Глава 8

Утро на Литейном началось с грохота.

Я открыла глаза, но встала не сразу, ещё какое-то время лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Подушка пахла лавандой, которую Мотя любила добавлять в воду во время полоскания белья; окно было занавешено тёмной шалью вместо портьер, и сквозь шаль тускло проступал утренний свет. В коридоре кто-то споткнулся и громко выругался, тут же женский голос принялся строго ему что-то выговаривать.

Пришлось всё же покинуть тёплую постель и начать одеваться. Ночь почти не спала, уснула только под утро, прокручивая в голове разговор с Михаилом и список того, что нужно успеть сделать к новому году.

Умывшись, заколола волосы, надела домашнее платье и вышла из комнаты. Когда шла мимо прихожей, заметила там незнакомого мужчину лет шестидесяти, в опрятном тёмном сюртуке. Он стоял, выпрямившись так, будто аршин проглотил. На узком лице примечательными были карие глаза спокойные и добрые. При моём появлении он шагнул вперёд и склонил голову.

— Доброго утра, ваше сиятельство. Я Парфён. Бывший служитель у Шуваловых. Севастьян привёл меня нынче поутру. Матрёна Ильинична со мной побеседовали и велели обождать тут.

Я скользнула взглядом по его рукам. Ладони крупные, пальцы натруженные, но ногти чистые и ровно подстриженные. Тут из соседней комнаты к нам вышла Мотя, завидев меня, улыбнулась и ласково спросила:

— Сашенька, как спалось? Ты иди в столовую, завтрак скоро подадут, — и, не дав мне ответить, повернулась к Парфёну. — Я всё обдумала, ты нам подходишь. Начни с парадной. Прежнего журнала для записи посетителей не нашлось, но к полудню я выдам тебе новую тетрадь. Записывай всех. Имя, час прихода, к кому. Если без карточки, то описывай наружность.

Парфён понятливо кивнул и направился на выход. Я же посмотрела на деловитую няню и та тут же покраснела под моим многозначительным взглядом.

— Что?

— Ничего, — улыбнулась я, — дядюшка уже встал?

— Да, Михаил Константинович давно на ногах, был в большой гостиной, читал там свежую газету.

Я кивнула и прошла в столовую. Свет лился из трёх высоких окон, выходивших на Литейный, и в нём отчётливо проступала хорошо выполненная работа этой комнаты: лепной фриз под потолком, ровная разбивка пилястр между окнами, паркет ёлкой, практически не вытертый и без щелей между плашками.

Дуняша вошла следом за мной и поставила на стол два прибора, затем принесла чайник под стёганой шапочкой, корзинку с булками, масло в фарфоровой маслёнке и варенье.

— Александра Николаевна, садитесь, — сказала она, обернувшись.

— Михаил Константинович?

— Уже позвала, сейчас придут.

В этот момент в столовую шагнула Мотя, я, сев за стол, уточнила:

— Няня, а кого ты набрала себе в помощники?

Мотя подошла ко мне поближе и принялась перечислять, загибая пальцы:

— С раннего утра, кого только не просмотрела. Выбор был большой, в итоге наняла кухарку Прасковью, баба обстоятельная, чисто работает. Горничную Глафиру, крепкая да ловкая девица. Прачку Степаниду, тёзку нашей Кузьминичны, будет приходить два раза в неделю. Парфёна ты уже видела. Место лакея пока пустует, заглянул тут один, голос как у дьячка с похорон, тоску наводит. Таким гостя докладывать не годится. Подождём, авось кто получше объявится. Ещё заходили две мещанки, обе мне не глянулись. Одна всё высматривала, прислушивалась, и про тебя три раза справлялась. Обеих прогнала.

— А что именно спросила? — уточнила я.

— Правда ли, что барыня тут, и одна ли. Я ей сказала, что барыня не одна, а с дядей, с прислугой и с собакой, которая кусается. И шибко любопытных не любит.

В столовую вошёл Оболенский, гладко выбритый, в домашнем сюртуке, белой рубахе и тёмных брюках. Услышав Мотю, рассмеялся:

— Молодец, Матрёна Ильинична! Так их. И, кстати, собаку завести — неплохая идея, что скажешь, Сашенька? — спросил он, садясь за стол напротив меня.

