Глава 20

Двадцать шестого апреля я проснулась до рассвета и некоторое время лежала, глядя в тёмный потолок.

Экзамен. Сегодня уже точно.

Ангара спала поперёк моих ног, раскинув толстые лапы. Я осторожно высвободилась, но щенок тут же открыл глаза.

— Спи, Ангарочка, — шепнула я ей, и она, широко зевнув, уронила голову на одеяло.

В столовой собрались все, словно меня отправляли не на экзамен, а как минимум на войну. Дядя Михаил делал вид, что читает газету, Мотя бесцельно ходила от стола к буфету и обратно, хотя завтрак уже стоял перед нами. Даже Настя задержалась у двери, тревожно сжимая кофейник.

— Ешь, Сашенька, тебе силы ой как понадобятся, — ласково сказала Мотя.

— Я уже наелась, — если честно, кусочек сырника камнем упал в желудок и больше мне ничего не хотелось.

— Что-то незаметно, ты не поела, а поковыряла, — она тут же недовольно поджала губы.

Я посмотрела на разломанный творожник.

— Нянюшка, если я запихну в себя ещё хотя бы крошку, то мне станет худо и, боюсь, стошнит прямо перед комиссией, — честно призналась я.

Дядя отложил газету.

— А я говорил: стакан водки перед испытанием, и руки дрожать не будут. В голове прояснится, смелее станешь.

— Михаил Константинович! — возмутилась Мотя.

— Что? Проверенный метод, уж мне, во всяком случае, он в молодости всегда помогал, — развёл руками дядя, на что няня недовольно запыхтела.

— Не след такое советовать барышне! Позора потом не оберёшься!

Я засмеялась, но заставить себя съесть ещё немного так и не смогла. Через полчаса приехал Пётр, чем несказанно меня удивил.

— Доброе утро, Пётр Ильич. Что-то случилось? — увидев его на пороге кабинета, замерла я с тетрадями в руках, которые как раз перебирала, чтобы повторить некоторые моменты.

— Доброе, Александра Николаевна. Позвольте мне вас сопроводить до института и подождать вас там, пока идёт экзамен, — решительно шагнув к моему столу, ответил мужчина. Он смотрел на меня с непередаваемой нежностью, такой, что у меня невольно пробежали мурашки по рукам, а в душе разлилось тепло.

— На экзамен вас не пустят, — зачем-то шепнула я.

— Значит, буду ждать снаружи.

— А если всё затянется на несколько часов?

— Я подожду столько, сколько потребуется.

Мы смотрели друг на друга, и я понимала, что долго бегать от него не смогу. Я была влюблена в этого серьёзного, обычно немногословного мужчину, предпочитавшего дело словам.

До института ехали двумя экипажами. Со мной Машка и Надежда Павловна, следом дядя и Пётр. Каким образом Марья Романовна добилась позволения присутствовать на испытании, я не спрашивала. Подозревала, что сначала она уговорила отца, потом отец позвонил, куда следует, и результат получился ровно тот, на который и рассчитывала Машка.

На Забалканском проспекте я замерла, увидев в окно институт. Подруга продолжала что-то весело обсуждать с моей компаньонкой, но я их уже не слышала.

Длинный светло-жёлтый корпус с белыми колоннами тянулся вдоль проспекта. Три этажа, ряды одинаковых окон, ни лепнины, ни вензелей — после петербургских особняков смотрелось бедновато. Над входом темнела надпись с названием института.

— Сашенька, ты чего такая бледная? Всё хорошо будет. Я не дам тебя в обиду.

Я повернулась к подруге:

— Тебе нельзя вмешиваться, помни, о чём тебя предупредил отец, — строго посмотрела я на неё.

— Да помню я… Хорошо, я не буду вмешиваться, просто знай, я рядом, ты не одна.

Я благодарно сжала её узкую прохладную ладонь, и тут карета остановилась перед широкой лестницей. Я чувствовала, как съеденные крошки просятся назад — так было всегда, ещё студенткой любой экзамен неизменно вызывал тошноту и боль в кишечнике. Но стоило мне взять билет в руки, как волнение сходило на нет и я волшебным образом успокаивалась.

По широкому коридору шли студенты. Парни замирали и откровенно пялились на нашу компанию. Вскоре к нам подошёл невысокий мужичок, представившийся экзекутором, и проводил нас к назначенной аудитории, из приоткрытой двери которой отчётливо тянуло табаком и одеколоном, неужели Совет курит прямо в аудитории?

