Глава 24

Я приехала на четверть часа раньше и Архип сразу проводил меня к Громову. Мотя решила устроиться в приёмной. Дверь, ведущую в кабинет, оставили слегка приоткрытой, чтобы компаньонка могла видеть подопечную со своего места, но при этом не имела возможности подслушать разговор.

Пётр Ильич при виде меня тут же встал из-за стола, чёрные глаза смотрели тепло и цепко.

— Александра Николаевна, рад вас видеть. Прошу, присаживайтесь.

— Добрый день, Пётр Ильич, спасибо, — и села на стул напротив. — По вашему лицу вижу, новости меня ждут интересные, — улыбнулась я.

Он усмехнулся в ответ и, вынув бумаги из ближайшей к нему папки, разложил их перед собой.

— Весьма. Итак, следствие свело всё воедино, и я могу сказать вам, по каким статьям пойдёт князь Горчаков, — Громов придвинул лист, исписанный его убористым почерком. — Слушайте. Первое и главное — растрата и присвоение имущества подопечной в Покровском. Сокрытый оброк, проданный на сторону строевой дуб, списанный на короеда, племенные лошади, выведенные под видом падежа. Ремонт мельницы и амбаров, которого не было. Всё это пошло в дело, и за каждой цифрой стоит свидетель или документ. Власов под стражей в Орле и говорит охотно. Селиванов, через которого пускали в оборот ссудные листы, показал, кому отдавал выручку. Тут князю не отвертеться, — Пётр перевёл палец ниже. — Второе. Подлог отчётов опекунскому присутствию. Он год за годом подавал в опеку ложные ведомости, где доходы с имения значились вдвое меньше, а расходы вдвое больше истинных. Это уже не растрата, это подделка официальных бумаг. Третье. Получение ссуд обманом и их присвоение. Заложил приписные земли, где мог по форме. И куда дел неизвестно.

Я слушала и понимала, что князю уже не выбраться. Совсем, никак.

— А лечебница? — спросила я. — То, что он сотворил со мной?

— Дело о подложном медицинском заключении идёт отдельным узлом, — кивнул Громов. — Тут с ним пойдут под суд Штейн и Пчелин. Заключение о вашем безумии состряпали по сговору, за деньги, и теперь это доказано показаниями. За незаконное лишение свободы и подлог врачебного свидетельства отвечать будут все трое.

Он помолчал, постукивая указательным пальцем по краю стола.

— А вот с нападениями сложнее, — понизил голос собеседник. — Я буду честен с вами, Александра Николаевна, чтобы вы не питали ложных надежд. Письмо, которое всплыло в редакции с приказом убрать Ратманова, Громовых и вас, оказалось подложным. Его писал не князь. Эксперт установил, что почерк подделан, и подделал его покойный Андрей, чтобы свалить вину на отца. Так что прямых улик, что заказывал убийства сам Алексей Дмитриевич, у следствия нет. Зуев и Рыбаков скрылись, и отыскать их навряд ли удастся.

— То есть за покушения ему ничего не будет, — медленно проговорила я.

— Вероятно, да, — Громов посмотрел мне в глаза. — Но за всё остальное он лишится всех прав и будет отправлен на каторгу, либо в ссылку в места не столь отдалённые. Князь Горчаков перестанет быть князем, лишится имени, состояния, дворянства. Для такого человека это, поверьте, тяжелее иной плахи.

Я кивнула. В груди ворочалось глухое удовлетворение оттого, что петля, которую он готовил для меня, в итоге затянулась на нём самом.

— Я привезла бумаги отца, в которых он фиксировал свои выводы касательно происходящего в Покровском, возможно, эти записи помогут вам. Отец ещё при жизни заподозрил, что с доходами имения неладно. Он сверял оброчные ведомости с тем, что приходило на счёт, и расхождения выписывал отдельно, по годам. То есть недоимки шли уже тогда, при живых родителях. Получается, Горчаков запустил руку в Покровское не после их смерти, а много раньше. И… — я посмотрела в чёрные глаза собеседника, — это лишь подозрение, интуиция, как хотите назовите… Вероятно, маму и папу убили, чтобы эти записи не были обнародованы.