— Ох, не знаю, дядя Миша, — покачала головой я.

Он задумчиво промолчал, что-то прикидывая в уме. Перед каждым из нас поставили тарелки с горячей кашей, в которой золотились кружочки растаявшего сливочного масла. Няня налила нам чай, я взяла себе румяную булку.

— А где же мясо? — вздохнул Оболенский, оглядывая стол.

— У Моти такой порядок, дядя. До обеда мясного не подаёт никогда. Говорит, желудку не на пользу с утра.

— Желудок у меня, Сашенька, иркутский. Он Мотиных порядков не разумеет.

Мотя, не сказав ни слова, вышла и вернулась через минуту с тарелкой холодной телятины, тонко нарезанной. Поставила перед Михаилом.

— Матрёна Ильинична, вы ради меня заведённый вами порядок нарушаете, — заметил Оболенский, улыбаясь.

— Кушайте, Михаил Константинович. С завтрашнего дня каша будет с мясом, — вздохнула Мотя. — Вам надо скорее поправить здоровье, за Сашеньку мою, чтоб горой несокрушимой стояли.

— Я вас за это в Иркутске пристрою на лучшее место, — подцепив вилкой кусок, тут же отправил в рот.

— В Иркутск я не поеду, и не зовите, — фыркнула беззлобно няня и пошла по своим бесконечным делам.

Я дождалась, пока он съест всю кашу и мясо, нальёт себе вторую чашку чая. В такие минуты с любым человеком проще всего договориться, ведь если ты сыт, то становишься куда добродушнее и сговорчивее.

— Дядя.

— М-м?

— У меня к вам деловой разговор.

Он отставил чашку и поглядел на меня внимательно, без улыбки.

— Сашенька, вот смотрю на тебя, вижу совсем юную барышню, которой пристало увлекаться музыкой, модными нынче романами, мечтать о красавце кавалере… Но что ни разговор, так каждый раз о чём-то деловом. Удивительно, однако.

— Жизнь заставит, и не так эм-м, в общем, не до кавалеров мне, дядюшка, — криво улыбнулась я.

— И не поспоришь. Зная, через что тебе пришлось пройти, больше удивляет, как ты осталась жива и в своём уме… — покачал он головой и добавил: — Слушаю.

— Мне понадобятся деньги, — сразу перешла к основному я.

— Сколько?

— Семь тысяч.

Михаил растерянно моргнул и едва слышно присвистнул. Молча подхватил последний кусочек телятины, положил в рот, вдумчиво прожевал, запил чаем.

— На что тебе столько?

И я начала перечислять: ремонт не только моей квартиры, но и первого этажа доходного дома, заказ новой мебели; оплата плотников, печников, маляров. Ещё на зарплаты слугам, конструкторам в моём бюро. Часть суммы пойдёт на работу, другая часть — на материалы и мебель. И ещё нужны деньги, чтобы бороться с Горчаковым по Покровскому. Доходный дом начнёт окупаться к Пасхе, если ремонт не затягивать.

— И, — добавила я, — я хочу всё это сделать не в долг у банка, а у вас, чтобы без процента, — хитро прищурилась. — С возвратом через полтора года, как только пойдут доходы с Литейного и Покровского.

Михаил долго молчал.

— Семь тысяч мало, — удивил он меня. Я думала, скажет, что у него нет такой суммы.

— Полагаете?

— Уверен. Покровское у тебя одно съест тысячи четыре, если всё пойдёт гладко. Ремонт такого объёма тоже никак в эту сумму не уместится. Итак, дам десять сразу, пять из них я тебе подарю, а ещё пять оставим открытыми. Пётр Ильич составит расписку, — он отодвинул тарелку и положил локти на стол.

— Дядя, нет.

— Что нет?

— Я не возьму даром, только в долг.

— Сашенька…

— Дядя Миша, неправильно это. Вы мне ничем не обязаны. Это большие деньги, они вам тоже не с неба упали.

