Глава 23

Лукерья сидела у окна, расстегнув ворот, и девочка сосала жадно, причмокивая, упираясь крохотным кулаком в грудь.

— Кушает хорошо, барыня, — заметила Лукерья, не поднимая головы. — Спокойная. По ночам почти не будит.

Я смотрела на сморщенное личико и ждала в себе хоть какого-то чувства. Это была дочь человека, который четыре месяца ломал Сашу в закрытой лечебнице для душевнобольных и в итоге свёл бедную девушку в могилу. Передо мной лежал маленький человек, которому не было дела ни до отца под судом, ни до матери в могиле на Смоленском.

Жалости к ребёнку я не испытывала, как и нежности. Но и зла не было, глядя на новорождённую, я не ощущала в себе ненависти к роду Горчаковых, все плохие чувства куда-то делись, растворились без следа.

Имя у неё уже было, об этом позаботилась Мотя. Она дождалась восьмого дня и позвала священника с Большого проспекта. Батюшка прочёл положенную молитву на наречение имени, осенил девочку крестом, и младенца нарекли Татьяной.

— Нельзя дитю без имени, голубка, — вздохнула Мотя, когда священник ушёл. — На восьмой день так положено.

— А почему Татьяна? — спросила я.

— Мученица, которая выстояла, — ответила няня, поправляя край пелёнки. — А этой тоже выстоять надо.

Я не стала спорить. Няня, конечно, была права.

Оставалось крещение, до него ещё было время. Когда наступит срок, придётся звать восприемников и нести девочку к купели. Но я надеялась, что к тому дню всё и решится и ко мне в дом явится кто-нибудь вменяемый из родни Горчакова и заберёт ребёнка себе.

— Если что понадобится, проси у Матрёны Ильиничны, — сказала я, вернувшись в настоящее. — Пелёнки, молоко для тебя, мясо, яйца — всё через Прасковью. Если у Тани будет жар, понос, сыпь, то сразу ко мне или к Дуняше. Хоть днём, хоть ночью.

Лукерья, наконец, подняла глаза.

— Поняла, барыня.

Я кивнула и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь.

Вернувшись в кабинет, села в кресло и посмотрела на разложенные на столе листы с проектом будущей лечебницы. Этот заказ я получила чуть больше месяца назад совершенно неожиданно. Клиентка оказалась дамой весьма эксцентричной…

Варвара Алексеевна Морозова выбрала наше бюро лишь потому, что владелицей являлась женщина.

О Морозовых, как и Хлудовых я слышала много, впрочем, о них знали все, у кого был хоть какой-то интерес к торговому миру. В их руках ворочались большие деньги. Очень большие.

Сама Варвара Алексеевна обладала особой репутацией. Она не сидела сиднем на капитале, а строила при своих фабриках больницы и школы, водила знакомство с людьми передовыми, и поговаривали, некоторые из них были весьма неблагонадёжными. Купчиха, которая при всём при этом не жалела денег на нужды бедных.

Степанида Кузьминична сразу привела её ко мне.

Варваре Алексеевне было лет под пятьдесят. Пройдя в мой кабинет, без приглашения села на стул для посетителей, и, не спеша, осмотрелась, задержалась взором на чертёжных листах, которые я специально оставила лежать на столе. Затем её внимательные тёмные глаза остановились на мне.

— Меня предупредили, что вы молоды, — начала она без предисловий. — Но не сказали, что настолько.

— Это как-то может помешать делу? — я не сдержала лёгкой улыбки. — Не рост возвышает человека над землёй.

— Ну-ну, это мы ещё поглядим, — она тонко улыбнулась в ответ. — Прежде чем мы приступим, скажите, имеется ли у вас необходимое для дела образование?

Вопрос был законный, и я к нему была готова. Сама себе задавала его, и не раз. И даже навела справки.

Соответствующего диплома у меня, естественно, не было. И в России получить его я не могла — ни Институт гражданских инженеров, ни Академия художеств женщин к себе не пускали, а частных курсов, где барышню учили бы строительному делу всерьёз, в Петербурге ещё не завелось.

За дипломом придётся ехать за границу.