Громов ответил не сразу. Он взял привезённую мной тетрадь, раскрыл, пробежал глазами несколько страниц, задержался на колонках цифр. Лицо его стало сосредоточенным, замкнутым.

— Записи я возьму и изучу, — кивнул он наконец. — Если ваш отец сверял ведомости со счётом и помечал расхождения по годам, это и впрямь дополнит то, что раскопал Ульянов, и подопрёт обвинение с другого конца. А вот про остальное, Александра Николаевна, я вас попрошу: вслух этого больше не говорите, — Пётр посмотрел на меня тяжело. — Не потому, что я вам не верю. Я как раз вам верю, и в том вся беда. Я слишком хорошо знаю, на что способен этот человек. У меня брат сгорел в подожжённом доме, и это назвали несчастным случаем. Так что, полагаю, экипажу, вёзшему ваших родителей, помогли опрокинуться.

В кабинете стало тихо.

— Но подозрения или интуицию — всё это к делу не пришьёшь, — продолжил он спокойнее. — Хуже того, подобные догадки опасны. Стоит вам заявить, что Горчаков убил ваших родителей, и у вас потребуют доказательств, коих нет. А защита обернёт это против вас же: вот, мол, и сама истеричка, всюду ей мерещатся убийцы, недаром её держали в лечебнице. Вы сами дадите им в руки оружие против вас.

Он был прав, но от его правоты делалось только горше.

— Поступим так, — мужчина подался вперёд. — Тетрадь я приобщу как свидетельство по Покровскому, по растрате. Тут она законна и сильна. А мысль вашу, что родителей убрали из-за указанных в ней данных, проверю тихо по своим каналам. Подниму обстоятельства того несчастья на мосту: кто правил, разыщу свидетелей. Если там что-то есть, я найду.

— Хорошо, — вздохнула я, думая над тем, что надо бы отыскать Митю Рыбакова и подключить к этому всю свою разведку, пацанва найдёт его, если он ещё в Питере. Уверена, помощник князя знает много, если не всё о тёмных делишках господина.

— Александра Николаевна, — добавил поверенный, когда провожал меня до двери. Он уже привычно задержал мою руку в своей, и я ощутила тепло его ладони сквозь перчатку, — берегите себя. Зуев на воле, а вы ходите по городу без должной опаски.

— У меня есть Макар и его ребята, их не видно, но они следуют за мной, будьте уверены, в обиду меня не дадут.

— И всё же наймите ещё стражей… Вы очень дороги мне, Александра…

От этих негромко произнесённых слов, время остановилось. Его признание заставило моё сердце забиться быстрее. Мы смотрели в глаза друг другу, и я не находила в себе сил разорвать контакт.

Пётр наклонился ниже, я ощутила его тёплое дыхание на своей коже…

— Кхм-кхм, — подала голос Мотя, вдруг нарисовавшись на пороге.

— Простите, — хрипло выговорил Громов, с явной неохотой отпустил мою руку и сделал резкий шаг назад. — Хорошего вам дня, Александра Николаевна. И ещё, совсем забыл… Матушка и отец зовут вас в воскресенье к обеду. Придёте?

— Приду, — эхом отозвалась я и вышла в приёмную. Мотя тут же пристроилась рядом со мной. Я, вежливо попрощавшись с Алексеем Митрофановичем, пошла прочь.

Вышла на улицу и замерла, глядя перед собой ничего не видящим взором. В душе царило смятение, которое появлялось каждый раз, когда Пётр приближался ко мне на расстояние меньше метра.

— Влюбилась моя голубка, — по-доброму проворчала няня. — Пётр Ильич — достойный человек, если начнёт ухаживать, не отталкивай. А то вона, тот твой женишок, как у тебя беда с родителями случилась, испарился, только его и видели.

Я удивлённо покосилась на Мотю, но ничего не сказала. Тряхнув головой, с помощью Макара забралась в сани.

