Глава 29 · Заказ для старшего мастера

– И не забывай писать! – уже в четвертый раз напомнил Фелипе, и Лучано закатил глаза.

– Пиппо! Ты бы мне еще напомнил, что нужно надевать двое штанов и теплые носки!

Посмотрел на озадаченное лицо приятеля и почувствовал себя непоправимым идиотто – в самом деле, откуда Фелипе знать, что порой жизнь без пары теплых носков теряет всякую привлекательность? Да и не стоило насмехаться над напоминанием, пусть даже четвертым кряду – в конце концов, Фелипе имеет право на беспокойство. И пусть приятель и не подумал обижаться – напротив, тихо, но заразительно рассмеялся – Лучано все же решил заговорить о другом. Вот только ничего подходящего, как назло, не шло в голову.

– Пиппо, а как ты сдал экзамен? – выпалил он первое, что подвернулось на язык, и мысленно поморщился.

Да что же на него нашло? Идиотто, как есть идиотто! Нашел тоже подходящую тему… Можно подумать, самому приятно об этом вспоминать, а уж рассказывать!

– Да как все, – пожал плечами Фелипе, и Лучано поразился – так равнодушно это прозвучало. – Очнулся, понял, где нахожусь, и уснул обратно. Помнишь, как нас учили засыпать по собственному желанию? Ну вот. И даже сон посмотрел, да такой дурацкий! Будто грандмастер Лоренцо велел мне нарезать апельсинов для ликера и чтобы непременно кубиками. Мол, кубиками – оно сочнее получается.

– Заснул? – оторопело повторил Лучано. – Вот просто так взял – и заснул?! В могиле?!

– А что еще мне делать оставалось? – удивился Фелипе, перекладывая из руки в руку тяжелую корзину с подарками, которую вызвался нести. – Ты же помнишь, какой там воздух паршивый? Если орать да брыкаться, можно задохнуться, не дождавшись, пока тебя откопают. Опять же, если не откопают, куда как лучше во сне помереть потихоньку.

– Благие Семеро! – Лучано покачал головой, со стыдом подумав, что всегда считал себя лихим парнем, а Фелипе – простаком. Вот это урок! – И ты так легко об этом говоришь… Насчет Дорвенанта не передумал?

– Поживу пока здесь, – усмехнулся Фелипе. – Но если запахнет жареным, так и быть, прибегу к тебе.

Он вручил Лучано корзину, крепко его обнял, а потом отступил, смутившись, и буркнул:

– Давай, не тяни. За лютню спасибо, и вообще…

– Это тебе спасибо, – тихо сказал Лучано и поспешно отвернулся.

Не хватало еще прослезиться! Теперь они точно не на всю жизнь прощаются! Вот станет совсем холодно, и можно будет сбегать сюда из Дорвенанта порталом хоть каждую неделю – погреться!

Он шагнул в голубоватое марево над портальной площадкой, уже привычно его сдавило, стиснуло, подняло и закрутило… а потом опустило уже на другой пол, бросив под ноги знакомые серые плиты. Лучано удержал равновесие, выпрямился, держа в одной руке корзину, а в другой – сумку с немногими пожитками.

– Милорд? – вежливо окликнул его пограничный чиновник, тот же самый, что встречал полгода назад. Итлийца-приказчика он наверняка давно забыл, но к дворянину проявил должное почтение. – Как вас позволите записать?

– Люциан, лорд Фарелл, – равнодушно бросил Лучано и, выйдя из таможенного здания, огляделся в поисках экипажа.

Вот и весна сменилась осенью, а Дорвенна осталась такой же невзрачной, холодной, неуютной. Летом было хоть немного повеселее.

«Как же я здесь буду жить? – спросил он самого себя и тут же ответил: – Как сам выбрал, так и буду».

