому грунт поднимает не столько та вода, что была в нём изначально, сколько та, что успела прийти снизу за время промерзания… Отсюда и ещё одна вещь. Сильнее всего пучит некрупный песок, через него вода проходит слишком свободно и едва удерживается. Впрочем, и очень плотная глина — не самое удобное место для такого притока, как сами понимаете, вода по глине движется медленно. Хуже всего пылеватые пески, супеси и суглинки: поры достаточно мелкие, чтобы тянуть и удерживать воду, и всё же достаточно проницаемые, чтобы она могла подходить к месту промерзания. Поэтому один участок полотна может стоять спокойно, а через десять саженей его выгнет горбом…

— Просто потому, что там сменился грунт, — понимающе покачал головой старик, пожевал губами, задумчиво глядя перед собой невидящим взором.

— И что же вы предлагаете с этим делать? — первым не выдержал Белелюбский.

— Лишить пучение хотя бы одного из условий. И воды прежде всего. Отвести её дренажем, понизить уровень грунтовых вод, не давать ей скапливаться под полотном. Второе — убрать сам пучинистый грунт и заменить его песком, гравием или другим крупным материалом. Можно ещё сделать так, чтобы мороз не доходил до влажного слоя, но это уже сложнее и дороже.

— Что выберете?

— Смотря по месту. Если воду можно надёжно отвести, то начну с этого. Если участок небольшой и грунт особенно плох, тогда выну его и заменю. А лучше, если позволяют деньги, сделать и то и другое.

Станислав Валерианович повернул голову к Хомутову.

— Виктор Иванович, а вы это знали?

Хомутов покраснел, шумно вздохнул и… промолчал.

— Вот и я не ведал, — спокойно заметил старик. И после короткой паузы добавил: — Вернее, наблюдал это десятки лет и знал, чего ждать от разных грунтов. Но связать всё в одну причину и сформулировать её так ясно, как сейчас это сделала Александра Николаевна, — не смог. Продолжайте, господа.

Перешли к гидравлике. Мне задали размеры земляной канавы, расчётный расход, уклон и характер грунта и велели проверить, не будет ли поток размывать русло. Следом спросили, что делать, если для пропуска расчётного расхода нужна скорость выше той, которую грунт выдерживает без размыва.

— Увеличить живое сечение, чтобы снизить скорость, либо укрепить русло.

— Чем?

— Дёрном, мощением, плетнями — зависит от скорости течения и условий участка.

— Деревом?

— Можно. Но это дороже и потребует постоянного ухода.

— Камнем?

— Можно.

— Кирпичом?

— Вполне, если заказчик очень хочет избавиться от своих денег.

Многие в Совете улыбнулись, даже Герсеванов усмехнулся. Комиссия явно начала получать удовольствие от всего происходящего, но мне от этого легче не стало.

Следом на доске появилась ферма. Попросили определить усилия сразу в трёх стержнях, не рассчитывая всю систему. Я провела сечение Риттера, записала условия равновесия и получила ответ. Нагрузку передвинули и пришлось считать заново.

Белелюбский молча подошёл к доске и стёр один из раскосов.

— А теперь?

Я уже потянулась к мелу, но остановилась. Ещё раз посмотрела на ферму. Что-то изменилось не в величине усилий, изменилась сама система.

— Схема изменилась.

— Так это же видно.

— Нет, я о другом. Вот этот узел становится подвижным. После удаления раскоса ферма теряет жёсткость, она может сложиться ещё до того, как напряжения в стержнях достигнут опасной величины. Считать прочность такой схемы бессмысленно.

— Уверены?

— Уверена.

— Хорошо. Всё верно.

Хомутов тут же что-то записал.

— Что вы там всё пишете? — неожиданно спросил Кербедз, ястребом следивший за всеми членами комиссии.

Хомутов замер, моргнул, замялся и осторожно ответил:

— Заметки, Станислав Валерианович.

— А-а, — покивал Кербедз. — Я уж боялся, конспектируете. За барышней-то.

Маша зажала рот ладонью, со всех сторон послышались смешки.

И дальше экзамен пошёл своим чередом.

Меня спрашивали о стрелочных переводах и о том, почему их стараются не располагать в кривых. О разбивке кривой на местности, проверке нивелира, работе паровоза на затяжном подъёме. О том, зачем станции по возможности размещают на спокойном профиле. Обсудили сметы.

— Последний вопрос от меня, — снова взял слово Хомутов. — я вынужден признать, Александра Николаевна, вы чрезвычайно ловко отвечаете на технические задачи. Но инженер путей сообщения — не только человек, умеющий считать. Это государственный служащий, руководитель, человек, которому доверяют большие капиталы и множество жизней. Вы действительно считаете, что способны принимать решения там, где иной мужчина с двадцатилетней практикой сомневается?

— Да, считаю. У меня есть знания, я здравомыслящий человек, не лишённый критического мышления, а следовательно, вполне способна принимать непростые решения. И мой возраст тут ни на что не влияет. А если мне не хватит каких-то данных или опыта, я легко это признаю и пойду на поклон к тому, у кого их больше. И тем не менее если вся ответственность лежит на мне, выслушав более опытного коллегу, окончательное решение я всё равно приму сама.

Хомутов откинулся на спинку кресла, скрестив руки перед грудью:

— У меня вопросов больше нет.

Я выдохнула, но рано обрадовалась — Кербедз поднял руку.

— А у меня есть.

По аудитории пробежал удивлённый шорох.

— Прошу, Станислав Валерианович, — кивнул председатель.

— Александра Николаевна…

— Да?

