Эпилог

Прошло четыре дня. Гарри забрали для допросов, нас с Лорианом тоже подробно опросили и обещали вызвать ещё несколько раз в управление для дачи показаний.

— К сожалению, мы не можем сделать исключения даже для госпожи Клариссы и господина Лориана, — оправдывался следователь. — Речь идет о покушениях на убийство. Без показаний жертв ничего не получится.

Киттон не спорил. Я тоже не пыталась изображать трепетную аристократку, которой не до общения со стражниками. Надо значит надо.

На пятый день всё вроде утихло. Мы активно занялись садом, чтобы разобраться с ним до наступления холодов (я планировала его восстановить, а Киттон предлагал вырубить всё к чертям), когда на дорожке появилась моя служанка

— Госпожа, простите, что отвлекаю. Прибыл почтальон, от госпожи Вильер.

— Вильер? — переспросила я.

Той самой, которая продала все мои платья? С чего ей объявляться, да еще через столько времени? Только не говорите, что модница передумала или случайно располнела, и платья ей больше не нужны.

— Да-да, госпожа. Он привез копию расписки о доставке и передал её мне. Она на имя господина Киттона, но, наверное, произошло недоразумение. Ведь госпожа Вильер — хозяйка лавки с женской одеждой, а не…

— Расписка о какой доставке? — перебила я её.

— О платьях.

Я нахмурилась.

— Зачем мне расписка о доставке чужих платьев?..

Служанка пожала плечами.

Киттон, стоявший рядом, внезапно будто бы обратился в соляную статую. Он вообще перестал двигаться.

— Киттон, ты чего?

— А чего я? — уточнил он непривычно возмущенным тоном.

— Ты как будто чем-то недоволен.

— Возможно, так и есть, — буркнул мой уже не совсем фиктивный муж. — Покажи расписку, — обратился он к служанке.

Служанка протянула сложенный лист. Бумага была плотная, пахла перечными духами и чем-то пудровым. На внешней стороне аккуратным почерком было выведено: «Подтверждение доставки изделий. Копия».

Сначала мой взгляд скользнул по перечню: платье бархатное бордовое, платье шелковое голубое, платье зеленое с перьевой отделкой, дорожный костюм, вечерний наряд с жемчужной вышивкой…

Потом я дошла до строки «Доставлено по адресу».

Поместье «Чёрный вяз». Западное крыло. На имя графа Киттона Стэнли.

Несколько секунд я просто рассматривала буквы, надеясь, что они сейчас одумаются и переложатся в другое, более разумное сочетание. Например, «особняк богатой модницы». Или «дом женщины с прекрасным вкусом». Но буквы упрямо оставались на месте.

Я подняла глаза на Киттона. И тут до меня дошло.

— Ты что, выкупил мои платья?!

Киттон не стал изображать удивление. Мог бы ради приличия хотя бы возмутиться, как мне в голову пришла подобная глупость. А он лишь дернул щекой.

— Да. Я выкупил твои платья. И их благополучно доставили мне еще несколько дней назад. Не понимаю, зачем Вильер понадобилось отправлять копию расписки, я ведь расписался на прошлой.

— Ты забрал себе все платья?..

— Да.

— Даже зеленое с перьями?

— Насколько я помню, в перечне оно тоже значилось.

— Так зачем тебе мои платья?!

Служанка пялилась на нас во все глаза, явно намереваясь потом разнести сплетни по дому и, возможно, даже городу. Правда, судя по её взгляду, она собиралась рассказывать всем о том, что граф Стэнли втайне закупается женским шмотьем и носит его ночами. Вот такая у него легкая придурь.

Киттон коротко глянул на неё, и служанка мгновенно вспомнила, что у неё где-то существуют важные обязанности.

— В общем, госпожа, если понадобится что-то, вы это, позовите меня. А я сообщу почтальону, что расписка доставлена, и вы отправите её обратно сами, — сказала она и поспешила исчезнуть.

Я дождалась, пока она исчезнет в тени деревьев.

— Любимая супруг, будь добр, объяснись.

Киттон чуть склонил голову.

— Тебе нужны были деньги. Я еще не знал, останешься ли ты в поместье или уедешь. И не мог тебе ничего предложить открыто. Кроме того, мне было стыдно за свои угрозы. А тряпки Клариссы ты и так собиралась продать. Я попросил госпожу Вильер успокоить тебя, что платья выкупила какая-то модница. Ну и… Только не говори, что ты недовольна.