Колеса экипажа застучали по неровной старой мостовой, и Лучано вздохнул, глядя в окно на пасмурное небо и высокие каменные дома, больше похожие на крепости, причем выдержавшие осаду, иначе откуда эти сколы карнизов, щербины на кладке и неровности крыш?

«Зато у меня будет озерный дом, – утешился он. – Да и во дворце не так уж плохо, вполне можно пережить зиму. А если станет совсем грустно, мастер Ларци всегда меня ждет…»

Он вспомнил сегодняшнее утро. Тихое, прохладное, полное особенной предрассветной чистоты и свежести. Чтобы не будить мастера, проходя по первому этажу, Лучано махнул во двор прямо через окно второго. Вдохнул полной грудью, медленно выдохнул, оглядываясь по сторонам. Небольшой закрытый двор-патио был пуст, лишь на перилах террасы лениво развалился Аконит, подергивая кончиком хвоста и делая вид, что вон та стайка воробьев его совершенно не интересует.

Лучано пожелал коту хорошей охоты, получил равнодушный взгляд зеленых глаз и посмотрел на окна спальни мастера. За ними было тихо и темно, не горела магическая лампа – один из немногих предметов роскоши, который Ларци себе позволял, потому что зрение нужно беречь. Не темнел знакомый силуэт напротив окна за письменным столом… Значит, мастер точно спит. Ну что ж, они еще успеют позавтракать вместе и попрощаться, а сейчас…

Он укоризненно покачал головой, глядя на цветную плитку, которой был вымощен патио. Несколько облетевших листьев, тонкие веточки, несколько перышек – похоже, прошлая кошачья охота оказалась удачной. И это у Ларци, обожающего аккуратность! Да, вот так уедешь всего на полгода, а тут уже такое!

«На целых полгода, – поправил он себя. – И если у тебя время летело в приключениях и заботах, то для мастера оно текло совсем иначе. А ты, паршивец, бросаешь его снова».

Чтобы хоть немного отвлечься от неприятных мыслей, он взял метелку, стоящую в углу террасы, и принялся наводить порядок. С превеликой тщательностью подмел все до соринки, оборвал засохшие веточки розмарина в каменном вазоне, вытер стол и поменял масло в подвесной лампе. Принес свежей воды в умывальник и вылил застоявшуюся под апельсиновое дерево, росшее у террасы. Апельсины! Он же обещал Айлин!

Лучано критически оглядел те несколько штук, что яркими пятнами светились в ветвях, и решил их не рвать. Пусть как можно дольше украшают вид с террасы, радуя Ларци. А он лучше наберет апельсинов в саду, там их пять деревьев, и два как раз поздние, самые сладкие.

Подхватив пустую корзинку из того же угла, куда вернул метлу, он прошел по тропинке в сад и… остановился. Среди деревьев мелькала темно-синяя рубашка мастера. Ларци рвет апельсины? Сам?! Зачем?!

– А, мальчик! – завидев его, обрадовался мастер. – Ты как раз вовремя! На вот, отвезешь своей синьорине и монсиньору. Да Перлюрену не забудь выделить!

На земле у дерева стояла корзина, полная отборных апельсинов. Лучано шагов за десять почуял от нее дивный аромат.

– Благодарю, мастер! – выдохнул он. – Не стоило вам утруждаться, я бы нарвал…

– Не велик труд, – хмыкнул Ларци. – Пойдем-ка приготовим завтрак, не отпускать же тебя голодным. Будешь омлет?

– Конечно!

Лучано подхватил корзину, едва не наступив на Белену. Та вывернулась из-под кустов прямо под ноги и возмущенно мявкнула. Ну что, мол, такое? Ходят, мешают утренней охоте, не дают порядочной кошке поймать воробушка.

– Я тебе кое-что собрал в дорогу, – промолвил Ларци, пока они возвращались на террасу. – Набор ингредиентов на первое время и десятка три готовых препаратов. Давно не пополнял, наверное?