В Цюрих, где при университете был политехникум со строительным и архитектурным отделением, в который могли поступить и женщины. В Париж, в Сорбонну. Можно было и за океан, в Североамериканские Штаты, где женщины оканчивали тамошний технологический институт и выходили оттуда архитекторами. А можно и вовсе недалеко, в Финляндию, где несколько лет назад девице выдали архитектурный диплом по особому дозволению.

Мысль эта сидела во мне давно и прочно, рано или поздно бумага понадобится. Я не хотела выпускать крупные проекты, которые собиралась вести сама, под чужим именем, хоть бы и Звонарёва. Честолюбие, будь оно неладно.

— Образование, Варвара Алексеевна, у меня домашнее, — сказала я. — Но учитель был такой, какого ни в одной академии не сыщешь. Мой отец, Николай Александрович Оболенский, инженер путей сообщения. Я выросла за его чертёжным столом. Он ставил мне руку, прежде чем я выучилась грамоте, и спрашивал с меня строже, чем спрашивают со студента.

Морозова слушала, не перебивая.

— Диплом я получу, — добавила всё тем же деловым тоном. — Для этого придётся уехать за границу, и я уеду, когда смогу. Но выполнить ваш заказ мне вполне по силам.

Купчиха молчала долго, явно что-то взвешивая и прикидывая риски.

— Время, Александра Николаевна, бесценный ресурс. Если вы за оговорённый срок не предоставите мне полный прожект, значит, я потрачу в ожидании драгоценные месяцы. В этом случае я не заплачу вам ни копейки. Готовы ли вы принять такое моё условие? — и склонила голову к плечу, ожидая, судя по блеснувшим насмешкой глазам, что я пойду на попятную и откажусь.

— Хорошо, — без раздумий ответила я, — но имейте в виду, как только вы расскажете, что хотите построить, я назову сумму, и вы не будете торговаться.

— Ха! — рассмеялась Морозова. — Смелая! По рукам! — и, встав, протянула мне раскрытую ладонь. Это было необычно, но я решительно и крепко её пожала.

— Итак, — снова сев, перешла к сути вопроса Варвара Алексеевна. — Я хочу выстроить лечебницу для бедных. Точнее, две, одну здесь, в столице, вторую в Москве. Обе по одному проекту. Больницы будут бесплатными, чтобы принимали без разбора звания и веры…

Я слушала и понимала, что передо мной заказчик редкой породы — такой, который знает чего хочет.

— Участки уже куплены.

— Две одинаковые лечебницы по одному проекту, — задумчиво протянула я. — Проект делается один раз, привязка к участку отдельно для каждой, это малая часть работы. Вы платите за чертежи единожды, а получаете две лечебницы. И обе по одному образцу.

— Я умею считать деньги, Александра Николаевна, — коротко усмехнулась собеседница. — Сколько вам нужно времени на этот прожект?

— До конца весны. К тому же я собираюсь открыть второе бюро в Москве, так что всё будет куда проще, чем кажется.

Морозова приподняла брови, и в глазах её сверкнуло одобрение, смешанное с уважением к моим замыслам. Теперь она видела перед собой не только молодую барышню, но и серьёзного человека, с которым можно иметь дело.

— Готовьте прожект, Александра Николаевна. Я вернусь через месяц, удивите меня, и тогда мы составим договор и пропишем сумму. Только цену не ломите.

Когда за ней закрылась дверь, я, стоя посреди кабинета, медленно выдохнула. Первый большой проект, от него будет зависеть очень и очень многое.

Мелкие заказы кормили бюро исправно. Перестроить лавку, разбить квартиру на доходные комнаты, сделать смету купцу под склад — работа верная, да и имя расходится по городу. Но это была капля в море, и я прекрасно это понимала.

Крупный проект устроен иначе, будь то больница или доходный дом в пять этажей, фабричный корпус — это не неделя работы и даже не месяц. Сперва обследование участка, потом эскизы, согласования с управой, переделки по замечаниям, рабочие чертежи, сметы, надзор за строительством. Полгода, год, иногда больше. Хлопот вдесятеро больше против лёгких лавочных перестроек, коими сейчас занимается моё бюро.

Зато и платят за такое по другой мерке. Один серьёзный заказ давал больше, чем десяток мелких, и давал то, чего мелкие дать не могли, — вес. К человеку, который выстроил городскую лечебницу, идут уже с другими заказами и говорят иным тоном.

Морозова приехала ровно через месяц, день в день.

