Глава 7

Извозчик остановился у дома сорок семь, и я первой ступила на тротуар.

После описи прошло три дня. За это время здесь ничего не переменилось: тот же тёмно-серый фасад в четыре этажа, чёрный козырёк над парадной и две каменные львиные морды по бокам.

Я смотрела на дом и никак не могла отделаться от странного ощущения — он принадлежит мне, но я вовсе не ощущаю его своим. Дом Степаниды и дом на Тринадцатой были мне как-то ближе, роднее…

Мотя выбралась следом и одёрнула подол. Дуняша подала ей сумку с вещами. Макар расплатился с извозчиком и вместе с Артёмом (ещё одним человеком Орлова), встал позади нас, я знала, что где-то есть ещё охрана, но не видела их.

Сбоку у водосточной трубы мёл узкой метлой дворник в стёганом полушубке, с заиндевевшими бровями. При нашем появлении он распрямился, опёрся на черенок и снял шапку.

— Барыня, — коротко поклонился и тут же надел шапку обратно.

— Здравствуй. Тебя как зовут?

— Севастьян, барыня. Севастьян Тихонов.

— Давно тут служишь?

— Уж года три.

— А швейцар где?

Мужчина переступил с ноги на ногу.

— Так, его ещё в ноябре Алексей Дмитриевич рассчитали. С той поры у парадной без человека жильцы сами отпирают.

Задумчиво кивнув, не спеша, пошла к двери.

— Севастьян, через час подойди ко мне. Поговорим о твоей работе, — обернувшись на пороге, попросила я.

— Приду, барыня, — быстро поклонился он.

Я уже не смотрела на него, моё внимание привлекли сани у соседнего дома. В них сидел человек с поднятым воротником. Ясно, репортёр. И даже не скрывается.

Артём отворил передо мной дверь, и я зашла в парадную, где слегка пахло плесенью и жареными пирожками. Лестница была широкая, с чугунными перилами; посередине тянулся тёмно-зелёный старый, вытертый по центру ковёр. М-да… и чистили его давно, тут и там виднелись серые грязевые пятна, а в углах ступеней скопилась пыль вперемешку с песком, занесённым с улицы. Где-то наверху скрипнула дверь, кто-то спустился до площадки между этажами, постоял и поднялся обратно.

— Любопытствуют, — негромко заметила Мотя.

— Пусть.

На бельэтаже я остановилась перед нашей дверью. Новый замок блестел свежей латунью. Я вынула ключ, отперла. Створка ушла внутрь с тихим вздохом, открывая моему взору тёмный коридор.

В прихожей было холодно. Печи не топили несколько дней, и стены успели выстудиться. Под ногами скрипнула половица. На обоях у входа остался светлый прямоугольник от висевшего тут зеркала. Прошли в просторную гостиную. Дуняша сняла платок, аккуратно положила на подоконник — единственное место, куда можно было что-то поставить без риска немедленно испачкать. Мотя огляделась, сама себе кивнула и деловито ушла вглубь квартиры.

Я достала из сумки блокнот и карандаш.

— Дуняша, осмотрись вместе с Мотей, я пока кое-что обдумаю, — улыбнулась, не знающей куда себя деть девушке. Та, с облегчением кивнув, умчалась за няней.

Итак… Парадная анфилада тянулась налево от прихожей: малая гостиная, большая гостиная и столовая. Направо шли библиотека, кабинет отца и дверь в коридор хозяйской половины: спальня родителей, комната Александры и две гостевые. Дальше через служебный коридор — буфетная, кухня, две комнаты для прислуги, чёрный ход. Ванная находилась в конце хозяйского крыла. Я открыла дверь, заглянула: чугунная ванна на львиных лапах, медный кран, шахматная плитка на полу, местами треснувшая. Бак для горячей воды стоял в углу.

В библиотеке задержалась чуть дольше, прикидывая, как лучше обустроить пространство. Книжные шкафы были наполовину пусты, на полу у окна валялся моток бечёвки, я подняла его и сунула в карман, затем прошла в кабинет.

Отцовский стол стоял на месте, но, увы, присесть было не на что. Смахнув пыль с подоконника, положила на него блокнот и начала писать.

Шкаф переделать под чертёжный; внутрь установить плоские выдвижные ящики. Заказать отдельный запираемый шкаф под бумаги, приткнуть у глухой стены. Кульман разместить наискось у второго окна, чтобы свет шёл слева.