– Давно, – вздохнул Лучано и подумал, что первым делом стоит освежить шпильки, если в наборе найдется что-то подходящее.

Разумеется, оно нашлось, причем именно то, чем он обычно пользовался. Ларци только хмыкнул, глядя, как Лучано свинчивает головки, прочищает крошечные механизмы длинной иглой, а потом капает внутрь свежие зелья.

– Готовый мастер, – сказал он то ли с удовольствием, то ли с сожалением. – Ну что, мне уже пора проверять свой шамьет?

– Хотите, чтобы я ушел прямо сейчас? – тихо спросил Лучано дрогнувшим от обиды голосом.

Оставив шэнье с дымящимся шамьетом на жаровне, Ларци подошел к нему и влепил крепкий подзатыльник, от которого Лучано привычно даже не подумал уклониться.

Только поднял голову от разложенных на столе шпилек, взглядом спрашивая за что.

– Не показывай свои слабые места, идиотто, – нравоучительно сказал Ларци. – Никому, даже мне. Даже если твое слабое место – это я. – Помолчал и добавил еще тише: – Особенно если это я.

Лучано опустил голову, признавая его правоту, помолчал и уже спокойно спросил:

– Как думаете, Тино пошлет ко мне соглядатаев?

– А как иначе? Он был бы дураком, если бы не сделал этого.

– Тогда мне нужен кто-то, чтобы приставить его к Тино, – буркнул Лучано, возвращая шпильки в волосы.

Ларци одобрительно кивнул и уронил:

– Я поищу для тебя подходящего человека.

Остаток завтрака они провели молча. Пока Лучано убирал со стола и мыл посуду, Ларци ушел в дом, но вскоре вернулся.

– Кстати, где твоя нарядная лютня? – поинтересовался он.

– Фелипе подарил, – признался Лучано, и мастер снова кивнул.

– Он собирался тебя проводить, – заметил как бы ненароком. – Хороший парень, Лоренцо не зря взял его на примету. Не забудь конфеты, а то мне вредно столько сладкого. И не вздумай бросать занятия зельями. Дела делами, но хоронить талант – великий грех. Не всем достается магия, но таких, как ты, мальчик, еще меньше.

– Куда мне до вас, мастер, – смущенно улыбнулся Лучано, собирая тарелки.

– Ну, так тебе и лет поменьше, – резонно заметил Ларци и как-то нехорошо усмехнулся. – Знаешь, мальчик, я иногда думаю, как бы у меня пошла жизнь, если бы меня в свое время не заметил в приюте мастер Гвальтерио. Может, я смог бы стать аж подмастерьем аптекаря или целителя! Варил бы мази и притирки в чужой лаборатории, потихоньку слеп от паров, а потом просил бы милостыню у храма… Гильдия дала мне единственное, чего я хотел. Возможность учиться, а потом создавать зелья. Да, конечно, это были яды и противоядия. В основном. Но полсотни новых лекарств тоже на моем счету, и этими рецептами я делился со всеми, кто способен был их понять. А там уж пусть боги взвешивают, сколько жизней я спас, а сколько погубил.

Он помолчал, глядя куда-то мимо замершего Лучано, и тихо продолжил:

– Мы ведь просто хотели заниматься своим делом. Я – придумывать и пробовать новые препараты, Лоренцо – учить фехтованию. В итоге я готовил отравителей, а он – головорезов. Но наша ли вина, что другого нам не позволили? Что мы, с нашими талантами, оказались нужны только Шипам?

– Мастер… – начал Лучано, понятия не имея, что можно сказать в ответ на такое.