Я шагнула внутрь и замерла, осматриваясь. Высокие окна выходили во двор. Перед рядами деревянных скамей стояли длинный стол, кафедра и две большие чёрные доски. Справа приготовили чертёжный стол, на нём уже лежали линейки, угольники, мел и несколько чистых листов. Мой проект занимал отдельную доску, развёрнутую к свету лицом. Все листы уже были развешаны: план трассы, продольный профиль, поперечники, болото, водоотводные канавы, смета. И выходило всё так, что члены Совета будут сидеть в полутени и разглядывать меня, как экспонат в витрине.

Качнув головой, глянула на свою работу будто со стороны, подошла ближе, чтобы рассмотреть детали. Хорошо сделано, очень. Аж залюбовалась чёткими линиями без единой помарки. Теперь бы ещё не опозориться во время выступления. Желудок снова скрутило противным спазмом, к горлу подкатил горький комок. Надо же, как я сильно переживаю.

— Попей, — Машка, тонко чувствуя моё состояние, подала мне стакан с водой. Благодарно ей кивнув, сделала глоток. — У меня ещё конфеты есть, хочешь? — заговорщически понизив голос, она потянулась к своей сумочке.

— Нет, Маш, спасибо. Воды вполне достаточно, — улыбнулась я, прошла вперёд и села на предназначенный для меня стул.

Вскоре в аудитории начали собираться люди. Они заходили и непременно смотрели на меня. Кто-то скептически, кто-то с плохо скрываемым неудовольствием, раздражением и чуть ли не ненавистью. И что я вон тому пухлячку краснощёкому сделала?

Совет наконец-то расселся. В центре устроился Михаил Николаевич Герсеванов. Справа от него краснощёкий, я посмотрела на карточку с именем. Так вот ты какой, северный… хм-м, Хомутов Виктор Иванович. Вот кто не рад мне, именно он усложнил практическое задание, выйдя за границы классической программы выпускников. Этот человек категорически против и всеми силами будет тормозить нашествие варваров в юбках, жаждущих стать инженерами.

Белелюбский просматривал мою пояснительную записку. Ратманов, сев от него через два места, смотрел на меня полными тревоги тёмными глазами.

Борис Елизарович находился среди приглашённых позади комиссии. Рядом с ним устроились дядя Михаил, как мой ближайший родственник, и Маша. Петра, увы, не пустили, даже не позволили подняться на второй этаж.

Кербедза не было, старик всё ещё хворал.

Герсеванов взглянул на часы.

— Господа, внимание!

Разговоры мигом стихли.

— Александра Николаевна, вам известен порядок испытания?

— Да, Михаил Николаевич.

— Испытание проводится по программе Института инженеров путей сообщения, без послаблений и изъятий. Защита представленного проекта является лишь одной его частью. Члены комиссии вправе задавать дополнительные вопросы по смежным дисциплинам.

— Понимаю.

— Если вопрос вам непонятен, можете просить уточнения. Если ответа не знаете, так и говорите.

— Хорошо.

— Последнее особенно полезный совет, — предвкушающе усмехнулся Хомутов.

Ратманов, прищурившись, повернул к нему голову, но сказать ничего не успел, Герсеванов распорядился:

— Начинайте защиту, Александра Николаевна.

Я встала у доски со своим проектом. Первые две минуты как в тумане, но вскоре нервозность отступила, голос окреп, и я, полностью совладав с эмоциями, принялась рассказывать о трассе, уклонах, земляном полотне, расчётной провозной способности, двухвёрстном заболоченном участке, ткнула указкой в поперечник.

— Таким образом, сплошную выторфовку на всём протяжении считаю экономически неоправданной. На участках малой глубины торф выбирается до минерального основания. Здесь и здесь, — указка переместилась по плану, — глубина превышает сажень. Я предлагаю фашинную выстилку с последующей отсыпкой песчаной насыпи, причём высота назначается с запасом на ожидаемую осадку.

— Почему не обойти болото? — поднял руку Хомутов и тут же добавил: — Прошу не счесть мои вопросы за неучтивость, Александра Николаевна. Здесь вы прежде всего экзаменуемая. Ни титул, ни пол не могут дать вам послаблений.

— Я это понимаю, — кивнула я и ответила на его вопрос: — Потому что обход удлинит линию.

