Глава 25

Зал заседаний окружного суда был забит до отказа. Среди сидевших в первом ряду были знакомые мне лица: Барятинская с лорнетом, нет-нет, глядевшая на меня с презрением, поодаль Апраксин с супругой, которая не переставала что-то шептать мужу, прикрывшись веером; и обе мои подруги — Софья Долгорукова с Зиной Сухово-Кобылиной. И ещё один — немолодой человек в вицмундире податного ведомства, сидевший особняком и смотревший не на судейский стол, а на меня. Я его не знала. Зато он меня, судя по всему, знал.

Дядя Михаил сжал мой локоть.

— Не вертись, Саша, — шепнул он. — Сиди прямо.

Горчакова ввели через боковую дверь, между двумя конвойными. За месяцы, что мы не встречались, из него будто выпустили воздух. Сюртук висел, виски совсем побелели, и держался он за барьер скамьи так, будто только так мог остаться на ногах. Отыскав меня в зале, он на миг задержал взгляд — без злобы даже, с усталой досадой. Будто я была занозой, от которой уже не отделаться, и потому приходится с ней мириться.

Пётр Громов сидел впереди, за столом поверенного, и не оборачивался. Лишь в самом начале он посмотрел на меня и едва заметно кивнул: держитесь, я рядом — говорили его чёрные глаза.

Из ящика тянули билетики, выкликали фамилии: купец первой гильдии Лабутин, отставной чиновник Перегудов, мещане Сизов и Калашников, крестьянин в новой поддёвке Тарас Гречка, ещё один купец, победнее, по фамилии Рябов.

Аркадий Илларионович Сабуров, защитник князя, гладко причёсанный, дорого одетый господин, отвёл двоих без объяснения, как ему дозволено законом. Я смотрела, как на скамью рассаживаются двенадцать незнакомцев, именно от них теперь зависело всё, и думала, до чего шатко — вверять правду жребию и дюжине людей.

Дядя наклонился к самому моему уху.

— Сабуров уже пробовал увести дело от присяжных, — выдохнул он. — Кричал, что столбового дворянина не пристало судить мещанам да простым мужикам, требовал особого порядка. Не вышло. За то, что грозит твоему дядюшке, судят с присяжными, хоть князь, хоть кто.

Я кивнула и посмотрела на секретаря, начавшего читать обвинительный акт. Читал он долго.

Первое. Растрата и присвоение имущества несовершеннолетней подопечной…

Второе. Подлог. Год за годом в опекунское присутствие подавались ведомости, где доход с вотчины значился заниженным вдвое, а расход вдвое завышенным…

Третье. Получение ссуд обманом и присвоение ссудных сумм. Под луговые и оброчные земли, приписанные к Покровскому, князь брал в Дворянском земельном банке ссуду за ссудой, указывая ложные цели, а деньги обращал на себя, не пустив ни рубля ни в имение, ни на счёт владелицы…

Я слушала и ловила себя на мысли, что мне не жаль Горчакова. Совсем. Он преступник и должен понести наказание.

— Подсудимый, — председатель повернулся к Горчакову, — признаёте ли вы себя виновным в том, что вам вменяется?

Горчаков выпрямился, и на секунду в нём проступил прежний человек.

— В дурном хозяйствовании — пожалуй, — проговорил он негромко. — Имение большое, управляющий воровал, а я недоглядел, виноват. В подлоге и краже у родной племянницы — нет, не признаю.

По залу прошёл удивлённый шорох. Барятинская поднесла лорнет к глазам, высоко вскинув тонкие брови.

Интересно, как же он станет объяснять подписанные им ведомости?

Началось судебное следствие. Сабуров поднялся и заявил спокойно, будто между прочим, что, прежде чем суд станет слушать о растрате, надлежит разрешить вопрос куда более существенный: та ли особа перед судом, за кого себя выдаёт? Известно ли высокому собранию, что гражданская истица провела время в лечебнице для душевнобольных и что самое тождество её с графиней Оболенской в своё время ставилось под сомнение?

Дядя дёрнулся, но я твёрдо положила руку ему на рукав, удерживая на месте.

Председатель не дал Сабурову развернуться.

— Вопрос о личности графини Оболенской разрешён и закреплён в деле, — заметил он бесстрастно. — Метрика, освидетельствование, почерковедческая экспертиза и свидетельские показания приобщены. Суд не намерен пересматривать решённое. Держитесь существа.