– Запомни, мальчик. – Взгляд Ларци стал невыносимо тяжелым. – Вина в этом все-таки наша. У нас не хватило смелости рискнуть и сбежать куда-нибудь в Карлонию, подальше от гильдии. Затаиться там, начать новую жизнь, пока мы были еще молоды и сильны, пока могли поддержать друг друга как настоящие братья, а не фальшивые родичи по гильдии. Да, было бы тяжко. Да, нас могли бы выследить и убить в назидание остальным. Но мы с Лоренцо прожили бы свою жизнь, а не чужую, навязанную нам. И я рад, что хотя бы ты решился это сделать. Пусть и с моей помощью, но ведь первый шаг сделал сам и готов был идти до конца. Значит, хотя бы тебя я воспитал как надо.

– Мастер…

Лучано опустился на колени и поцеловал руку с одним-единственным железным кольцом. Каждый листик на стебле без шипов был ему знаком так, что Лучано мог бы нарисовать его с закрытыми глазами. А теперь точно такое кольцо и на его руке, только стебель шипастый. Когда-то Лучано мечтал о нем, эти мечты отравляли его мысли и душу, но сегодня утром, проснувшись, он глянул на вожделенный знак старшего мастера – и не почувствовал ровным счетом ничего. Разве что удивление, что вот этого он так страстно хотел. Но если подумать, разве может сравниться это кольцо, долгожданное, вымоленное у судьбы и такое теперь ненужное, с другим, тоже шипастым, которое черной вязью обвивает его предплечье? Непрошеным, но дорогим как жизнь!

– Я запомню, мастер! – глухо сказал он, больше всего на свете жалея, что даже сейчас не смеет назвать Ларци отцом. – Я запомню все…

Встал и обернулся, встретившись взглядом с Фелипе, который почтительно замер у входа на террасу. Кивнул ему:

– Пойдем?..

…Вздрогнув, Лучано вынырнул из воспоминаний и с недоумением воззрился на выросшие впереди дворцовые стены. Надо же, как быстро!

– Приехали, ваша светлость, – почтительно подсказал извозчик. – Позволите ваши вещи донести?

– Найдется, кому донести, – отозвался Лучано, видя, как от главного входа к нему уже спешит кто-то из пажей. – Вот, возьми.

Бросил извозчику монету и выскочил из экипажа. Холодно-то как! Надо было брать закрытую карету, но возле таможни их не нашлось, только эти легкие пролетки. Потому что у благородного синьора или дамы должна быть собственная карета с кучером, заранее вызванная к нужному месту. А экипажи без верха – для состоятельных ремесленников и купцов. Ох уж этот дорвенантский этикет и традиции!

– Лорд Фарелл! – обрадовался ему паж и подхватил корзину, чему Лучано, разумеется, не стал препятствовать. – Вы вернулись! Как хорошо! Его величество постоянно о вас осведомляется! Можно я ему первый скажу, что вы в Дорвенне?

– Сколько угодно, синьорино, – усмехнулся Лучано, понимая, что мальчишка рассчитывает на королевскую благодарность, а то и награду. – Только вещи мои донеси. Какие новости при дворе? Здоровы ли их величества?

– Ой, вы же не знаете?! – Паж остановился и едва не уронил корзину, таращась на Лучано. – Милорд Фарелл, вы совсем-совсем ничего не знаете?!

– Так… – По спине Лучано пополз холодок. Он сунул руку в кошелек, не глядя, выудил монету – золотую по весу. Сунул ее пажу и велел: – Быстро рассказывай.

Паж судорожно закивал и со смесью восторга и ужаса заговорил, то и дело косясь на дворцовые двери:

– Ее величество потеряла ребенка! Она с лестницы! Чуть жива осталась! А его величество… А леди Бастельеро… Во дворец! Ночью! С самим канцлером! Целый час в спальне сидели!.. Без канцлера! А ее величество… А его величество помощника фраганского посла взашей! Вот его вообще непонятно за что! И к родителям уехал!

– Кто, помощник посла? – уцепился Лучано, пытаясь осознать весь этот бред, случившийся всего-то за пару дней, пока его не было!