Итак, сердечные дела подождут, впереди три важные, можно сказать, судьбоносные встречи.

Сегодня я ехала собирать свою команду.

* * *

В санях, кутаясь в шубу, я в десятый раз перебирала в уме, что скажу. Папка с эскизами лежала у меня на коленях, и я придерживала её обеими руками, словно боялась обронить. В этой папке было моё будущее. Мне очень хотелось верить, что эти гениальные люди меня поймут.

Экипажная фабрика «Фрезе и К°» помещалась в Эртелевом переулке, в доме номер десять. Пётр Александрович Фрезе, горный инженер по образованию, человек под пятьдесят, дворянин, перенял дело у старого каретника Неллиса и поднял его так, что экипажи, сделанные на его фабрике, были известны всему высшему обществу Петербурга.

Прошлым летом он был в Чикаго, представлял свои экипажи на Колумбовой выставке и привёз оттуда бронзовую медаль. Человек умный, дельный, сам не чуждый изобретательству — он держал привилегию на собственную систему рессор.

А мою привилегию на «Бегунок Оболенской», как было решено назвать кульман, ещё не выдали. Но Пётр Ильич уверял, что это дело небыстрое и нужно просто набраться терпения.

Фабрика встретила меня запахом лака и клея, свежей кожи и опилок. Куда ни кинь взгляд, везде стояли кареты на разных стадиях работы: одни голым остовом, другие уже обтянутые, лоснящиеся чёрным лаком. Мастеровые в фартуках сновали между ними, где-то визжала пила, а ей вторил перестук молотков. Приказчик провёл меня через всё это в контору, где меня и ждал хозяин.

Пётр Александрович оказался крепким, плотным мужчиной с короткой седеющей бородой и спокойными, усталыми глазами. Фрезе в кабинете был не один, на кресле напротив стола сидел, закинув ногу на ногу, поджарый мужчина, с прямой спиной и резкими чертами лица, одет сдержанно, но богато. Что-то в том, как он держался, выдавало бывшего военного.

— Александра Николаевна Оболенская, — представил меня приказчик и вышел.

— Доброго дня, Александра Николаевна, — Фрезе встал, как и его гость. Оба слегка мне поклонились.

— Добрый день, Пётр Александрович. Матрёна Ильинична, моя компаньонка, — представила я свою спутницу.

— А это Евгений Александрович Яковлев, мой добрый знакомый, — в свою очередь, представили нам второго мужчину.

Ого! Удача! Оба мастера сейчас передо мной: каретник и моторщик, тело и сердце будущей машины! Сама судьба свела нас тут, чтобы я могла говорить с обоими сразу. Хороший знак.

— Прошу, присаживайтесь, — кивнул Фрезе на диван, стоявший поодаль. Мы с Мотей устроились на мягком сиденье. — Итак, я получил вашу записку, а теперь расскажите подробнее, что вас привело ко мне, сударыня? — в голосе его звучала любезность человека, принимающего именитую клиентку. Он явно ждал, что я закажу коляску.

— Я приехала не за экипажем, Пётр Александрович, — начала я, стараясь не показать волнения. — У меня для вас есть деловое предложение. По счастливой случайности господин Яковлев тоже здесь, ведь оно касается вас обоих.

Я раскрыла папку и положила на стол первый лист.

— Вот это вы оба видели в Чикаго. Самодвижущийся экипаж. Мотор вместо лошади. Бенц, Даймлер, французы из Панара. Диковина, над которой смеются в газетах.

Выложила второй лист рядом.

— А вот это — то, что я бы хотела воплотить в жизнь. Не повозка с приставленным мотором, а единое тело. Цельный, обтекаемый кузов, колёса под крылом. Никакого облучка и рессор каретного типа. Машина, которая пойдёт по дорогам России и вытеснит лошадь начисто.

Следом на стол легла третья бумага.

— А это мои выкладки.

В конторе повисла тишина. Мужчины наклонились над листами. Яковлев смотрел, скрестив руки на широкой груди. Фрезе нахмурился, сведя кустистые брови в одну линию.