Карандаш шуршал по бумаге. Я писала быстро, стремясь успеть за образами, нарисованными воображением. Закончив с кабинетом, прошла в малую гостиную. Остановившись посередине комнаты, медленно повернулась вокруг. Замерла, закрыла глаза.

Переделать тут всё в приёмную для посетителей. Кресла группой у камина, два малых стола. Шкаф в нише между окнами, комнатные растения, лёгкие тюлевые занавеси, портьеры темнее на пару тонов, чем обои, которые будут приглушённого зелёного цвета.

В большой гостиной присела на старый диван, обивка была вытерта по краям, из-под неё выбивался конский волос.

Здесь стены перекрашу в мягкий сливочный цвет, софу поставлю подле камина, два кресла с журнальным столиком у окна. Снова растения в красивых горшках. Тяжёлые портьеры заменю на льняные с подкладкой.

Я знала, что ко мне рано или поздно заявятся гости с визитами вежливости. Старые друзья отца, светские дамы из материнского круга и, естественно, бывшие однокашницы Александры… Придут и те, кого пришлёт Горчаков, чтобы посмотреть, как держится его племянница. Возможно, князь пожалует лично, сделает морду кирпичом и заявится, с него станется. Те же журналисты. Прятаться вечность не получится, посему стоит подготовить место для впечатления всех желающих…

И всем им я покажу не разорённый дом, а со вкусом и эргономично обставленные апартаменты, пусть восхищаются и идут делать заказ в «Чертёжное бюро Вороновой».

Из столовой перешла в буфетную, оттуда заглянула на кухню с большой плитой посередине и двумя печками у стен. Тут же красовался длинный некрашеный стол, напротив входа, блестя стеклянными дверцами, стоял пустой шкаф.

Вторая дверь вела в чёрный коридор.

Открыв блокнот на чистой странице, принялась записывать идеи по улучшению помещения. Я фиксировала и понимала, что половина этих решений наверняка будет иметь успех, возможно, не сразу, но в недалёком будущем уж точно.

Я хотела продать богатым семьям новый вид роскоши: порядок, за который они будут жаждать заплатить и заплатить дорого.

Улыбнувшись своим мыслям, закрыла блокнот и, осмотревшись ещё раз, вышла вон.

Надо бы отписать Звонарёву и Ратманову, пригласить их на чай, обсудить предстоящее непростое дело с мостом.

А ещё, и это не менее важно, мне нужны люди, которые будут работать в моей чертёжной мастерской, потому что меня одной на всё не хватит. Да, я многое знаю, но, откровенно говоря, я не конструктор, поэтому найму специалистов себе в помощь. Уверена, у Звонарёва есть на примете толковые молодые конструкторы, те, кому пока некуда расти у старых мастеров

Что касается моста… заключение лаборатории было на руках у Ратманова. Осталось дождаться, когда Михаил встанет на ноги и Опека утвердит его попечителем по моему имуществу. Тогда он составит и подпишет обращение в Министерство путей сообщения. Я точно знала, что нынешний мост строится по отцовским чертежам, а значит, мы вправе требовать проверки: какие изменения внесены в проект, кто их согласовал и почему тогда имя Оболенского всё ещё значится в бумагах.

Пётр Громов обставит всё так, чтобы Министерству деваться некуда было и оно назначило повторную проверку с нужным нам составом комиссии.

А за мостом неизбежно вставало Покровское. Меня ждёт проверка счетов за два года. Мне туда нельзя было просто явиться, хлопнуть ладонью по столу и объявить: теперь всё моё. Так делают только глупые наследницы в плохих романах. Всё следует выстроить по уму.

Проверить бумаги, затребовать у Горчакова полный отчёт по управлению имением за всё время попечительства. Отдельно взяться за банковские выписки и переписку с управляющим. Уверена, князь и его люди начнут затягивать процесс, но у меня есть Михаил, который подаст требование от своего имени и начнёт разбирательство.

И только после этого можно будет ехать самой.

У меня не было сомнений, что Горчаков успел приложить руку к имению. Конечно, не разорил до конца, но наверняка взял многое там, где можно было обойтись практически без свидетелей: на лошадях, зерне, продаже леса. И если всё выстроить правильно, я найду за что зацепиться, чтобы подать на него в суд.

Подойдя к окну, посмотрела на снежный Петербург.