— Неубедительно. Иногда лишняя верста дешевле плохого основания.

— Согласна.

Он явно не ожидал такого ответа.

— Так почему не обошли?

— Потому что я сравнила оба варианта. Обход требует увеличить протяжённость, добавить две кривые и поднять объём земляных работ на сухом участке. Даже если по первоначальной стоимости оба варианта окажутся близки, лишняя длина дороги останется навсегда и потом годами будет отнимать время и деньги. Болото же мы благоустроим всего один раз и надолго.

В аудитории стало ещё тише. Хомутов раздражённо дёрнул плечом и поджал губы.

— Вы полагаете, что фашинная выстилка удержит насыпь на жидком торфе?

— Нет.

— Нет? — он снова удивлённо поднял брови.

— Фашина не превращает жидкий торф в камень. Она распределяет давление и даёт основание для отсыпки. Поэтому я не предлагаю сразу навалить полную высоту. Насыпь ведётся постепенно с наблюдением за осадкой.

— Как именно наблюдать?

— Поставить постоянные марки вне зоны деформации, на насыпи установить рейки и снимать отметки нивелированием. Сначала ежедневно, затем реже, когда движение замедлится.

— А если насыпь начнёт расползаться в стороны?

— Прекратить отсыпку.

— И всё?

— Нет. Проверить выпор у подошвы, расширить фашинную постель, уменьшить высоту следующего слоя. Если торф пошёл наружу, то добавлять ещё песка совершенно бессмысленно, это только усилит давление.

Хомутов дробно постучал карандашом по столу.

— Допустим.

Вот ведь зараза, допустим ему.

Сухопарый профессор с длинными, как у пианиста, пальцами, вскинул ладонь, привлекая внимание. На карточке значилась фамилия Фомкин.

— Вы назначили запас на осадку. Как определили его величину?

О-о, началось интересное. Я, слегка улыбнувшись, ответила:

— По глубине торфа и данным наблюдений на сходных участках.

— Формулу назовите.

— Единой надёжной формулы для этого грунта у меня нет.

В меня впились глаза всех членов Совета разом. Даже воздух качнулся от них в мою сторону.

— То есть величину вы взяли произвольно? — приподнял брови сидевший с краю мужчина, я не смогла прочитать его имя на карточке.

— Нет. По наблюдениям с повышающим запасом.

— Однако точной величины осадки назвать не можете?

— Могу назвать принятую в проекте. Не могу обещать, что действительная осадка совпадёт с ней до вершка.

— Как удобно, — громко фыркнул Хомутов, оглядывая коллег с выражением: «Я же говорил! Бабе не место среди нас!»

— Было бы гораздо удобнее придумать точную цифру, — спокойно заметила я, встретив взгляд его водянистых глаз. — Она бы прекрасно смотрелась в этой записке, не так ли?

Ратманов кашлянул в кулак, скрывая смешок. Белелюбский опустил голову пониже, но и его губы дрогнули в улыбке. Профессор Фомкин напротив нахмурился.

— Инженер обязан уметь всё высчитывать до последней цифры.

— Обязан. Когда для расчёта есть исходные данные. Если свойства торфа заранее неизвестны, честнее заложить запас, провести пробную отсыпку и наблюдать фактическую осадку, чем написать красивое число, а потом удивляться, что что-то не сходится.

Герсеванов поднял глаза от бумаг.

— Ответ принят, — впервые за долгое время заговорил он. — Продолжайте, Александра Николаевна.

Теперь спрашивали уже с разных сторон, и вопросы пошли внахлёст и как из автомата.

— Водоотвод.

Я подошла к другому листу.

— Магистральная канава вдоль полотна. С верховой стороны нагорные канавы, чтобы перехватить воду до её выхода к насыпи. Поперечные трубы здесь и здесь.

— Почему не соединить всё одной канавой? Так же будет дешевле.

— Потому что тогда весь сток со склона пойдёт вдоль подошвы насыпи. Мне же нужно перехватить эту воду выше и отвести в сторону, не подпуская к полотну.

— Сечение канавы?

Я назвала размеры.

— Проверяли пропуск?

— Разумеется.

— Каким образом?

— Расход равен площади живого сечения, умноженной на среднюю скорость. Скорость определяла по уклону и гидравлическому радиусу, с коэффициентом для земляного русла.

— А коэффициент откуда?

— Из таблиц.

— Положим, канава зарастёт?