На третьем листе они задержались дольше. На нём были мои расчеты. Сопротивление ходу я развела на две силы, потому что ведут они себя по-разному, и путать их нельзя. Первая — упор воздуха. Он растёт с квадратом скорости: вдвое быстрее — вчетверо тяжелее. И зависит от формы. Угловатый короб тормозит всей площадью, обтекаемое тело идёт легче в разы. Точного множителя я не писала, его берут из опыта, которого мне взять негде. Оставила отношение: короб против капли — раза в два, если не больше. Вторая — сопротивление качению. Эта сила от скорости почти не зависит, держится за вес. Цельная резина по укатанной дороге — около полутора фунтов на пуд. Про пневматику я пока не обмолвилась ни словом, держала её про запас. И главное. Мощность есть сила на скорость. Упор воздуха идёт по квадрату, значит, мощность против него уже по кубу: разгонишь вдвое — мощности нужно в восемь раз больше. Эту строчку я подчеркнула дважды. Потом прикинула в числах. Машина пудов пятьдесят, ход двадцать вёрст. На качение уходит силы две-три, на воздух при гладком теле — меньше четверти. С потерями около пяти. Ровно столько, сколько мотор Яковлева даёт сейчас. Этот итог я заключила в рамку.

— Я предлагаю вам, — продолжала я, и голос мой зазвенел от напряжения, — построить такую машину вместе. Вы, Евгений Александрович, создадите мотор, сердце автомобиля. Ваши двигатели хвалил сам Менделеев, я знаю. За вами, Пётр Александрович, кузов и ходовая часть. С меня замысел и деньги. Я вижу, какой эта машина должна быть, я могу её начертить, и у меня есть средства, чтобы за всё заплатить.

Я ждала их решения. Сердце колотилось где-то в горле.

Фрезе выпрямился первым, поскрёб бороду, посмотрел на меня, потом на рисунок, снова на меня, и на лице его проступило снисходительное выражение. Так глядят на ребёнка, прибежавшего хвастать пустяковой находкой.

— Сударыня, — он заговорил медленно, будто подбирал слова попроще для непонятливой. — Я этим тридцать лет живу. Кареты, коляски, дрожки — всё через мои руки прошло. И вот что скажу, — он постучал пальцем по обтекаемому боку «Победы». — Это что у вас такое? Не разберу. Калоша калошей. Жук какой-то на колёсах. Ни рессор, ни облучка. Кучеру, прощения прошу, водителю, где сидеть? А обтянуть это чем думаете, кожей? Так она на горбах в складку ляжет. И краска по такому боку на первом солнце пойдёт трещинами. Рисуете вы славно, тут не отнять, да ремесла под рисунком не видать. Я брички ладил, когда вас ещё на свете не было. Уж поверьте мне, старику, пустое всё это.

— Выйдет, Пётр Александрович, — я подалась к нему. — Не сразу, но выйдет. Гладкий кузов идёт сквозь воздух легче угловатого, на ходу его будет меньше мотать. Цельный короб прочнее, чем остов на тонких стойках. Это законы природы, а не моя прихоть.

— Законы природы, — хмыкнул он в ответ. — А на какой скорости вы воздух резать собрались? Двадцать вёрст ваша машина выжмет, и то под горку. Тут не про воздух думать надо, а как бы на ухабе не растрясло.

Я повернулась к Яковлеву, ища поддержки. Он-то моторщик и должен видеть дальше каретника.

— Евгений Александрович, вы делаете двигатели и понимаете, что за этим будущее.

Яковлев разомкнул руки и заговорил спокойно, рассудительно, и оттого его слова ранили больнее ворчания Фрезе.

— Будущее, сударыня, возможно, и за этим. Я не спорю. Но будущее — это не завтрашнее и не послезавтрашнее… У меня завод. Шесть десятков рабочих, литейный цех, оборот под три четверти миллиона в год. Я делаю двигатели, которые покупают, на которые есть спрос сегодня. Стационарные моторы для мельниц, насосов и мастерских. Это дело, которое кормит. А вы предлагаете мне бросить все силы на коляску с мотором, которую неведомо когда удастся довести до ума, и неизвестно кто купит. И купят ли? Уйти в ваш прожект ради чего?