— Вы уже пять часов доказываете господам, что ваш проект хорош.

Я молча кивнула.

— Это всё прекрасно, а теперь, скажите-ка, где он плох?

Я медленно повернулась к развешанным листам. Посмотрела на свои идеально вычерченные линии, над которыми сидела долгими ночами. Тишина затянулась. Некоторые экзаменаторы уже начали нетерпеливо постукивать карандашами по столу.

Приняв решение, я подошла к доске и ткнула пальцем в глубокую линзу.

— Здесь.

— Почему?

— Потому что я слишком мало знаю о торфе.

— Однако решение дали.

— Дала. Но на настоящем участке я бы не пустила сразу всю насыпь.

— Что сделали бы?

— Пробный отрезок.

Кербедз прищурился, качнул кистью, мол, продолжай.

— Выбрала бы худшее место, не удобное для работ, а именно худшее. Сделала фашинную выстилку так, как заложено в проекте, отсыпала часть насыпи и стала бы наблюдать. Осадку по времени, выпор по сторонам. Уровень воды. Поведение после дождя и весеннее наполнение болота.

— Сколько ж наблюдать?

— Столько, чтобы понять характер движения. Если срок не позволяет ждать год, тогда хотя бы несколько ступеней нагрузки с выдержкой между ними.

— То есть потеряете время.

— Да.

— Деньги.

— Да.

— Начальство будет недовольно.

— Наверняка.

— А вы?

— Зато буду знать, на чём буду строить, — пожала плечами я. — По этой дороге прежде всего будут ездить люди.

Кербедз смотрел на меня долго, очень долго, а потом вдруг взял и широко улыбнулся:

— Вот теперь у меня вопросов нет.

Герсеванов снял очки, протёр их платком и посмотрел на часы.

— Господа, полагаю, достаточно.

Я не сразу поняла смысл сказанного. Всё? Правда, всё?

— Александра Николаевна, прошу вас выйти. Совет обсудит ваши ответы и примет решение.

Я кивнула и вышла из аудитории, следом за мной аудиторию попросили покинуть дядю Михаила и Машку. Стоило мне очутиться в коридоре, как ноги вдруг стали ватными, если бы не дядюшка, успевший меня перехватить, упала бы.

Ждали пятнадцать минут, самые длинные пятнадцать минут за последние полгода. Я сидела на скамье и, прикрыв горящие веки, старалась ни о чём не думать. Ни дядя Михаил, ни Машка не лезли ко мне с разговорами, чувствуя, что мне сейчас хочется просто побыть в тишине.

Дверь открылась, к нам вышел секретарь.

— Александра Николаевна, Совет просит вас вернуться в аудиторию.

В этот раз я пошла одна. Все сидели на прежних местах. Герсеванов дождался, пока я остановлюсь в центре помещения.

— Александра Николаевна Оболенская.

Моё сердце замерло.

— Совет рассмотрел результаты испытания и представленную вами работу.

Продолжительная пауза.

Да вы издеваетесь⁈

— Большинством голосов вы признаны выдержавшей испытание по полной программе Института инженеров путей сообщения.

Я моргнула. В ушах противно зашумело, я усилием воли заставила себя стоять и не шевелиться. А так хотелось упасть и плакать. И смеяться!

— Представленный проект принят. Особо отмечены его защита, строительная механика, основания, гидравлика и железнодорожная часть.

Я всё ещё молчала.

— Александра Николаевна?

— Простите, — голос не слушался, осип. — Благодарю вас всех.

Герсеванов довольно кивнул и взял перо.

— Я сегодня же подпишу представление министру о присвоении вам звания инженера путей сообщения.

Диплом мне пока не давали. Впереди ещё оставались подписи, министерские бумаги и бог знает сколько чиновничьей волокиты.

Но экзамен я сдала.

Сдала!!!

Ратманов внезапно громко хлопнул в ладоши, а за ним захлопали и многие другие, не все, но всё же.

— Поздравляю, Александра Николаевна. Вы заслужили!

Я улыбнулась и, коротко поклонившись, вышла в коридор.

— СДАЛА⁈ — подлетела ко мне Марья.

— Сдала, — просипела я.

Визг подруги наверняка услышал весь институт. А я засмеялась, быстро смахнула слёзы, покатившиеся по щекам.

— Сашенька, с победой! — обнял меня дядя. — Я и не сомневался, ты необыкновенная. Пётр сейчас на первом этаже, пойдёмте к нему, обрадуем его, заждался поди.

К нам вышел Кербедз, и я быстро к нему подошла.

— Станислав Валерианович…

— Что?

— Спасибо, что приехали.

— Так я ничего не сделал, просто хотел посмотреть. Любопытство оно ж такое, — хитро прищурился старик.

— И как вам экзамен? Я хорошо отвечала?

— Ошибок много.

— Конечно, — рассмеялась я.

— На болоте, кстати, запас по высоте я бы ещё увеличил.

— Андрей Львович говорил наоборот.

— Андрей Львович иногда говорит глупости.

— Я всё слышу! — донеслось от двери.

Станислав Валерианович даже не обернулся, посмотрел мне в глаза и протянул руку для пожатия. Я на мгновение замешкалась, затем вложила в неё свою. Его суровое лицо смягчилось.

— Поздравляю, инженер. Большой вам дороги!

У меня снова защипало в глазах, засвербело в носу.

Тут из аудитории вышел Хомутов. Кербедз тут же повернулся к нему.

— А вот теперь, господин Хомутов, можете распорядиться насчёт моей кареты.

Ратманов заржал первым, а следом за ним и все остальные члены Совета.