– Да нет, его величество! – отчаянно уточнил паж. – Принцесс взял и уехал! К лорду Вальдерону в особняк! А ее величество не встает, целители запретили. Говорят… говорят, она не просто ребенка потеряла, а совсем, понимаете?.. А еще говорят, что теперь его величество с ней разведется и снова женится! Говорят, на леди Бастельеро! И что ребенок у леди от него, а не от мужа, только родов ждут, чтобы на родовом камне его проверить и объявить признанным бастардом!

«И об этом болтают даже пажи?!» – яростно подумал Лучано, достал еще одну монету и ласково спросил:

– Кто говорит?

– Все говорят! – уверенно объявил паж, посмотрел на монету в его руке, жалобно вздохнул и понизил голос: – А больше всех говорит…

– Ну-ну? – ободрил его Лучано, улыбаясь любимой доброй улыбкой мастера Ларци, та как-то сама собой вышла, он прямо чувствовал ее на губах. – Не бойся, я никому не скажу.

– Леди Райнгартен, – тихо выдохнул разом побледневший паж и умоляюще попросил: – Ваша светлость, только вы же… Она ведь сестра его величества…

– Не бойся, – кивнул Лучано, протягивая ему вторую монету. – Да и какой с тебя спрос, если всем об этом известно, верно? Ты молодец, неси вещи ко мне. А если услышишь еще что-то интересное, то знаешь, где получить пару флоринов, правда?

– Конечно, ваша светлость! Я всегда! Только вам! Первому!

Счастливый паж уволок тяжелую корзину, а Лучано дошел до гвардейского поста, поманил лейтенанта Минца, отвел его на несколько шагов от караулки и поинтересовался:

– Друг мой, а кто дежурил у королевской спальни вчера вечером?

– Лейтенант Эрмин и я, – разом помрачнел Минц. – Мы в полночь сменились, как раз после отъезда леди. Ох, милорд, вы не представляете, что с его величеством до этого было. Клянусь Пресветлым Воином, мы тут все струхнули. Ладно бы он секирами кидался, что ж мы, не понимаем? Весь Дорвенант этого ребенка ждал! А он… Милорд, с ним совсем плохо было… А как леди приехала, они в спальне поговорили, и его величество успокоился. – Лейтенант понизил голос и сказал, глядя Лучано в глаза: – Семерыми клянусь, не было там ничего, да и быть не могло. Плакал он, понимаете? Так рыдал – сердце разрывалось слушать. Мы с Эрмином и под присягой это скажем, если надо. А если бы даже было… Я его лицо видел, когда он от королевы вернулся. Я последний, кто леди Бастельеро осудит. Раз уж ему помогло, благослови ее Семеро, Странник и все добрые боги, какие есть на свете. Жалко бедняжку. Она ведь к нему приехала… как сама Милосердная Сестра! А о ней теперь такое говорят!

– Я вас понял. Благодарю…

Лучано кивнул и пошел в сторону главной дворцовой лестницы, чувствуя, как улыбка приросла к губам. Пришлось провести по ним рукой, чтобы убрать судорогу. Беатрис потеряла ребенка! Паж сказал, что в этом никто не виноват, обычный несчастный случай. Хотя правды он может и не знать. Зато грандсиньор канцлер знает наверняка. И раз Альса сейчас нет во дворце, стоит сначала заглянуть к Аранвену…

А ведь похоже, что у Аластора с ее гадючьим величеством случился первый настоящий разлад. Раз уж Альс утешался в обществе синьорины, а не законной жены. Благие Семеро, да ведь доброе имя Айлин теперь треплет каждая поломойка! Причем с помощью благородной синьоры Райнгартен, чтоб ее… дуру проклятую! Интересно, Альс очень расстроится, если у него станет меньше сестер? Ладно-ладно, совсем ее травить не стоит, она вроде бы еще не родила мужу наследника. Но вот зелье, которым он в свое время угостил Вито, как будто для нее создано! Может, муж синьоры даже спасибо скажет за такой подарок судьбы! Рожать-то оно не помешает, а вот молоть языком – да.