В большой гостиной сдвинули столы и накрыли их сукном. На них я разложила всё то, что мы успели сделать с ребятами за эти четыре недели.

Варвара Алексеевна вошла, окинула взглядом столы и удивлённо приподняла брови.

— Однако, — заметила она. — Я думала, вы покажете мне два-три листа.

— Два-три листа, Варвара Алексеевна, это не проект, а пустое обещание, — пожала плечами я. — Извольте по порядку. Это задание: сколько коек, какие отделения, кого и как будут принимать. Прежде чем чертить, надо знать, что именно строишь. Если я что-то поняла неверно, поправьте сейчас, потому что потом это обойдётся дорого.

Морозова взяла лист, вчиталась в мелкий текст.

— Всё верно, — наконец-то кивнула она. — Более того, вы упомянули родильное, спасибо, что учли. Продолжайте.

— Это ситуационный план пока по вашему столичному участку. Я на нём была лично, а московский мои люди посетят позже. Вот, взгляните: здание я ставлю не как придётся, а по солнцу. Палаты окнами на юг и восток, чтобы в них с утра бил свет. Прозекторскую и службы увожу на север, в тень…

Варвара Алексеевна склонилась над бумагами, и, изучив всё, кивнула, а я повела её дальше, по генеральному плану.

— Вот как всё садится на участок целиком. Главный корпус, заразный павильон на отшибе. Хозяйственный въезд сбоку, с отдельными воротами. Покойницкая в дальнем углу, тоже со своим выездом.

— Вы и о покойницкой подумали, — удивлённо заметила Морозова.

Далее пошли поэтажные планы.

— Цоколь, первый этаж, второй, чердак. Здесь приёмная, тут комната врача и рядом для фельдшера. Перевязочная и аптечная; палаты по восемь коек, между ними пост сестры. У каждой кровати место для тумбы, между койками полтора аршина, чтобы было легче подойти к больному.

Варвара Алексеевна слушала молча, изредка беря в руки разложенные перед ней бумаги.

— Теперь то, ради чего стоит идти ко мне, а не к другому, — сказала я и положила перед ней разрез. — Это здание в рассечённом виде, будто его разрезали ножом сверху донизу. Видите вот это перекрытие над операционной? Оно несгораемое. Это бетон с железными прутьями внутри. Если внизу, не приведи бог, займётся пожар, это перекрытие не прогорит и не рухнет, и операционную не завалит горящими балкам. Я заложила несгораемые перекрытия только над операционной и над аптечной, где огонь опаснее всего.

Варвара Алексеевна долго смотрела на разрез, лицо из просто слегка удивлённого становилось шокированным. Она медленно подняла на меня глаза.

— Есть ещё что-то? — негромко спросила она.

И я подвинула к ней два последних листа.

— Это записка. В ней коротко изложено всё, что я сейчас рассказала, чтобы вы могли перечесть на досуге и показать кому угодно. А это смета-прикидка — во что обойдётся постройка каждой лечебницы. Не до копейки, конечно, но порядок суммы здесь верный, чтобы вы знали, на что идёте.

Купчиха взяла смету, пробежала глазами столбцы цифр. Считала она быстро, я видела, как двигаются её губы.

— Вот вроде и много вы мне показали, но как будто чертежей должно быть больше, целый воз, — вдруг заметила она, подняв голову.

— Верно, — кивнула я. — Варвара Алексеевна, это лишь эскизный проект, по нему мы с вами уговариваемся и подписываем договор. А после начнётся рабочий: фундаменты под каждый узел, разводка отопления, воды, стоков, вентиляции, спецификации, постатейная смета. Вот тогда и будет воз, сотни листов, и делать их мы будем не один месяц. Сейчас же вам нужно решить, хотите ли вы работать с моим бюро.

Потенциальная заказчица выпрямилась, обвела взглядом столы ещё раз, пожевала губами, прикидывая что-то в уме.

— Вы это всё подготовили за месяц?

— Да, — кивнула я.

Она помолчала, постукивая указательным пальцем по краю стола.

— Я думала, вы нарисуете мне просто красивый дом, Александра Николаевна. А вы подошли к делу со знанием и тщанием, какого я от вас вовсе не ожидала… И какова сумма?