По правде, уж что-что, а недовольной я не была. Конечно, теперь, обдумывая всю эту ситуацию с куплей-продажей тряпья, я осознавала, что надо было сразу догадаться, кто так быстро мог прикупить все шмотки графини. Но в тот момент, когда госпожа Вильер передала мне деньги, я была так счастлива, что не думала ни о чем.

Я вновь опустила взгляд на расписку. Платья, которые я считала проданными неизвестной девушке, вернулись в дом. Точнее, даже не покинули его по-настоящему — просто сделали круг через лавку.

— Спасибо, — я потянулась к Киттону и коротко чмокнула его в губы.

— Вот уж нет, любимая супруга, — передразнил он и притянул меня сильнее. — Если благодарить, то по-взрослому.

А затем граф Стэнли поцеловал меня так сладко, что от удовольствия подогнулись пальцы ног, а в голове расплылся розовый туман.

***

Киттон

За эти несколько недель «Черный вяз» понемногу преображался. Он, конечно, всё ещё оставался древним и мрачным, потому что чудес не бывает. В гостевом южном крыле безбожно скрипели доски, в северной галерее по-прежнему тянуло холодом, а фамильный герб, свалившийся на Мэрри, временно лежал в кладовой, потому что Лиса заявила: «Я эту убийственную доску над камином больше не повешу».

Киттон благоразумно не стал перечить.

Во-первых, потому что она была права. Герб действительно мог ненароком кого-нибудь пришибить.

Во-вторых, потому что спорить с его супругой оказалось занятием бессмысленным. Она умудрялась найти такие доводы, что даже у него, человека, который обучался искусству ораторства, кончались аргументы.

Этим днем Киттон сидел в своем кабинете, просматривая отчет дознавателя по делу Мэрри, когда слуга сообщил:

— Господин Ван Томмерсен просит вас о встречи.

Киттон почти перевернул страницу, но застыл, услышав имя бывшего помощника Клариссы. Мерзкое. Как скрежет ножа по стеклу.

Этот змееныш еще и время такое выбрал, когда Лиса уехала в Кирен, чтобы закупиться провизией. Удивительно, но их запасы «на целую армию» уже в какой раз кончались подозрительно быстро. Кухарка даже затребовала себе нескольких поварят, потому что готовить на всех господ, прислугу и наемных рабочих она не успевала ну никак. Несколько раз за плиту даже вставала сама госпожа Стэнли.

В общем, Алисы не было в доме. И как раз в это время заявился её «благодетель»-Томмерсен.

— Он пришел один?

— Да, господин.

— Впустите.

Слуга поклонился и исчез.

Киттон отложил бумаги. Он прекрасно понимал, что Томмерсен вернулся не от раскаяния. Нет, он определенно что-то замыслил и решил провернуть очередной гениальный план. Видимо, не обойдется без шантажа.

Ну, тем интереснее послушать.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Ван Томмерсен.

Правда, выглядел он отвратительно. Сильно осунулся. Под глазами залегли тени, лицо стало еще более желтым и заостренным. Словно за прошедшие недели жизнь его хорошенько помотала.

— Господин Стэнли, рад вас видеть, — Томмерсен склонился в льстивом поклоне.

Киттон не предложил ему сесть. Здороваться он тоже не собирался.

Некоторое время они молча изучали друг друга. Томмерсен первым отвел взгляд, но быстро собрался и сложил руки перед собой.

— Не знаю, как вы отреагируете на новость, которую я вам принес... Я хотел бы поговорить о вашей супруге.

— Моя супруга уехала по делам. И, насколько мне известно, не желает вас видеть.

— Разумеется, не желает, — криво усмехнулся тот. — И вы не хуже меня знаете, что она не та, за кого себя выдает.

Киттон откинулся в кресле.

— Осторожнее, господин. Вы говорите о графине Стэнли.

— Я говорю о женщине, которая ею притворяется.

Киттон закинул ногу на ногу, всем своим видом показывая, что ему ну очень любопытны подробности.

За окном ударил по стеклу порыв ветра. Где-то внизу хлопнула дверь — наверное, рабочие снова таскали доски через холл, несмотря на то, что Лиса просила не волочить их по полу. Потом она, конечно, устроит всем разнос. Вежливым тоном, но такой обстоятельный, что виновные сами предложат не только доски перенести, но и пол отполировать.

— Слушаю вас с преогромным интересом.