И как же жалко Альса!

А еще теперь понятно, что за странная злая тоска накрыла его на завтраке у Риккарди! Это была боль Аластора! И если самому Лучано досталась лишь ее тень, пробившаяся через преграды, поставленные грандсиньором Роверстаном, то представить страшно, каково было самому Альсу. Всеблагая Мать, благослови синьорину!

Он стремительно пересек очередную галерею, направляясь в сторону королевских покоев, и уже почти свернул в нужный коридор, как его окликнули:

– Лорд Фарелл! Прошу вас, ваша светлость!

Лучано остановился и нашел взглядом говорившего. Благородный синьор Ольстон, секретарь королевы…

– Прошу, милорд! – сказал он торопливо, кланяясь Лучано. – Ее величество велела вам зайти к ней, как только вы вернетесь во дворец. В любое время, невзирая на часы приема.

– Ее величество? – переспросил Лучано. – Я всемерно чту ее волю, но… я только приехал. А она нездорова… Я не смею явиться к ней в дорожной пыли, не приведя себя в порядок. Синьор Ольстон, передайте ее величеству мое нижайшее почтение, я только сменю…

– Немедленно, милорд! – Ольстон надавил голосом, из которого разом исчезла вся любезность. – Ее величество особо указала, что вы должны явиться немедленно. Не беспокойтесь, никто вам не поставит в вину дорожный наряд.

«Проклятье, как же некстати! Не знаю, для чего я нужен коронованной гадюке, но точно не жду ничего хорошего! Ладно, незачем оттягивать неизбежное. Раз уж я так понадобился королеве, меня, чего доброго, к ней и силой отволокут. Тем более Альса нет во дворце…»

– Повинуюсь желанию ее величества! – поклонился он. – Ведите, синьор!

– Прошу! – взмахнул рукой Ольстон, снова становясь учтивым. – Ее величество у себя в покоях. Это несчастье…

– Да-да, – подхватил Лучано, надеясь услышать еще что-нибудь, но Ольстон, в отличие от многих, рот держать на замке умел, так что до покоев Беатрис они дошагали в полном молчании. Там Ольстон обменялся парой слов с дежурной фрейлиной, которая скользнула в спальню, почти сразу же вернулась и объявила, что ее величество ждет лорда Фарелла для беседы наедине.

– Прошу, – повторил секретарь, распахивая перед Лучано дверь спальни и оставаясь снаружи.

«Остаться наедине с королевой? Какая великая честь! И с каким удовольствием я бы без нее обошелся!» – мрачно усмехнулся про себя Лучано, приближаясь к высокой кровати с поднятым балдахином на положенные три шага и опускаясь на колени.

В спальне Беатрис он еще не был, но сейчас даже любопытство спряталось глубоко внутри, вместо себя оставив тревогу, которая становилась все сильнее.

– Ты вернулся, мастер Шип, – уронила Беатрис. – Очень вовремя. Подойди ближе.

Поднявшись, Лучано сделал еще три шага и хотел встать на колени перед самой постелью, но королева сделала легкий жест рукой.

– Итак, ты свободен от гильдии? – спросила она тем же ровным спокойным голосом.

– По решению грандмастеров теперь я принадлежу его величеству, – почтительно ответил Лучано, совершенно не исказив правду. Всего лишь утаив ее часть. – И всей душой благодарен вам за оказанную милость.

– Прекрасно, – разомкнулись алые, искусно накрашенные губы. – У тебя есть возможность это доказать.

– Ваше величество… Чем я могу?..

Лучано низко поклонился, не торопясь выпрямляться. По его спине снова пробежал холод, переходя в дрожь.

Такой он Беатрис еще не видел!