— Шесть тысяч за проект и привязку обеих лечебниц к участкам, Варвара Алексеевна. Сюда входят все рабочие чертежи, расчёты и сметы — и по петербургской, и по московской. Надзор за постройкой пойдёт отдельной статьёй: здесь его веду я, в Москве моё второе отделение. С проектом и надзором за обеими лечебницами выйдет девять тысяч рублей.

— О как! — не скрывая эмоций, крякнула купчиха и вдруг широко улыбнулась: — Что же, Александра Николаевна, — лёгкий хлопок раскрытой ладонью по столу, — договорились!

Я аж выдохнула с облегчением, только сейчас почувствовав, как напряжение сковало плечи.

— И вот ещё что, — задержалась она у двери. — Родильное отделение. Сделайте его побольше, чем рассчитали. Я этих баб знаю, они повалят.

* * *

Перед сном я уделила время разбору бумаг по мосту.

Дело шло своим ходом, и шло хорошо. Государственный контроль запустил машину, которую теперь не так легко остановить. Вяземский затребовал журналы и сметы, Филиппов поверх него надавил по своей линии, и где-то за всем этим маячила тень человека, о котором я знала из учебников истории.

Сергей Юльевич Витте.

Мост у Смольного шёл по бывшему его ведомству, и казённые деньги, утёкшие в чужой карман, непременно должны его заинтересовать. Пока он для меня был только именем в наших разговорах. Но я уже прикидывала варианты, каким образом этот человек сможет помочь мне в моих планах.

Война на Дальнем Востоке придёт через десять лет, а следом девятьсот пятый год, выросший в том числе из этого поражения.

Отменить войну мне не под силу, но заиметь вес в деловых кругах и дать расчёты по снабжению — вполне, время для этого, как и возможности, у меня есть. И тогда все мои выкладки будут звучать убедительно для того, кто считает деньги империи и не хочет их жечь впустую.

Я отложила бумаги по мосту и, отомкнув ключом нижний ящик стола, достала два листа.

На первом был изображён автомобиль, какой можно увидеть нынче, в девяносто четвёртом. Высокий короб на тонких колёсах со спицами, как у велосипеда. Рессоры, открытый облучок, куда садится водитель, ничем не прикрытый от ветра и грязи. Фонарь со свечой сбоку. Каретник делал кузов, как делал его сто лет до того, только вместо оглобель спереди торчал мотор. Вот уж точно — повозка, потерявшая лошадь.

А на втором… На втором листе я нарисовала «Победу».

Цельный кузов одной плавной линией от капота до покатой кормы. Никаких подножек и отдельно торчащих крыльев и фонарей. Колёса убраны под крыло, борта гладкие, лобовое стекло как часть корпуса, а не доска, приставленная от ветра.

Капля.

Тело, обтекаемое воздухом.

Я перебирала в уме и другие варианты. Был и круглый смешной немецкий жучок, и наши Волга с Москвичом. Но рука сама раз за разом выводила именно «Победу»… Я провела пальцем по плавным линиям авто и вспомнила Костю. Второй мой муж читал лекции не только для своих студентов, но и для меня, чертя за чаем прямо на салфетках, как в его любимых машинах всё устроено, начиная от двигателя, заканчивая последним болтом в коробке передач. Я, естественно, слушала невнимательно, думала о своих фасадах, кивала невпопад и ждала, когда он закончит. Мне было скучно. Бывший супруг обижался, говорил, что со мной всё равно, что со стеной беседовать…

А теперь, сидя тут, я мечтала воплотить в жизнь свой самый смелый проект, державшийся на тех самых салфеточных чертежах, которые я, увы, слушала вполуха.

За окном падал снег, ветки дерева, росшего рядом с домом, скребли по стеклу. Воспоминания о Косте разбередили душу. А я ведь вполне могла быть счастливой рядом с ним… Если бы проявила толику интереса к тому, чем он столь страстно увлекался.

Я снова посмотрела на рисунки, лежавшие передо мной.

Итак, назавтра у меня несколько встреч, в том числе с Громовым-младшим, а после я отправлюсь в гости к Яковлеву, затем наведаюсь к Фрезе. И ещё навещу Костовича, почему бы не объединить их всех в одну команду?

На губах сама собой расцвела предвкушающая улыбка. Дух авантюризма, иногда прорывавшийся наружу, настойчиво шептал: у нас непременно получится нечто совершенно грандиозное!