— Вы ведь её выгнали, когда узнали, что она – не Кларисса. Но что произошло потом, господин Киттон? Эта женщина чем-то одурманила вас? Сказала, что на ней магическая маска или что-то такое? — Томмерсен выдохнул, уверенный, что граф заглотил наживку. — Не верьте ни одному ее слову. Она самозванка! Скоро ее проверят, господин. И тогда обнаружится, что тело вашей супруги занято другим человеком. И человек этот корыстен и опасен.

Киттон промолчал. Томмерсен воспринял это как приглашение и заговорил увереннее:

— Вы можете сколько угодно делать вид, что ничего не произошло. Можете даже разыгрывать счастливое примирение. Но правда выйдет наружу. Женщина, которая сейчас живет в этом доме, не Кларисса Стэнли. Не знаю, чем она вас одурманила, но она могла. Она та еще ведьма… она из другого мира, клянусь! Представляете, какие у них там есть штуковины?

«Это какие же? Унитазы с автоматическим сливом?» — насмешливо предположил Киттон в своих мыслях, вслух же сказал:

— Допустим. И кто будет свидетелем вашей правоты? Кто подтвердит ваши слова?

Томмерсен нахмурился.

— Магическая проверка…

— До проверки еще нужно дойти. Ее должен кто-то затребовать. Обосновать необходимость. Предоставить доказательства. Так кого вы приведете? Ее мужа, который подтвердит, что перед ним любимая супруга? Женщина, с которой у него были разногласия, но они их совместно решили и зажили благополучно?

Лицо Томмерсена исказилось. Киттон поднялся и сделал плавный шаг из-за стола.

— Или, быть может, вы рассчитываете на единственного сына, который только что обрел мать? Того самого мальчика, которого эта женщина спасла от отравителя? Вы вызовете графа Лориана и попросите сказать, что его мать — обманщица? Да еще и из другого мира?

— Она обдурила вас!

— О чем вы говорите? Она — моя дорогая супруга. Кларисса Стэнли.

Киттон произнес это веселым тоном, но в голосе прозвучало предупреждение: не лезь, куда не просят. Томмерсен его услышал. Глупым он не был.

— Истина не перестает быть истиной только потому, что вы решили ее спрятать, — сказал он уже осторожнее.

— Истина? — Киттон усмехнулся. — Неужто вы думали об истине, когда воровали женщину из другого мира, помещали ее в тело моей покойной жены и попытались с ее помощью выбить из меня деньги?

Томмерсен побледнел, все краски разом отхлынули от его и без того желтушного лица.

— Так она рассказала вам даже детали нашего соглашения? Тогда вы должны понимать, что она опасна.

— Для кого? Для вас?

— Для всех! — сорвался на крик Томмерсен. — Она ничего не знает о нашем мире. Сегодня она спасла вашего сына, а завтра совершит ошибку, которая погубит весь род. Вы не сможете вечно прикрывать ее.

Киттон продолжал смотреть на него с холодным любопытством.

Лиса за несколько недель сделала для «Черного вяза» больше, чем настоящая Кларисса за годы брака. Навела порядок в доме. Смогла вернуть доверие Лориана. Заставила слуг работать, рабочих — не халтурить, ну а Киттона — перестать во всех видеть врагов и вечно прятаться в мастерской.

Да уж. Очень опасная женщина.

— Кого еще вы предложите в свидетели? — Киттон подошел почти вплотную к своему визитеру. — Раз уж муж и сын вам не подходят.

Томмерсен поджал губы и выплюнул:

— Моих подмастерьев. Они присутствовали при переносе.

Граф глухо рассмеялся. Его забавлял этот человек, возомнивший себя вершителем судеб. Как же замечательно, что его планам не суждено сбыться.

— Вы хотите привести на суд двух мальчишек, которые, насколько я понимаю, в восторге от графини Стэнли?

В глазах Томмерсен зажглась ярость.

— Их восторг легко забудется, если им напомнить, кто был их мастером.

Киттон позволил себе тонкую улыбку.

— Они абсолютно лояльны к Клариссе. А даже если и нет, то слово двух слуг против слова графа? Или против показаний графского сына? Вы смеетесь?

Теперь между ними оставалось совсем немного места. Томмерсен поднял голову, но взгляд выдержать не смог.

А Киттон вспомнил, как Лориан утром спорил с Лисой из-за манной каши. Как она угрожала пожаловаться учителю Эрнесту, если мальчик снова попытается скормить половину завтрака собаке. Лориан в ответ предложил закопать омлет в кадке с цветком.