Аркадий Илларионович поклонился и сел как ни в чём не бывало. Ясно: он бросил в присяжных зерно — барышня-то из сумасшедшего дома, — и зерно это упало. Двенадцать человек теперь будут смотреть на меня немного иначе, с подозрением, вот чего добился поверенный князя. Что же, умно.

— Раз защита заговорила о доверии к лицам, — не успел Сабуров сесть, как встал Пётр Громов, — позволю себе напомнить суду, чьей рукой подписаны ведомости, что лежат в деле. И предложу сличить означенные в них цифры с бумагами Дворянского банка и с проверкой счётных книг, произведённой по поручению суда. Расхождение там не на копейки. Оно на десятки тысяч, тянется из года в год и тянется весьма последовательно.

Зал притих, слушая Петра Ильича, как и присяжные.

Дальше пошли документы и первый свидетель. Приказчик Селиванов, через чьи руки сбывались на сторону и дуб, и лошади. Говорил он, пряча глаза от скамьи подсудимых.

За Селивановым ввели управляющего Власова, доставленного из Орла под стражей. Этот глаз не прятал, он топил князя обстоятельно, со знанием всех ходов: какие бумаги правились, в какой книге, какая цифра двойная, кому и сколько шло сверху. Сабуров вставал, придирался к мелочам, ловил свидетеля на числах.

К концу дня я устала так, будто весь день таскала мешки с мукой. Председатель уже потянулся объявить перерыв до завтра, и тут поднялся Громов:

— Ваше превосходительство, сторона гражданского истца ходатайствует о допросе ещё одного свидетеля. Он явился нынче и находится в здании суда.

Сабуров повёл бровью, не встревожившись. Председатель кивнул.

— Имя свидетеля?

— Дмитрий Рыбаков.

Я пристально смотрела на Горчакова. Лицо князя, не успело имя его помощника отзвучать, пошло алыми пятнами, а затем резко побледнело, если бы он стоял, уверена, он бы тут же упал, настолько стремительно его покинули оставшиеся силы и желание бороться.

— Нет, — скорее прочитала по губам Горчакова я, нежели услышала.

Пристав двинулся к боковой двери.

Створка распахнулась, и в зал ввели человека. Митя Рыбаков был среднего роста и крепкого телосложения, лет сорока. Сегодня на нём был мятый сюртук, явно с чужого плеча. Мужчина шагал вперёд, стараясь не показать своего страха, держа плечи расправленными, но подбитый глаз, ссадины на губе и подбородке не давали ему выглядеть столь уверенно, как он пытался изобразить. Тут Рыбаков увидел князя и практически мгновенно ссутулился, инстинктивно сжавшись. Он боялся Горчакова, но рассказать правду ему придётся.

* * *

Интерлюдия

Сентябрь в тот год выдался тёплым и ясным. Бабье лето растянулось на третью неделю, паутина плыла над жнивьём, пыль на просёлке лежала плотно, не разъезженная дождями. Митька Рыбаков засел в орешнике над оврагом, замерев в тревожном ожидании.

С пригорка ему был виден весь поворот: как дорога от усадьбы сбегает к речке, как ныряет в ольшаник и выходит к мосту.

Речка тут была недобрая, быстрая, стремительно бегущая с камня на камень. Она шумела на перекатах, билась о валуны, и даже сверху, с пригорка, видна была белая рвань пены на стрежне. Дно у неё было каменное, в острых плитах и окатанных глыбах, и в малую воду камни торчали из переката, как зубья неведомого водного зверя.

Мост был старый, в три пролёта, на дубовых сваях, с перилами в одну жердь по бокам. Главное же было под средним пролётом. Там сваи поджимали поток, река разгонялась в горловине и за век промыла себе глубокий чёрный омут с обрывистым краем, куда падала вода с переката, и крутила, не выпуская, всё, что в неё попадало. Берег над омутом обрывался плитняком. Кто туда свалится с высоты, на камни да в крутящую воду, тому уже не выплыть, хоть будь он первый пловец на свете. Удобная яма. Смертельная.