— Чтобы быть первыми, — я вскинула подбородок.

— Это хорошо, голубушка, да только покупатель вперёд продавца не родится, — Яковлев говорил без насмешки, оттого выходило обиднее. — Машина ваша покуда забава для тех, кому деньги жгут карман. А я кому её продам? Мельнику, который за мотор для крупорушки торгуется до хрипоты? Учить меня, моторщика, каким быть мотору, да ещё с жуком этим на бумаге — нет, увольте. Блажь это, как ни поверни, мечта избалованной барышни.

Кровь бросилась мне в лицо. Я хотела ответить резко, едва сдержалась. Спорить, доказывать, что я не «избалованная мечтательница» было бесполезно.

— Значит, отказываете.

— Отказываем, — Фрезе развёл руками без злобы. — И вразумить хотим заодно. Подрастёт дело, моторы окрепнут, дороги выправят, вот тогда и приходите.

— Благодарю за прямоту, — я собрала листы обратно в папку, и руки мои, к счастью, не дрожали.- Не стану более отнимать у вас время.

Проводили меня учтиво, Фрезе сам отворил дверь конторы. На пороге Яковлев бросил мне вслед, беззлобно:

— А рисуете и считаете вы славно, сударыня. Выкладки я проглядел, всё сходится. Жаль таланту на пустое уходить.

В санях я позволила себе выдохнуть. Обида поднималась изнутри, горячая, душная. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо серые фасады, и ничего из этого не видела. Перед глазами стояли два лица: ворчливо-снисходительное Фрезе и спокойно-рассудительное Яковлева.

Я ведь так хорошо всё придумала. И была уверена, что они увидят то же, что вижу я. Но облом-с… Меня жёстко спустили с небес на землю, аж дыхание из груди выбили. Самое горькое было в том, что эти дельные, умные люди, по-своему правы. Для своего времени правы. Машина и вправду была пока забавой. Моторы слабы, дороги скверны, да и спроса не было.

Они не знали то, что знала я. И требовать от них поверить в то, чего они не понимают, с моей стороны будет глупостью.

Но от этого понимания не делалось легче. Мой замысел, выношенный, выстраданный, разбился о глухую стену неприятия.

Что же, поворачивать домой не буду, как и планировала, навещу Костовича. Правда, в этот раз я ехала уже без всякой надежды. Вынув эскиз с «Победой» и карандаш, ниже начала чертить колесо в разрезе. Резиновая трубка вокруг обода, внутри воздух под давлением.

Это был мой козырь. Возможно, стоило выложить его Фрезе и Яковлеву, но поздно посыпать голову пеплом.

Очень многое решают дороги, которых в здешних реалиях, считай, и нет — одни направления.

На сплошной резине нашу колею машина не пройдёт, её просто вытрясет, разболтает каждое соединение. Воздушная шина толчки сгладит. Колесо пройдёт по выбоине и не передаст удар на раму. Дунлоп такие уже ставил на велосипеды, но на тяжёлую машину пока не догадался поставить никто. Закончила, подписала снизу: «Шина воздушная. Выход для дурных дорог».

Об Огнеславе Костовиче я знала немного, но достаточно, чтобы не ждать чуда. Гений, изобретатель от бога, человек, который построил двигатель внутреннего сгорания, кажется, раньше самого Бенца. Который придумал арборит, дерево-камень, прочнее иной стали. И он замахнулся на исполинский управляемый воздушный корабль, дирижабль «Россия», и положил на него годы и состояние. Но, увы, остался ни с чем: непризнанный, осмеянный, разорённый, увязший в тяжбах с кредиторами. Если уж сытые и рассудительные Фрезе с Яковлевым посмеялись надо мной, то этот, битый жизнью, и подавно не станет связываться.