А еще Киттон вспомнил, как его жена вчера стояла в саду, в грязных перчатках, ругаясь на заросшие дорожки.

Вспомнил ее живой смех.

— Вы не можете запретить мне обратиться к магам для освидетельствования, — сглотнул Томмерсен.

— Вы правы. Идите. И тут же станете главным виновником в исполнении запрещенного магического ритуала. Поймите, правда не на вашей стороне. Женщина, которую вы притащили сюда, будет признана жертвой. Моя покойная жена — тоже. А вы? Вы станете тем, кто решил сыграть с душами ради денег.

Томмерсен молчал.

— Как думаете, кого магический суд захочет наказать первым?

Ответ был очевиден.

Помощник Клариссы выпрямился, но прежней уверенности в нем уже не было. Только злость и бессилие.

— Граф…

— А теперь убирайтесь из моего дома, из моих земель и из жизни моей супруги. Если вы еще раз приблизитесь к ней, к Лориану или к любому человеку в «Черном вязе», я перестану быть великодушным.

— Великодушным? — Томмерсен почти выплюнул слово. — Вы называете свое поведение великодушием?

Киттон наклонился вперед, опершись ладонями о стол.

— А как иначе? Вы всё еще живы, Томмерсен.

После этих слов спор закончился.

Томмерсен еще несколько секунд смотрел на Киттона, словно пытался найти последнюю возможность убедить того. Не нашел. Потом он развернулся и направился к двери.

У самого порога Киттон бросил ему в спину:

— И еще.

Томмерсен остановился, но не обернулся.

— Если вам вдруг вздумается написать донос, не забудьте указать главное.

— Что же?

Киттон посмотрел в окно.

В саду, у старой яблони, Кларисса стояла рядом с Лорианом. Мальчик что-то показывал ей деревянным тренировочным мечом, а она, судя по жестам, объясняла, что если он пробьет им окно, то будет лично вставлять стекло. Лориан заулыбался.

— Что я без ума от своей супруги, — хмыкнул Киттон. — Разлука длиной в пять лет освежила наш брак.

Дверь закрылась за взбешенным Ваном Томмерсеном.

Навсегда.

***

Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я буду жить в старинном поместье, считаться графиней, воспитывать сына, спорить с мужем о ремонте подъездной дорожки и периодически пить чай, общаясь с бывшей мертвой женой этого самого мужа, я бы посоветовала этому человеку пройти обследование.

Желательно комплексное. С акцентом на голову.

Но жизнь, как известно, любит пошутить.

После ареста Гарри Мэрри прошло почти полгода.

За это время «Черный вяз» изменился так сильно, что предки на портретах, наверное, ворочались в гробах от возмущения. По крайней мере, теперь их лица было видно, и некоторые оказались даже симпатичными, хотя до сих пор смотрели на меня с неприязнью.

Рабочие наконец закончили восточное крыло, укрепили лестницу, заменили опасные панели, починили окна и, что особенно важно, надежно закрепили герб рода Стэнли. Правда, не над камином в гостиной. Герб теперь висел в холле, но так прочно, что, по словам мастера, выдержал бы землетрясение.

Лориан вырос.

Нет, не в том смысле, что вытянулся на полметра за полгода, хотя, клянусь, иногда мне казалось, будто его кормят не кашей, а удобрением для юных графов. Он просто стал менее колючим. Конечно, мой сын всё еще спорил с учителем Эрнестом по поводу и без оного, считая некоторые слова бессмысленными, и всё еще возмущался, когда я заставляла его есть овощи.

Но мы много времени проводили вместе. Мой мальчик оказался ласковым котенком, который любил вечером прийти ко мне и лечь у меня на коленях, совсем как маленький. И я гладила его по непослушным волосам, а он рассказывал мне истории своего дня.

Остаточная память Клариссы ушла.

Сначала исчезли вспышки чужих воспоминаний: старые имена, привычки, тени эмоций. Потом перестали сами собой всплывать в голове обрывки ее прошлого. Я больше не знала, какое платье она любила больше остальных, какой чай ненавидела и почему терпеть не могла одну из дальних родственниц Киттона, хотя, честно говоря, ту дальнюю родственницу я тоже невзлюбила с первого визита.

Но вместе с памятью не ушло главное.

Любовь к Лориану осталась.