— Как же много ещё дел, как всё успеть? — пробормотала под нос, провела пальцем по холодному стеклу, залюбовалась морозным узором и тем, как солнечный свет играет на гранях сказочного растения.

Мне виделось всё так: дом на Литейном станет лицом, бюро на Тринадцатой буквально моими рабочими руками. А Покровское, если я сумею удержать его в грядущих событиях, будет всем нам опорой…

* * *

Мотя нашлась на кухне. Окна, несмотря на мороз, были распахнуты настежь; на полу собралась горка мусора, сметённая к двери. Дуняша стояла на табурете и протирала верх шкафа влажной тряпкой.

— Сашенька, тут до Пасхи мыть, — выдохнула Мотя, разгибая спину и морщась от боли в пояснице. — Вот же ироды, даже кухню запустили. Жир, вон, по стенам размазали.

— А зачем вы затеяли тут уборку в четыре руки? — приподняла брови я.

— Не могу я в такой грязи находиться, — тут же насупилась няня.

— Мотя, за чем же дело стало? Найми помощников. Сегодня же. Севастьян знает квартал, спроси его, думаю, подскажет и толковую кухарку, и горничную, и прачку. Возможно, даже лакея.

— Швейцара тоже, — добавила Мотя.

— И его.

Дуняша слезла с табурета, сполоснула тряпку в ведре, выжала.

— Александра Николаевна, я ещё вот здесь дотру и…

— Дуняша, хватит. Сядь.

Она оглянулась на Мотю, потом на меня и осторожно села на край табурета.

— Слушай внимательно. Завтра ты возвращаешься на курсы, тебе некогда будет тряпкой тут махать, поняла?

— Так, курсы же до обеда, а после я могу и убираться, и…

— А после учись дома, купим тебе дополнительную литературу, знания лишними не бывают, не стоит ограничиваться лишь тем, что тебе дали на лекциях. А дом оставь на Матрёну Ильиничну, она у нас теперь главная по хозяйству. Твоя цель стать такой сестрой милосердия, чтобы через два года ты знала больше, чем половина здешних докторов.

Девочка ошарашенно моргнула и покраснела.

— Я н-не уверена, что справлюсь, Александра Николаевна.

— Справишься, — уверенно заявила я. Няня кивнула, соглашаясь со мной. — Матрёна Ильинична, — я посмотрела ей в глаза. — Повторюсь, дом отныне на тебе: ключи от всех дверей, расходные книги, договоры с прислугой, заказ продуктов и надзор за порядком. С Петром Ильичом по хозяйственным договорам советоваться будешь ты, а не я. Считать ты умеешь, но бухгалтерии учиться всё равно придётся. Не отнекивайся, — нахмурилась я, видя, как затрясла отрицательно головой няня, — я уже поверенного попросила подобрать для тебя и Степаниды Кузьминичны учителя.

Мотя поджала губы и долго смотрела на свои руки.

— Сашенька…

— Что?

— Я ж простая баба.

— Простая баба, скажешь тоже, — не сдержала широкой улыбки я, — ты вырастила меня, а после спасла от смерти. Ты по памяти восстановила опись всего, что умыкнул Горчаков, при этом не сбившись ни на одной вещи. Простой бабе эдакое не под силу.

Она отвернулась к плите и зачем-то поправила заслонку.

— Ладно, — буркнула она. — Учиться, говоришь? Толкового учителя только пусть дадут.

Севастьян пришёл через час, как было велено. Мотя отправилась к нему, я решила не вмешиваться, отдав няне эту часть забот.

Закончив с самыми срочными делами, после полудня отправилась в больницу за дядей Михаилом, который ещё вчера прислал записку, что на днях его выпишут.

Сначала заглянула к его лечащему врачу, после чего прошла в палату Оболенского. Дядя сидел в кресле у окна, в халате поверх рубашки. Синяки на лице пожелтели и стали не такими страшными.

— Добрый день, дядюшка, собирайтесь, пора домой, — улыбнулась я ему и удивлённо уставилась на ширму, которой раньше здесь не было.

— Сашенька, — тут же встал Оболенский. — домой? Это хорошо. Но зачем же ты сама приехала? Надо было послать кого-нибудь из прислуги, — пожурил он меня, но по глазам было видно, что ему приятно такое внимание.

В этот момент за ширмой кто-то натужно закашлялся. Я, не став сдерживать любопытство, заглянула за шторку.