— Увеличится сопротивление течению, скорость упадёт, а вместе с ней и пропускная способность. Поэтому канавы придётся регулярно очищать от травы и наносов, исправлять размытые места.

Кто-то на задних рядах одобрительно хмыкнул. Хомутов и Фомкин нахмурились сильнее.

— А если весенний расход окажется в полтора раза больше принятого вами?

Я посмотрела на чертёж, прикидывая.

— На основном участке запас сечения позволяет пропустить больше расчётного. Здесь, — показала я на узкое место, — уже нет. Уровень воды с верховой стороны трубы поднимется и подтопит подошву насыпи вот на этом протяжении.

— И?

— Значит, я назначу трубу с большим отверстием.

— Вы не можете изменить условие задним числом.

— Но вы же только что изменили расход задним числом, — бесстрастно уколола я.

В этот раз тихо рассмеялись уже несколько человек. Герсеванов снял очки, строго посмотрел на Фомкина:

— Господа, вопросы только в заданных рамках. Не нужно придумывать новые условия по ходу испытания.

Аудитория мгновенно притихла, а Фомкин покраснел, зыркнув на меня исподлобья испепеляющим взглядом.

— Оставим болото. На продольном профиле у вас смягчение уклона в пределах кривой. Почему? — поинтересовался Белелюбский.

— Чтобы суммарное сопротивление от подъёма и кривой не превышало сопротивления, соответствующего руководящему уклону на прямом пути.

— Объясните наглядно, — и кивнул на чистую доску.

Я подошла к ней, взяла мел, и, нарисовав участок пути, обозначила уклон, кривую, силу тяги и сопротивления.

— На прямом подъёме локомотив преодолевает обычное сопротивление движению и дополнительное сопротивление от подъёма. В кривой к ним прибавляется ещё одно, а именно: колёсные пары хуже вписываются в путь, возникает дополнительное трение реборд о рельсы и проскальзывание колёс. Поэтому, если оставить здесь полный руководящий уклон, этот участок станет тяжелее расчётного. И тогда именно он станет ограничивать вес поезда на всей линии, а чтобы этого не произошло уклон в пределах кривой уменьшают, компенсируя добавочное сопротивление от кривизны.

— Насколько?

— На величину, соответствующую добавочному сопротивлению этой кривой, — я снова повернулась к доске, — вот радиус, вот принятое для него сопротивление. Его я и компенсировала уменьшением подъёма.

Николай Аполлонович встал, подошёл к исписанной мной доске и, ткнув пальцем в профиль, спросил:

— А если поезд остановится вот здесь?

— Тогда надо отдельно проверить, сможет ли он тронуться с места. Одно дело вести состав уже на ходу, и совсем другое — сдвинуть его на подъёме. Я должна проверить, хватит ли тягового усилия локомотива по сцеплению, чтобы преодолеть сопротивление состава с учётом подъёма и кривой.

— А если не хватит?

— Придётся уменьшить допустимый вес состава для этого локомотива, иначе после вынужденной остановки он не сможет снова взять поезд с места без посторонней помощи.

Белелюбский, удовлетворённо хмыкнув, кивнул на профиль:

— Тогда почему вы не сделали уклон ещё меньше?

— Потому что в этом уже нет смысла. Я смягчила его так, чтобы вместе с сопротивлением кривой этот участок не оказался тяжелее руководящего уклона. Если уменьшить его ещё, допустимый вес поезда всё равно не возрастёт, просто потому, что его будет ограничивать руководящий уклон на другом участке. А земляных работ здесь станет больше.

— Значит, считаете выбранный профиль наивыгоднейшим?

— Да, он пропустит расчётный состав, не создаст сложного места на кривой и не потребует лишних расходов на земляные работы.

Николай Аполлонович ещё раз посмотрел на цифры и, кивнув мне, сказал:

— Хорошо, Александра Николаевна. Очень хорошо, — с этими словами вернулся на своё место.

Первое «хорошо» за сорок минут, я едва сдержала радостный вздох. Но как оказалось, это всё было прелюдией — комиссия только разминалась. Далее меня заставили рассчитать возвышение наружного рельса в кривой. Когда я закончила, Хомутов тут же спросил:

— Почему вы не назначили его по наибольшей скорости пассажирского поезда?