Не знаю, была ли она моей с самого начала. Может, проросла из Клариссы. Или я сама прирастила ее за эти месяцы, пока лечила мальчика от кошмаров, ругалась из-за уроков, штопала разорванный рукав после тренировки и слушала, как он с серьезным видом рассуждает, что хороший меч важнее красивого почерка.

В любом случае, это чувство было моим. Личным. Глубоким до невозможности. И я не собиралась от него отказываться.

С Клариссой мы почти попрощались.

Чуете? Опять затесалось роковое слово «почти».

После того дня, когда Гарри увели стражники, она всё реже донимала меня своим присутствием. То появлялась в отражениях бледным пятном, то пропадала на несколько дней. Раньше она бесновалась, ругалась, командовала, называла меня дурой и вообще всячески доказывала, что смерть не исправляет дурной характер. А тут стала молчаливее.

И однажды вечером Киттон вошел в крытую оранжерею, которую я восстанавливала, с таким выражением лица, что я сразу отложила лопатку.

— Что случилось? — спросила я.

— Хотел поговорить по поводу Клариссы.

А затем глянул в небольшое зеркальце в углу оранжереи, в котором отражались мы с графом. Затем в нем проявились черты Клариссы, едва уловимые, совсем тонкие. Мы вместе на тот момент существовали уже больше трех месяцев, и, признаться, я удивлена, что она не исчезла раньше.

— Если мой муженек пришел читать мне мораль, скажи ему, что я мертва, — проворчала графиня.

Мужа она так и не простила, как и он — её. Хоть граф и не пытался отравить Клариссу, но им хватало поводов для нелюбви друг к другу.

— Она велела передать, что мертва, — покорно сообщила я.

Киттон даже бровью не повел. За последние месяцы он настолько привык к моим разговорам с зеркалами, что уже не удивлялся. Хотя пару раз я ловила его взгляд в духе: жизнь была бы куда проще, если бы жена скандалила из-за шляпок, а не беседовала с бывшей хозяйкой тела.

— Помнишь твою просьбу? По поводу вместилища для Клариссы? Я разговаривал с двумя архимагами из столицы, — Киттон почесал кончик носа, что означало: он очень волнуется. — Они обещали придумать, можно ли что-то сделать. Сегодня мне пришел ответ от одного из них.

— И?

— Нам повезло, что сознание Клариссы до сих пор не распалось окончательно. Оно почти не связано с тобой напрямую, но держится через остаточную магию переноса. Именно поэтому, как ты говоришь, она появляется всё реже и выглядит всё хуже.

— Вообще-то я прекрасно выгляжу! — возмутилась Кларисса из зеркала.

— То есть она прилипла ко мне как этикетка? — не отреагировала я.

— Примерно так и есть.

— Эй, вы! Недоумки! Я вообще-то графиня! Имейте хоть каплю уважения!

— Графиня-этикетка возмущается, — сообщила я.

Киттон устало потер переносицу.

— Я могу пригласить мага, который перенесет ее сознание в другое вместилище. В какой-нибудь предмет, в котором она останется на долгие годы. Навечно — вряд ли. Но всё лучше, чем исчезнуть через пару месяцев.

— Что это значит? — проговорили мы обе с графиней.

— Можно привязать её к какому-нибудь предмету насовсем. Например, к зеркалу в холле или еще где-нибудь. Она сможет наблюдать за домом, но не сможет перемещаться по комнатам и не будет докучать тебе.

Последние слова он произнес особенно выразительно.

Кларисса возмущенно выпрямилась.

— То есть я буду сидеть в зеркале как курица-наседка?!

— Ты и так сидишь в зеркале, — напомнила я.

Она метнула в меня такой взгляд, что будь у нее реальные силы, я бы получила подсвечником по голове.

— Так ты согласна? — обратилась я к графине.

Кларисса смотрела не на нас. Куда-то в сторону, будто за стеклом оранжереи видела прошлое, в котором еще можно было что-то исправить.

— Получается, я смогу видеть Лориана?..

— Разумеется. Каждый день.

— Но если она будет плохо себя вести, то я прикажу спрятать зеркало в подвале, — добавил Киттон.

…Ритуал провели ночью, потому что, по словам мага, при свете луны «границы тоньше». По моему мнению, просто всем магам нравится делать важные дела в темноте, чтобы выглядеть загадочнее. Днем-то попробуй внуши уважение, когда у тебя на мантии пятно от соуса.