— Александра, — нахмурился мужчина, — у меня нет детей. И навряд ли случатся. Есть причины… — собеседник откинулся на спинку стула и долго смотрел в окно, где над крышей соседнего дома висела серая утренняя дымка. Потом обернулся, и я увидела грусть в его глазах. — Поэтому не спорь, считай, ты моя наследница.

Я почувствовала, что отказ сильно его обидит, и медленно кивнула.

— Хорошо. Спасибо…

— Тогда по рукам?

— По рукам.

Я протянула ладонь через стол, и он крепко её пожал.

— Что-то ещё?

— Святки.

— А что Святки?

— Карточки начнут возить в ближайшее время, вероятно, даже с сегодняшнего дня и до самого Крещения. Я выезжать никуда не собираюсь, не до того. Да и принимать у себя планирую только избранных. Вот и хотела попросить вас наносить визиты от моего имени.

— Хлопотное это дело, Саша, но коли надо, возьмусь.

— Не всем подряд, дядюшка, а только к перспективным, то есть знакомство с ними выгодно нашему делу.

— Разумно, — покивал мужчина.

Я отпила чаю.

— Дядя…

— Ну?

— Повторюсь, мир меняется, и не всегда в нашу пользу.

Я буквально почувствовала, как Михаил едва не закатил глаза, мол, снова-заново.

— Саша, титулы не упразднят, твоё воображение уж слишком разыгралось. Россия не Франция, у нас революций не бывает. Романовы уж третий век на престоле, и ещё столько же просидят. Бунты случаются, мужики иной раз барина прибьют, но государство стоит. И дворянство будет стоять вместе с ним.

— Пусть так, — не стала спорить я. — Но класть все яйца в одну корзину нельзя, да и вид у них должен быть разный.

— Это как? — склонил голову к плечу собеседник.

— В земле и в недвижимости, в живом деле и в наличных, в золоте и в бумагах, которые можно быстро продать, если понадобится.

— Удивительная Александра, — хмыкнул Оболенский, но я видела, что мои слова его зацепили, зёрнышко было посажено и должно прорасти.

После завтрака я прошла к себе в кабинет. Стол отца стоял уже не пустым, ещё вчера Фома Акимыч привёз сюда мои бумаги с Тринадцатой. Я взялась раскладывать их по стопкам: договоры с Серебряковым, заметки по Покровскому, переписка со Звонарёвым, отдельной стопкой счета и расходные записи бюро.

Села на старый стул и принялась за списки.

Сперва выписала всё, что нужно для ремонта, затем занялась чертежами по каждой комнате, что, куда и в каком количестве, после перешла к мосту.

Я настолько увлеклась, что не сразу услышала настойчивый стук в дверь.

— Александра Николаевна, — заглянула ко мне Мотя, — Пётр Ильич просит принять.

— Ох, — подскочила я, — пригласи его. И Михаила Константиновича позови, пожалуйста.

Няня скрылась за дверью, и вскоре я услышала шаги по коридору. Пётр приехал ровно в два пополудни, одет в тёмный сюртук, брюки в тон, серый жилет и белую сорочку с высоким воротничком. Чёрный галстук завязан строго, без модной небрежности. Под мышкой держал кожаную папку.

— Александра Николаевна, рад встрече, — улыбнулся он, кивнув.

— Добрый день, Пётр Ильич, — ответила я и протянула руку. Он принял её бережно, склонился ровно настолько, насколько требовала учтивость, и тут же отпустил. Я едва удержала разочарованный вздох.

Тут в помещение шагнул Оболенский, и мы, здраво рассудив, что диван есть пока только в большой гостиной, перебрались туда. Там уже стоял неказистый столик, на который Мотя поставила чайник и сахарное печенье. Расселись. Мужчины на диван, я устроилась на стуле.

— Александра Николаевна, Михаил Константинович, я с тремя темами.

— Слушаем.

— Первое Горчаков. Следствие идёт, всё изъятое при обыске на Фонтанном передано судебному следователю Завьялову и занесено в опись. Завьялов — человек жёсткий, на князя оглядываться не станет; за это, в общем, его и поставили. Управляющий Анисим Поликарпович взят под стражу и помещён в Дом предварительного заключения на Шпалерной до дальнейшего распоряжения судебного следователя. Я не присутствовал на его допросе, но Завьялов передал, что старик в основном молчит. На имущественные вопросы отвечает, а на вопросы о приказах Горчакова нет.