— Потому что по этой же кривой пойдут и товарные составы, а их скорость ниже. Если рассчитать возвышение только под самый быстрый поезд, для медленных оно окажется чрезмерным. Нагрузка сильнее ляжет на внутренний рельс, наружный разгрузится. Получим неравномерное давление на путь и лишний износ.

— Так какую же скорость вы принимаете?

— Ту, которая соответствует условиям движения на этом участке. Нужно учитывать не один скорый поезд, а всё движение по линии.

— Значит, ради товарных поездов ограничим пассажирские? — скривил губы Хомутов.

— Если радиус кривой не позволяет безопасно пройти её с большей скоростью, то да. На этом участке скорость придётся ограничить.

— Какая предусмотрительность, Александра Николаевна, — издевательски протянул он.

— Это обычный расчёт безопасности, Виктор Иванович. Если скорость выше той, на которую рассчитана кривая, возрастёт давление на наружный рельс. Я не вижу причины сознательно закладывать такое в проект.

Улыбка сошла с его лица, он не нашёлся что ответить. А дальше пошла строительная механика, и следующие полчаса я не отходила от доски. Балка на двух опорах с равномерной нагрузкой. Реакции. Наибольший изгибающий момент. Где? Докажите! Сжатый стержень, потеря устойчивости — формула Эйлера. Всегда применима?

— Нет.

— Почему?

— Для короткого массивного стержня разрушение наступит от смятия раньше, чем от потери устойчивости. Формула относится к достаточно гибким стержням, и прежде расчёта надо смотреть на гибкость.

— А закрепление концов?

Я добавила расчётную длину.

— Один конец защемлён, второй свободен.

Исправила.

— Оба защемлены.

Снова исправила. Кисть уже начала ныть, пальцы совсем побелели от мела.

— Материал неоднороден.

— Тогда формула остаётся проверкой, но не освобождает от запаса и от испытания материала.

— Женщины, однако, любят запас, — негромко заметил Хомутов, ни к кому в особенности не обращаясь. — Видно, по природе своей осторожны.

Я никак не прокомментировала его выпад, просто положила мел на полочку и отряхнула ладони. После механики меня перебросили на основания.

— Деревянная свайная опора. Река. Песчаное дно. Как назначите длину свай?

— По одному чертежу — никак. Нужны сведения о грунте и пробная забивка.

— Представьте, что сведений нет.

— Тогда сначала проведу изыскания.

— Нет времени.

— В таком случае длину можно назначить только предварительно, а окончательно определить по пробным сваям и их отказу при забивке.

— То есть сразу ответить не можете?

— Могу назвать произвольную цифру, если хотите, только учтите, назвать это инженерным расчётом никак нельзя.

Ещё несколько минут меня гоняли по свайным основаниям: заставили объяснить, как нагрузка передаётся грунту через остриё и боковую поверхность сваи, от чего зависит её несущая способность и почему одного указания на песчаное дно для расчёта недостаточно. Пришлось разбирать глубину забивки, отказ пробных свай и устойчивость всей опоры.

— А если через десять лет русло углубится?

— Это тоже надо учитывать при назначении глубины свай. Есть общий размыв русла, а у самой опоры к нему может добавиться местный.

— Почему?

— Потому что опора нарушает течение. Поток, встречая бык, отклоняется, у его основания возникают нисходящее течение и вихри, вымывающие грунт. Поэтому дно непосредственно возле опоры может оказаться ниже, чем в остальном русле.

— И насколько ниже?

— Точного ответа у меня нет.

Хомутов развёл руками, обращаясь уже к залу:

— Господа, мы сегодня чрезвычайно часто слышим о том, чего экзаменуемая не знает.

Я негодующе вскинулась. Волна злости разом смыла накопившуюся за эти часы усталость.

— Потому что вы несколько раз требовали точного ответа там, где для него изначально не были даны конкретные данные.

Толстяк впился в меня своими мутными глазками:

— На строительстве вам тоже будут недоставать данных, что тогда? Остановите работы?

— Так это же бред! — фыркнула я, устав от подначек и придирок. Мой ответ обескуражил всех. Некоторые даже рты приоткрыли от такой моей дерзости. Маша подскочила, широко распахнув глаза. — Вы ставите вопрос так, будто у инженера есть только два выхода: либо немедленно назвать число, либо бросить стройку. Нет. Если данных недостаточно, я приостановлю именно ту работу, которую нельзя безопасно продолжить, проведу необходимые измерения или пробные работы, и только после этого сделаю расчёты.