Холл безмолвствовал. Старое зеркало во весь рост в потемневшей серебряной раме теперь висело недалеко от входной двери, в одном из самых оживленных мест дома. Тут постоянно кто-то ходил, спешил по делам. Когда-то, наверное, это зеркало видело расцвет рода Стэнли. Теперь ему предстояло получить в постоянные жильцы Клариссу Стэнли.

Бедное зеркало.

Кларисса перед ритуалом выглядела непривычно спокойной. Она только смотрела на меня из отражения и как будто хотела что-то сказать, но не решалась. В итоге выплюнула:

— Ты плохо выбираешь платья. Тебя полнит такой силуэт.

Я вздохнула.

— Как трогательно.

— И еще… если ничего не получится, то скажи Киттону, что он не такое уж и чудовище. А ты… ты тоже бываешь нормальной.

— Угу, ты мне тоже иногда нравишься, — улыбнулась я графине как старой подруге.

— Но если всё получится, тогда ничего не говори! Не вздумай! Слышишь, ты?

Потом случился ритуал.

Свет погас, хотя магические светильники никто не трогал. Воздух стал густым, холодным. Зеркало потемнело, потом вспыхнуло изнутри бледным серебром. Я почувствовала, как что-то тонкое и болезненное отрывается от меня — не от тела даже, а от самой глубины, где последние месяцы жила чужая память.

Кларисса появилась в старом зеркале, невидимая, как и прежде, для всех, кроме меня. Не знаю, это такая особенность или побочный эффект заклинания, но рассмотреть её сумела я одна.

Теперь она выглядела иначе. Как будто с портрета: моложе и надменнее, вся при параде.

— Жмоты, — сказала она, оглядываясь. — Могли бы выбрать зеркало поприличнее, а не эту рухлядь.

Я рассмеялась.

Маг сделал еще несколько пассов руками, что-то закрепляя, взял с Киттона такую сумму, что у меня дернулся глаз, и уехал еще до рассвета. Я хотела спросить, не дают ли маги гарантию на переселение мертвых графинь, но Киттон вовремя положил руку мне на плечо. Видимо, уже начинал предугадывать, когда меня лучше остановить.

С тех пор Кларисса жила в «Черном вязе» на правах личного призрака. Она еще пыталась приставать ко мне или обзывала прислугу криворукими — но я давно привыкла к ее причудам.

Мы с ней даже отчасти сдружились. Я приказала поставить недалеко от зеркала диван, и вечерам приходила навестить бывшую хозяйку своего тела.

Однажды я спросила Киттона, почему Кларисса не могла говорить со мной в своем особняке. Ведь зеркал там было полно, и уж если она могла открыться, то почему предпочла дождаться, когда я приеду в «Черный вяз».

Мы тогда сидели в библиотеке. За окнами лил дождь, Лориан занимался с Эрнестом, а я делала вид, что читаю, хотя на самом деле уже минут десять пялилась, как Киттон перелистывает бумаги.

Да, у меня появились странные увлечения. Например, изучать своего мужа. Восхищаться им. И периодически сходить с ума от любви к нему.

— Особняк Клариссы был зачарован от магии, — сказал Киттон, не поднимая глаз от документа. — Довольно грубый, но сильный защитный контур. Он глушил любую спонтанную связь, остаточные проявления, следы ритуалов. Поэтому ты не видела ее там. А она могла пробиться только через мысли, да и то, делала это слишком грубо.

— Томмерсен заколдовал дом?

— Скорее всего.

Я отложила книгу. Всё равно сюжета не запомнила.

— Он знал, что она может напугать меня?

Киттон повел плечом.

— Думаю, подозревал. Возможно, не был уверен, но решил перестраховаться. Ему хотелось, чтобы ты плотно заглотила крючок и поехала добровольно, а не от безысходности.

— А доказать это можно?

— Нет. Контур сняли, но кто его ставил — уже не узнать. Томмерсен, разумеется, будет всё отрицать. Скажет, что защита стояла еще до него.

Я задумчиво уставилась в окно.

Многое произошло за эти месяцы.

Томмерсен исчез из нашей жизни. По слухам, где-то за тысячу верст отсюда он пытался устроиться управляющим к богатой вдове. Я очень надеялась, что вдова ему откажет.

Гарри Мэрри признали виновным в покушении на наследника рода Стэнли, попытке убийства графини и лекарском злоупотреблении. После проверки аптечных книг и остатков настоек сомнений у дознавателей не осталось. Его упекли за решетку на долгие-долгие годы.