— Запуган, — задумчиво предположил Михаил.

— Полагаю, что да, — Пётр посмотрел на меня. — Или ему обещано что-то для семьи, что-то значительное.

— Жалко мне его, — сказала я негромко.

— А мне нет, — жёстко заметил Пётр. — Он взрослый человек, пусть несёт ответственность за свои решения. Второе, — адвокат вынул из папки несколько листов и положил перед Оболенским. — Михаил Константинович, это прошение от вашего имени на имя председателя Санкт-Петербургской дворянской опеки. К прошению приложим: ваше метрическое свидетельство, выписку из послужного списка по сибирской службе, удостоверение о неподсудности от иркутского губернского правления, удостоверение о добром поведении от вашего иркутского предводителя дворянства. Часть документов у вас при себе, остальное запросим телеграфом, донесём, как получим.

Михаил взял листы и принялся читать.

— Как Илья Петрович? — поинтересовалась я у поверенного.

— Лучше. Его сегодня утром выписали из лечебницы, сейчас он под строгим надзором матушки, и, кажется, боится её недовольства больше, чем всех докторов вместе взятых.

— Уверена, Анна Васильевна быстро поставит его на ноги, у неё не забалуешь, — улыбнулась я.

— Отец ворчит, требует бумаги и уже дважды пытался убедить нас, что больному человеку полезен труд, но матушка не вняла.

— Вроде всё по делу, — заговорил Оболенский, привлекая к себе внимание, — только больно витиевато, голова кругом от такого количества запутанных формулировок. Ну что же, где подписать?

— Вот здесь, — показал Пётр. — Прошение подам сегодня же. Опека будет рассматривать его в течение двух-трёх недель, после вас вызовут на заседание для объявления решения и приведения к должности. Это присяга, обычная процедура, займёт четверть часа.

— Ваше попечительство продлится всего три месяца, сразу после моего совершеннолетия сможете со спокойной душой вернуться домой, — улыбнулась я.

— Вот не уверен я, что мне следует оставить тебя одну, — покачал головой дядя.

— Я уже большая девочка.

— Не в том дело. Зла в этом мире так много, Сашенька…

— Меня окружают надёжные люди, не переживайте обо мне. Я вовсе не одна.

— Ладно, к тому времени и решу, — вздохнул Оболенский, — уезжать или обосноваться в Петербурге.

Громов-младший молча нас слушал, не думая вмешиваться.

— Пётр Ильич, — посмотрела я в чёрные глаза адвоката, — мы не можем ждать утверждения попечительства целых две недели из-за проблемы с нарушениями в стройке моста. Если ждать формальностей, к весне там будет нечего проверять.

— Я думал об этом, Александра Николаевна. И, как выяснилось, есть второй вариант, кроме как подать обращение в Министерство после утверждения Михаила Константиновича в качестве попечителя. Всё можно устроить напрямую от вашего имени, как наследницы Николая Александровича Оболенского, чьё имя стоит в первоначальном проекте. Это законный путь: вы вправе требовать, чтобы имя вашего отца не значилось в бумагах, если проект претерпел существенные изменения. Это не имущественный иск, это требование о защите чести покойного.

— Второй вариант меня более чем устраивает, — обрадовалась я. — Подавайте.

— Подам, но надо понимать, Министерство будет тянуть. Им проще оставить всё как есть. Поэтому одного обращения мало. Нужна параллельная работа…

— Газетная огласка, — договорила я.

— Верно. Огласка в пользу честного имени Оболенского, — Пётр улыбнулся. — Скажем так, Министерство читает газеты, и читает внимательно.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнула я. — А что третье? Покровское?