Он всё подготовил своими руками, никому не доверяя столь важное дело. Заднюю ось надсёк снизу, наискось, на две трети, и замазал надрез колёсной мазью с грязью, чтоб не видать. Стоит экипаж хорошенько тряхнуть, как она и переломится…

Около полудня на пригорке у усадьбы показалась карета. Пара рослых гнедых, кучер на козлах, и за стеклом двое — он издали разглядел в открытом окне светлое платье барыни и тёмный сюртук барина…

Митька облизнул пересохшие губы и скатился к самой дороге, туда, где из кустов было рукой подать до обочины перед мостом. Под локтем у него лежала сумка, а в ней связка ракитовых трещоток и кулёк с чёрным порохом, ссыпанным в обрезок тележной втулки. Гремучая штука, безобидная, мальчишки такими балуются на пасху. Но лошадь от неё дуреет.

Карета спустилась к ольшанику, пошла медленнее на песке. Рыбаков слышал уже, как поскрипывают рессоры да пофыркивают кони, вот кучер что-то ленивое сказал животным. Сорок шагов. Тридцать. Митя чиркнул серянкой, поджёг фитиль у втулки и зажал трещотки в кулаке.

Двадцать шагов. Передние кони ступили на настил, доски глухо загудели под копытами.

Бросок!

Втулка ударилась о столбик перил и лопнула с коротким треском, плюнув огнём и дымом прямо под морды лошадям. И тут же Митька крутанул над головой связку трещоток. Звук вышел громкий и неприятный. Кони шарахнулись. Левая взвилась на дыбы, правая рванула вбок, постромки натянулись, дышло повело — и обе, обезумев, понесли по мосту, заходясь в испуганном ржании.

Кучер закричал, налёг на вожжи, откинулся всем телом. Поздно. Сдержать понёсшую пару на узком настиле было нельзя, и он это, видать, понял: Митька увидел, как мужик привстал, будто хотел прыгнуть, да не успел.

На втором пролёте, где настил шёл с горбинкой, карету подбросило. Раз, другой. На третьем толчке заднюю ось переломило.

Митька знал, что так будет, и всё равно засмотрелся. Колесо соскочило с лопнувшей оси, ушло вбок, запрыгало по доскам само по себе. Карета тут же села на задок, её повело, развернуло поперёк хода. Кони потащили экипаж боком, и у среднего пролёта он навалился бортом на жердевые перила.

Старая жердь хрустнула. Карета перевалилась через край и рухнула вниз, волоча за собой упряжь и истошно кричащих коней. Митька успел увидеть, как мелькнуло в проёме окна светлое платье. Потом был тяжёлый удар о воду и камни, плеск, треск ломающегося дерева, а затем наступила тишина, нарушаемая хрипящей в предсмертных судорогах лошадью.

Он подождал, считая про себя, после выбрался на мост.

Внизу под средним пролётом, в промытой яме лежала на боку карета, наполовину в воде. Тело кучера поломанной куклой уносило течением, а Оболенских и вовсе видно не было.

Митька сунул в сумку трещотки, затоптал на обочине чёрное пятно от пороха, присыпал свежей пылью. Подобрал откатившееся колесо, оглядел слом на оси — чистый, не подкопаешься, гнилое дерево, скажет всякий. Колесо кинул в реку.

Потом поднялся к орешнику, отвязал своего меринка и, не торопясь, поехал прочь, в объезд, дальней дорогой. К вечеру он доберётся до барина и доложит, что хозяйственное поручение исполнено без огрехов.

Газеты потом написали, что на старом мосту под Покровским опрокинулся экипаж Оболенских. Понесли кони, да ещё и подломилась ветхая ось. Виновных нет, то был несчастный случай.

* * *

Рыбаков договорил и умолк, вобрав голову в плечи. Дядя Михаил хоть и знал уже всё, тем не менее снова изменился в лице, переживая горе в третий раз. Мне же было до боли в груди жаль и обидно за ту девочку, чью жизнь я сейчас живу. Как же подло поступили с ней. Нет князю оправдания. Пусть получит за всё сполна — туда ему и дорога.

Горчаков не смотрел ни на Рыбакова, ни на меня. Он разглядывал собственные руки, поворачивал их, будто видел впервые. Подруги смотрели на меня полными сочувствия глазами, один из присяжных, тот купец, что победнее, торопливо писал что-то огрызком карандаша, не поднимая головы. Сабуров медленно поднялся.

— Ваше превосходительство, — и пусть говорил он спокойно, но я заметила, как крепко он сжал перо в руке, до белых костяшек. — Защита ходатайствует о перерыве.

* * *

Дорогие друзья! Буду рада видеть вас в третьем томе...