Передачу ему денег через проигрыш в скачках оспорить, к сожалению, не получилось. Графиня ведь действительно всё проиграла. А вот особняк Клариссы, проданный за бесценок, вернули роду Стэнли, но я туда больше не ездила. Киттон распорядился продать дом, а деньги положить на счет Лориана. Пусть хоть что-то из ошибок Клариссы послужит сыну.

Эд и Шер остались в “Черном вязе” на правах помощников при хозяйстве. Я долго смотрела на них косо, но потом решила: если уж мне досталась вторая жизнь, эти двое тоже заслужили второй шанс.

Мои служанки тоже работали в поместье. Некоторые привезли сюда семьи, и в доме стало шумно и весело.

А сейчас дождь стучал по стеклу. Обстановка располагала к небольшим откровениям.

— Ты жалеешь, что не смогла вернуться домой? — вдруг спросил Киттон.

Я могла бы сказать «нет». Получилось бы очень красиво и благородно. Мол, что вы, дорогой муж, я обрела семью, поместье и возможность спорить с мертвой графиней, чего еще желать женщине?

Но я не хотела врать самому близкому своему человеку.

— Иногда я очень скучаю по своему миру. По каким-то глупостям даже. По магазинам с одеждой, по коротким смешным видео про животных. Я ведь неплохо жила.

Киттон слушал молча.

Я была благодарна ему за умение молчать.

— Но потом Лориан приходит и спрашивает, не видела ли я его тетрадь. Или ты смотришь на меня так, что у меня в глазах плывет от желания. Или Кларисса требует убрать из галереи цветы, потому что они оскорбляют ее вкус. И я думаю… — Я пожала плечами. — Наверное, я дома.

Мой муж коснулся моей ладони и ответил:

— Ты и есть дома.

Он взял моё лицо в свои ладони и, в доказательство своих слов, поцеловал. Горячо и сладко. Невероятные ощущения заполнили меня. Удивительно, мы вроде столько уже целовались, что не перечесть — а я каждый раз волновалась как впервые.

В общем, жизнь наладилась.

Конечно, не всё было идеально. В реальности случались и ссоры, и недосказанности. Лориан подчас вел себя как классический одиннадцатилетний подросток, бесящий всех кругом кислым видом. Кларисса в зеркале иногда называла меня тупой курицей, а Киттон, в дни срочных заказов от императора, вообще не выходил из мастерской.

Но были и завтраки втроем. И прогулки по саду, который мы восстанавливали. И вечера у камина. И нежные прикосновения Киттона, от которых у меня до сих пор сбивалось дыхание.

Что до выполнения супружеского долга… ну… скажем так. Он выполнялся исправно и с огромным удовольствием.

А однажды утром меня замутило от запаха жареных яиц. Я не придала этому значения. Мало ли чего. Но на следующий день мне поплохело уже от запаха рыбы. А тем же вечером вытошнило любимым яблочным пирогом.

И когда я разрыдалась из-за того, что Лориан вырос из своей рубашки, даже сам Лориан посмотрел на меня с подозрением.

— Мам, — позвал он осторожно, — ты что, заболела?

Я вытерла глаза платочком.

— Нет. Просто ты был маленький, а теперь такой не маленький.

— Я и раньше был не маленький.

— Вот именно! — всхлипнула я. — Как быстро летит время!

Лориан вызвал отца и заявил, что матушка, кажется, тронулась умом, потому что рыдает уже третий час из-за дурацкой рубашки.

— Я приглашу лекаря, — пообещал Киттон.

Лекарь то ли случайно, то ли специально оказалась пожилой женщиной. Она осмотрела меня, ощупала, капнула капелькой моей крови на какие-то порошки, задала несколько вопросов и попросила всех выйти.

Киттон, разумеется, остался.

— Госпожа, — сказала лекарь мягко, — вы не больны.

Я сжала пальцами покрывало, которым накрывалась после осмотра.

— Тогда что со мной? Я умираю? Всё кончено, да?..

Она улыбнулась шире.

— Ну, ваша жизнь определенно изменится. Хотя вы однажды уже проходили это и всё знаете лучше меня. Вы ждете ребенка.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном стучит по стеклу ветка. Тук-тук-тук.

Я ждала ребенка.

Каждое слово звучало как какая-то глупость.

Десять лет бесплодных попыток. Десятки врачей и сотни анализов. Операции и ЭКО. А еще все эти фразы: «Вы не сможете», «Вам не суждено».