— Да, оно, — Громов вынул ещё один лист. — Я предварительно поднял справки в Дворянском земельном банке. Под Покровское в этом году было оформлено два займа. Первый взят в январе на десять тысяч рублей, второй в конце мая, ещё на восемь. Деньги выданы Горчакову как вашему попечителю, под обеспечение доходов с части имения и, возможно, прилегающих земель, не входящих в заповедную часть. Само заповедное владение в залог идти не может. Но окольно, через доходы и боковые участки, провести можно.

— Сколько уже выплачено?

— Почти ничего. Долг держится около восемнадцати тысяч. Просроченные платежи с процентами и пенями составляют порядка тысячи, может, чуть больше. Банк пока ждёт.

— Чего?

— Чем кончится дело о попечительстве. Там ведь не дураки сидят и взыскивать с Горчакова, когда он под следствием и неизвестно, чем владеет на самом деле, хлопотно. Проще дождаться нового законного попечителя и предъявить бумаги ему.

— То есть Михаилу.

— Да, Михаилу Константиновичу. А после вашего совершеннолетия, уже вам, Александра Николаевна.

Я опять встала. Прошлась по комнате, остановилась у каминной полки и медленно провела пальцем по холодному мрамору.

— Сколько будет стоить иск против Горчакова по Покровскому?

Пётр выдержал короткую паузу.

— Строго говоря, это будет не один простой иск «о растрате». Сначала затребуем отчёты с бывшего попечителя: какие доходы получены, куда употреблены, почему на имение навешен заём, кто подписывал бумаги и на каком основании. Затем подадим иск о взыскании убытков, причинённых неправильным управлением имуществом подопечной. Если вскроются подложные подписи или фиктивные доверенности, эта часть пойдёт уже судебному следователю и прокурору.

— Цена иска?

— Предварительно около сорока тысяч. Это не наши расходы, а сумма требований к Горчакову: восемнадцать тысяч банковского долга, проценты и сборы, исчезнувшие доходы имения за два года, убытки от управления и расходы на то, чтобы поставить хозяйство обратно на ноги. Судебная пошлина с такой цены будет около двухсот рублей. И пошлина здесь — самая малая неприятность. Гербовая бумага, копии, выписки из банка, справки из опеки, заверенные книги, запросы в Орловскую губернию — ещё несколько сотен. А ещё надо привезти свидетелей, содержать их здесь и возместить потерянное время. Нужен будет поверенный или хотя бы надёжный агент на месте, чтобы собрать бумаги по Покровскому и не дать управляющим всё подчистить. Понадобится человек, который разберёт счета за два года. Наверняка придётся послать кого-то в само имение.

— Итого?

— Около четырёх тысяч, чтобы подать дело и провести первую инстанцию без постыдной экономии. Если Горчаков начнёт спорить по каждой статье, будет пять-шесть. Если пойдёт в Судебную палату, смело прибавьте ещё две-три. А ежели дело дойдёт до Сената или князь начнёт плодить встречные требования и втягивать третьих лиц, десять тысяч перестанут казаться преувеличением.

Михаил, до этого слушавший молча, негромко крякнул.

— Это, Сашенька, без ремонта твоего.

Я резко развернулась к мужчинам и решительно сказала:

— Подавайте.

— Я хочу, чтобы вы понимали, Александра Николаевна, — Пётр поднял ладонь, останавливая меня, прежде чем я успела добавить что-нибудь ещё, — имущественный спор против человека с такими связями редко стоит столько, сколько написано в первой смете. Князь может не отрицать сам заём. Это было бы глупо: банк предъявит книги. Он станет доказывать, что действовал как законный попечитель и деньги взяты на нужды имения, что доходы с угодий имели право служить обеспечением, и расходы были необходимы, а убытки нами завышены.

— А подписи? — спросила я.

— Если подписи ваши, будет уверять, что вы дали согласие добровольно. Если поддельные, скажет, что не видел, не знал, доверился управляющему или письмоводителю. Он будет отрицать не всё дело разом, а каждую мелочь отдельно.

Я посмотрела на Михаила, потом снова на Петра.

— Я готова к долгому разбирательству, господа. Так просто Горчакову не отделаться.

В этот момент в малую гостиную вошёл Парфён и негромко доложил:

— Александра Николаевна, к вам Ольга Аркадьевна.

Интересно, а это ещё кто такая?