— Любопытно, — процедил Хомутов. — То есть подрядчик должен ждать, пока вы соизволите получить все сведения?

— Подрядчик должен ждать ровно столько, сколько потребуется, чтобы сооружение потом не пришлось строить второй раз. И чтобы ни мне, ни ему не пришлось отвечать за аварию.

Часы над дверью показывали половину двенадцатого. Экзамен шёл уже два с лишним часа. У меня жутко болела спина и ноги от долгого стояния. Но Совет и не думал сворачиваться.

— Хорошо. Дадим вопрос, где всё определено, — снова подал голос Хомутов и кивнул помощнику. Тот быстро подошёл к доске, и вскоре там появилась схема мостовой опоры, нагрузка и размеры подошвы.

— Определите наибольшее и наименьшее давление на грунт под подошвой опоры.

Я подошла ближе и сразу заметила подвох. Равнодействующая проходила значительно в стороне от середины подошвы.

— Сначала проверю эксцентриситет, — и быстро записала размеры, нашла положение равнодействующей и поставила мелом короткую черту. — Она выходит за пределы средней трети подошвы. Значит, считать давление по всей площади нельзя.

— Почему? — тут же оживился Фомкин.

— Потому что тогда на одном краю получится растяжение, а грунт растяжения не воспринимает — подошва там просто отойдёт от основания. Работать будет только часть площади.

— И что же вы будете делать?

— Определю действительную площадь соприкосновения и пересчитаю давление для неё.

Я провела границу работающей части подошвы, построила треугольную эпюру давления и принялась считать. Теперь на разгруженном краю давление получилось нулевым, а на противоположном наибольшим. Через несколько минут я подчеркнула результат двумя линиями.

— Вот теперь можно проверять. Наибольшее давление допустимого для данного грунта не превышает.

Хомутов постучал карандашом по столу.

— Значит, опора удовлетворяет?

— По давлению на основание вполне, но этого недостаточно.

— Что ещё?

— Проверка на опрокидывание и скольжение. Для речной опоры ещё действие воды и возможный размыв основания.

На этот раз ответ встретили бормотанием: «Да, верно. Молодец, барышня!» Я только сейчас заметила, что атмосфера, царившая в начале испытания, изменилась. Если пару часов назад экзаменаторы сидели с откровенно скучающими лицами, то сейчас все они слушали меня с нескрываемым вниманием и неподдельным интересом. Экзамен перестал быть для них формальностью, им стало любопытно, они не понимали, откуда у барышни такие знания. Как такое вообще может быть⁈ Ведь вопросы давным-давно вышли за рамки стандартных.

Наконец-то председатель объявил пятиминутный перерыв. Служитель принёс мне воду; я выпила стакан залпом и поняла, что могла бы выпить ещё три таких же, в горле пересохло, и почему-то болела носоглотка. Маша с задней скамьи делала мне отчаянные знаки, значения которых я, как ни старалась, так и не смогла разобрать. Дядя Михаил замер, выпрямившись по-гвардейски, будто находился на плацу, и смотрел на меня ободряюще.

Небольшая передышка помогла мне собраться с мыслями. Вскоре экзамен продолжился.

— Замкнутый нивелирный ход. Невязка превышает допустимую. Ваши действия?

— Повторю измерения.

— А распределить?

— Если невязка в пределах допуска — да. Если превышает — распределять её, значит, прятать ошибку.

— В каком месте будете искать прежде всего?

— Проверю записи и арифметику, потом исходные и конечные реперы: не осел ли сам репер. Затем участки с наибольшими расстояниями визирования, с перестановками инструмента и с неблагоприятными условиями наблюдения.

— Прибор исправен.

— Проверю всё равно.

— Вам сказано: исправен.

— Мне поверить вам на слово? — приподняла брови я.

Большая часть мужчин заулыбалась. Хомутов и Фомкин шумно раздули ноздри.

— Удивительная склонность не доверять мужчинам.

— Это к делу не относится, — парировала я.

Маша на задней скамье опустила голову, и плечи у неё подозрительно затряслись.

Ко мне качнулся крайний слева член комиссии, пожилой, с пышными седыми бакенбардами, и хоть на его губах и играла полуулыбка, в глазах светился холодный интерес энтомолога, обнаружившего неизвестный вид.