А теперь внутри меня теплилась новая жизнь…

Не может быть!

Я положила ладонь на живот. Там пока ничего не ощущалось. Ни движения, ни тепла, ни явного знака. Ну, разумеется, было бы странно, упусти я беременность настолько, что живот уже на лоб полез.

— Вы уверены? — спросила я сипло.

Лекарь кивнула.

— Срок небольшой, но сомнений никаких нет.

Киттон глухо выдохнул. Мне вдруг показалось, что он разозлится или попросит избавиться от ребенка. У него ведь есть наследник, зачем ему новые дети. Я любила своего мужа и всецело доверяла ему, но реакция могла быть любой.

Но он сам опустился передо мной на колени.

Мрачный, гордый, подчас невыносимый Киттон Стэнли, который когда-то смотрел на меня как на мошенницу, сейчас стоял на коленях у моей кровати и осторожно накрывал мою руку своей.

— Лиса, — сказал он тихо. — Маленькая моя. Почему ты плачешь?

Я всхлипнула.

— Я ведь не могла… Мне сказали…

— Это говорили другой тебе, в другом мире, — произнес он мне на ухо, так, чтобы лекарь не услышала.

— Знаю. Просто… — Я рассмеялась и заплакала одновременно. — А тебе вообще нужен ребенок?..

Киттон улыбнулся.

— Ты еще спрашиваешь?!

За дверью что-то грохнуло. Потом раздалось сдавленное:

— Я не подслушивал!

— Лориан! — расхохотался Киттон. — Твое поведение недопустимо!

Дверь приоткрылась. В щели показалось красное от смущения, взволнованное лицо нашего сына.

— Это что, правда? — тихонько спросил он.

Лекарь вновь кивнула.

Лориан остановился рядом с кроватью, оглядел нас с Киттонм таким серьезным видом, словно младенец уже был у меня на руках, и его срочно требовалось воспитывать.

— Значит, у меня будет брат? — деловым тоном поинтересовался мальчик.

— Да. Или сестра, — пожала я плечами.

Лориан нахмурился, обдумывая эту сложность.

— Допустим, если родится брат, я научу его обращаться с мечом.

— А если сестра?

— Ну… придется тоже.

— Думаю, из тебя получится прекрасный учитель.

— А он… или она… будет знать, что я старший?

— Разумеется.

— И что я граф Стэнли? И вообще-то наследник «Черного вяза»?

— Несомненно.

Лориан кивнул, явно удовлетворенный тем, что основные юридические вопросы решены. А потом крепко-крепко обнял меня.

Позже лекарь дала мне указания по режиму и ушла. Лориан убежал сообщать учителю Эрнесту, что занятия сегодня, по его мнению, можно отменить из-за важного семейного события. А Киттон отправился выдавать распоряжения рабочим (да-да, ремонт нельзя закончить, он теперь навечно с нами), я спустилась в холл и подошла к зеркалу.

— У меня будет ребенок, — сообщила я.

Кларисса глянула на меня без зависти или обиды, даже как будто с волнением.

— Значит, всё получилось… — пробормотала она.

— Наверное, получилось.

Она облизала губы, словно они могли у нее пересохнуть от переживаний.

— Береги их, ладно? Моего сына и вашего с Киттоном ребенка.

— Хорошо.

— И себя береги, идиотка.

Действительно, а я-то уже понадеялась, что между нами восстановился мир. Фигушки. Дурной характер Клариссы Стэнли невозможно было искоренить даже смертью.

— Я тоже тебя люблю.

Отражение дрогнуло и стало прозрачным. Я не стала ее задерживать. У мертвых тоже должно быть право на тишину.

Я накинула на плечи шаль и вышла во двор. Сад был залит мягким светом. Деревья уже не казались запущенными и больными. Дорожки почистили. Ветви кустов упрямо тянулись к солнцу. Лориан, забыв про достоинство юного графа, бежал по дорожке так быстро, что едва не сбил с ног садовника.

За спиной приоткрылась дверь.

Киттон тоже вышел на улицу. Он остановился рядом, накрыл мою ладонь своей и притянул меня к себе.

— О чем думаешь? — спросил Киттон, согревая теплом своего тела.

Я прислонилась к его плечу.

— О том, что совершенно не знаю, как воспитывать маленьких детей. Я с большим-то не справляюсь.

— Ничего, у нас есть время, чтобы всему научиться.

И в целом мире не было слова слаще, чем это трогательное «нас».