На узкой железной койке лежал внушительного роста мужчина, накрытый до груди одеялом. Лицо у него было обветренное, густая борода спуталась и превратилась в колтун. При моём появлении он открыл глаза и цепко на меня посмотрел.

— Вы, должно быть, Александра Николаевна.

— Я. А вы Прокофий Игнатьевич Тиунов.

— Он самый, — криво улыбнулся он.

— Как вы?

— Ничего, жить буду. Доктор говорит, через пару недель ходить буду, правда, с палкой.

— Палка не приговор, — мягко сказала я. — После турецкой войны с Балкан люди и с худшими ранами возвращались. Жили потом, хозяйство держали и детей растили. К тому же вам можно обувь специальную заказать, и трость будет без надобности.

Он усмехнулся уголком рта и благодарно качнул головой, я же, добавив:

— Поправляйтесь, — вернулась к Михаилу. — Дядя, чего сидите? Раз вам разрешили покинуть лечебницу, поедем домой, там и стены помогают.

— А куда именно? — полюбопытствовал мужчина, подходя к шкафу и вынимая свои вещи.

— Ко мне на Литейный. Прокофий пока побудет под приглядом докторов. А как только его выпишут, поселю рядом с вашей комнатой.

— Спасибо, Сашенька.

— Не стоит благодарности, дядюшка. Я подожду вас внизу, в вестибюле.

* * *

Михаила устроили в угловой комнате в хозяйской половине, с окном во двор. Соседнюю, поменьше, но тоже с печкой, я велела оставить за Прокофием.

Мотя к нашему приезду успела вытопить комнату Оболенского, перестелить постель, поставить на тумбочку графин с водой да развесить по крюкам чистые полотенца.

Когда дядю устроили, я пошла к себе, чтобы переодеться к ужину.

К семи накрыли в столовой, которая пока выглядела… уныло. Из мебели уцелел лишь длинный стол и буфет у стены. Мотя постелила белую скатерть, привезённую с собой, поставила два старых кухонных стула.

Вскоре ко мне присоединился Михаил. Дядя держался бодро, шутил и улыбался.

Дуняша принесла супник, сняла крышку. Пахнуло говяжьим бульоном и лавровым листом. Затем подали гречневую кашу с грибами, тушёную капусту, холодную телятину, нарезанную тонко, и пирожки с луком и яйцом.

— Матрёна Ильинична, — расплылся он в довольной улыбке после первой ложки, — если вы так кормите каждый день, я, боюсь, располнею.

— Вот и полнейте на здоровье, — польщённо сверкнула глазами Мотя.

— Сашенька, — утолив первый голод, заговорил Оболенский, — какие у тебя планы?

Я сделала глоток чая и ответила:

— Для начала нужно дождаться решения Опеки. Как только вас утвердят моим попечителем по имуществу, начнётся бумажная работа.

Михаил отложил ложку.

— Какая именно?

— Проверка приходно-расходных книг, договоров с банками. Нужно завести новые книги по Литейному, Покровскому, дому в Москве, собрать арендную плату, также хочу, чтобы новой управляющей стала Матрёна Ильинична, но, увы, пока у неё нет никакого образования, вам придётся подобрать временного и надёжного человека на эту позицию.

Помолчала и добавила:

— И ещё хочу начать ремонт.

— Я не ослышался? — удивился собеседник, высоко вскинув брови. — Но зачем? Нет, конечно, мебель надо бы обновить, но зачем же делать ремонт?

— Чтобы заработать, — улыбнулась я и, видя, что Оболенский в растерянности, объяснила ему свой замысел.

— Ну, Саша, ну затейница! — качая головой, улыбнулся собеседник, стоило мне смолкнуть. — Вот только зачем тебе всё это, имею в виду чертёжное бюро, какой-то другой заработок? Того, что тебе будет приносить доходный дом, Покровское и остальное хватит на долгую безбедную жизнь…

— Дядя Миша, — я серьёзно посмотрела ему в глаза, — денег много не бывает. Я не могу довериться тому основанию, что сейчас имею под ногами… Сегодня я графиня Оболенская, богатая наследница. Завтра же… Мир меняется быстрее, чем нам хочется. Иногда достаточно войны или дурного закона, чтобы титулы упразднили, а имущество конфисковали. И что тогда? Нет уж, дядюшка, я хочу обезопасить себя и своих близких настолько, насколько это вообще возможно… Чтобы, если одна дверь захлопнется, у меня имелись ключи от другой.