— Представим, сударыня, что вы получили участок строительства в двухстах вёрстах от Петербурга. Весна, распутица, триста рабочих, подрядчик пьёт, десятники воруют, поставка рельсов задержана, а начальник дистанции требует открыть движение к назначенному сроку. Ваши действия?

— По какому из бедствий отвечать первым?

— На ваше усмотрение. Вы ведь желаете быть инженером путей сообщения, и должны принимать решения самостоятельно.

— Тогда сначала выясню, что определяет срок. Если нет рельсов, нет смысла гнать земляные работы до истощения людей там, где путь всё равно не собрать. Разделю участок, поставлю ответственных, введу ежедневный учёт людей, материалов и выполненных объёмов. Подрядчика либо приведу в чувство, либо заменю, главное, чтобы это позволял договор. По воровству назначу проверку выдачи и складов, после примерно накажу.

— А триста мужиков вас послушают? — приподнял брови экзаменатор.

— Простите?

— Рабочая артель. Землекопы, плотники, возчики. Вы всерьёз полагаете, что взрослые мужики станут исполнять распоряжения барышни двадцати лет?

Несколько человек за столом опустили глаза. Ратманов дёрнулся, но Герсеванов едва заметно поднял ладонь, останавливая Андрея Львовича. Я выдержала паузу. Народ в аудитории весь превратился в слух.

— Если барышня знает работу, платит вовремя и не гоняет людей по колено в холодную воду ради собственного самолюбия, уверена, станут.

— О как! — хохотнул с бакенбардами, я всмотрелась в его табличку — Геннадий Гаврилович Жданов.

— У меня на постройке лечебницы Морозовой артель двадцать восемь человек. И все прекрасно работают, ни одного ухода. Так что уверенность у меня не умозрительная.

— Двадцать восемь и триста, должен заметить, разные числа.

— Разные. Но, как вы сами наверняка знаете, если ты совладал и поставил работу с тремя десятками, то сумеешь организовать и триста. К тому же существуют десятники и производители работ. Инженер не обязан лично таскать землекопа за ворот, он обязан устроить дело так, чтобы без его контроля дело спорилось.

— Но авторитет…

— Авторитет вместе с должностью не выдаётся. Его и мужчине приходится наживать, просто ему верят в долг, а мне придётся платить вперёд.

Хомутов вмешался:

— Вы рассуждаете весьма свободно для человека, который никогда не руководил крупным железнодорожным строительством.

— Это верно.

— Следовательно, ответ умозрительный.

— Как и вопрос.

Тишина оглушила, даже до того скрипевший пером секретарь, уставился на меня во все глаза. Хомутов залился краской от шеи до корней волос.

— Хорошо. Вернёмся к предмету, — отмер Жданов. — Вот ваш глубокий участок болота. Назовите точную осадку насыпи через год после окончания отсыпки.

— Уже отвечала. Для точного прогноза недостаточно данных.

— Я требую число.

— На каком основании?

— На основании вашего образования.

— Моё образование никак не создаст отсутствующие свойства грунта.

— Не знаете?

— Не знаю.

— Запишите ответ барышни, — бросил он секретарю.

У меня разом похолодели пальцы.

— Что именно записать? — проблеял секретарь.

— Экзаменуемая отказалась определить осадку насыпи.

— Я не отказалась…

— Следующий вопрос, — перехватил инициативу Хомутов, не дав мне договорить. — Глубина забивки свай восемь саженей, грунт неизвестен, нагрузка дана. Определите число свай.

Я молчала несколько секунд. Вот теперь валили уже откровенно. И самое паршивое — со стороны это выглядело именно так, как ему нужно. Два «не знаю» подряд, записанные в протокол.

— Невозможно.

— Ещё один отказ.

— Это не отказ, а отсутствие исходных данных, — я с силой сжала ладони в кулаки и ногти больно впились в кожу.

— Для неспособного инженера исходных данных всегда недостаточно.

Ратманов хлопнул ладонью по столу так, что подскочила чернильница.

— Михаил Николаевич, это уже чёрт знает что!

— Андрей Львович, прошу соблюдать порядок.

— Порядок? Он требует от неё гадать на кофейной гуще!

— Вас, Андрей Львович, никто не экзаменует, — фыркнул Хомутов.

— Жаль. Я бы вам сейчас с удовольствием ответил!

— Господа! — повысил голос Герсеванов, и в этот момент дверь аудитории отворилась.

Все мы повернулись в ту сторону.

На пороге стоял Станислав Валерианович Кербедз.