Мастерская его помещалась на отшибе, в неказистом строении. Здесь витали ароматы плесени и сырости, и тянуло химией, я едва удержалась, чтобы не почесать нос, настолько едко пахло. Внутри царил творческий беспорядок: повсюду громоздились свёртки и книги, журналы и какие-то приборы. На стенах были приколоты модели различных механизмов и чертежи. На длинном столе под горящей лампой лежали раскрытые тетради, исписанные вдоль и поперёк.

Костович поднялся мне навстречу из-за стола — немолодой уже человек с лицом, изрезанным морщинами, и пытливыми голубыми глазами с тёмными тенями под ними. Он был небрит, сюртук его знавал лучшие времена, но смотрел прямо и с достоинством.

— Доброго дня, госпожа Оболенская, — говорил с лёгким, едва уловимым акцентом. — Мне передали вашу записку. Признаться, не понял, чем могу служить графине. Я моторы делаю на заказ, ежели вам мотор. Хотя, — он горько усмехнулся, — нынче и заказов-то немного.

— Огнеслав Степанович, — начала я, — позвольте, я не стану ходить вокруг да около. Я сегодня уже была у двоих и выслушала от обоих, что блажу. Может, выслушаю и от вас. Но я всё же покажу.

Я раскрыла папку и выложила все бумаги на стол, прямо поверх его тетрадей.

— Вот так машина выглядит сейчас. А вот такую я хочу построить. И мне нужен человек, который рискнёт взяться.

Костович удивлённо хмыкнул, затем придвинул лампу и склонился над листами. Смотрел долго, очень долго. Сел. Провёл указательным пальцем по обтекаемой линии кузова, явно что-то прикидывая, беззвучно шевеля губами. Конечно же, увидел мои заметки ниже, внимательно изучил мои расчёты. С каждой минутой его брови поднимались всё выше, на лбу пролегли глубокие складки.

— Кто вам это считал? — спросил он, не поднимая головы.

— Никто. Я сама.

Он, наконец, посмотрел на меня, без пренебрежения и снисхождения. Напротив, в глубине его глаз разгоралось жадное пламя исследователя.

— Сама, значит? — проговорил медленно. Помолчал. — Я ведь к похожему сам подбирался. Давно. Только мне это здесь, — он обвёл рукой свою захламлённую, нищую мастерскую, — не на что было довести. И никто не верил.

Мужчина выпрямился, прижав мои рисунки раскрытой ладонью, словно не хотел с ними расставаться.

— Не буду вам ничего обещать с порога, — вздохнул он. — Я учёный кое-чему — слишком часто горел. Мне надо подумать над всем этим. Посмотреть ваши расчёты внимательнее и эти формулы… Прикинуть, что тут вообще возможно при нынешних моторах, — пока говорил, не мигая, смотрел прямо мне в глаза. — Дайте мне несколько дней, сударыня. Я подумаю всерьёз.

Я стояла посреди его погружённой в полумрак мастерской, и увядшая было надежда вновь зашевелилась в груди. Передо мной сидел человек, понимавший в моторах больше, чем Яковлев, и в дереве больше, чем Фрезе, и его негромкое «подумаю всерьёз» окрыляло.

— Спасибо, — сглотнув комок, ответила я. — Думайте, сколько нужно, Огнеслав Степанович. Я подожду. Знайте, все денежные вопросы я возьму на себя, за это не волнуйтесь.

Попрощавшись с изобретателем, мы с Мотей оставили его наедине с моими эскизами.

Снова пошёл снег, мигом припорошив нашу одежду. Сани ждали у крыльца, Игнат дремал на облучке. Макар замер неподалёку. День, начавшийся такой звонкой надеждой и обрушившийся двумя отказами, заканчивался не триумфом — нет. Костович не сказал «да». Всего лишь пообещал подумать.

— Домой, Игнат, — велела я, когда мы устроились в санях. Мотя всё это время молчала, не зная, как меня утешить.

Что же, реальность показала, что просто не будет, а то ишь размечталась…