Она показывалась ему коварной, обольстительной, расчетливой, злой и фальшиво великодушной, но не мертвенно бесстрастной. Тварью, гадиной, однако полной жизни, планов и желаний! А сейчас перед ним была кукла… Впрочем, нет!

Он все-таки осмелился посмотреть ей в лицо и содрогнулся. Безупречно нанесенная косметика почти скрывала припухлости под глазами, которые он с трудом различал тренированным взглядом Шипа. Ресницы были пушистыми и длинными, брови – идеально очерченными, губы алели от помады, наверняка нанесенной поверх раздражающего зелья, чтобы сделать их более пухлыми. Кожа сияла золотом, волосы, распущенные по плечам, вились крупными локонами. Как есть кукла, если бы только не глаза! Черные омуты, провалы в Бездну, полные боли, ярости и ненависти.

– Можешь, – снова уронила она тихо, глядя на него в упор. – Тебе это будет легче, чем… кому-то другому. Ты уже слышал новости, мастер Шип?

– Мои глубокие соболезнования, – опять поклонился Лучано. – Скорблю всем сердцем.

– Эта путта… приехала к нему ночью. Как и положено падшей женщине. Шлюхе, для которой нет ничего святого.

«Она потеряла ребенка, но волнует ее только это?! Хотя… если учесть слухи, которые уже ходят при дворе… да, можно понять. Гадюка сходила с ума от ревности, когда для этого не было никаких причин, сейчас она и вовсе обезумела. А еще она боится. Настолько, что не может мыслить здраво. Чтобы жениться на синьорине, Альсу нужно убить ее мужа – только убить, иначе ничего не выйдет. Положим, эту услугу я ему с радостью окажу, но Дорвенанту по-прежнему нужны деньги Риккарди, это привязывает Альса к Беатрис надежнее якорной цепи. А еще Аластор никогда не позволил бы женщине, ждущей от него ребенка, выйти за другого. Он бы никогда не бросил ту, что отдалась ему до брака. Неужели Беатрис так плохо знает своего мужа?!»

– Вам солгали, моя королева, – сказал он как только мог убедительно. – Я говорил с гвардейцами, стоявшими на часах этой ночью. Они клянутся всеми богами, что не слышали ничего предосудительного, и в этом им можно верить. Об обратном болтают те, кого там даже близко не было. Ваш супруг чист перед вами.

– Во имя Баргота, Шип! Не будь полным идиотто! – Беатрис чуть подалась вперед и проговорила это таким свистящим шепотом, что Лучано невольно попытался рассмотреть ее язык – не раздвоен ли он. – Я знаю, что мой муж верен мне душой и телом! Пока еще верен… Но все может измениться. Целители говорят, что я больше не смогу иметь детей. Ты понимаешь, что это значит?!

«Хоть в чем-то слухи не солгали. Правда, это слабое утешение».

– Вполне, моя королева, – кивнул он. – Но я также понимаю, что ваш отец любит вас всем сердцем. Он желает, чтобы вы были счастливы, и готов проявить ради этого щедрость, достойную Риккарди. Кто еще может осыпать Дорвенант таким золотым дождем? А дети… Всегда можно признать бастарда от какой-нибудь бедной дворяночки. Которая потом благоразумно уедет в Арлезу или Фрагану с богатым приданым и никогда в жизни не покажется вам на глаза.

– Ты умен, Шип. – Беатрис откинулась на подушки и утомленно прикрыла глаза. – Но ты не понимаешь. Аластор любит меня. Сейчас у меня нет соперниц. Он пришел в ужас от одной мысли зачать ребенка с кем-то еще. Но она… эта мерзавка… она занимает слишком много места в его сердце! Канцлер к ней благоволит, фавориты моего мужа ее обожают. Не спорь! Я видела, как они смотрят на нее! Все! И фраганец, и надменный дурак Кастельмаро, и хитрая лиса разумник… И даже ты! Проклятье, что это за магия, Шип? Ты должен знать, ты же провел с ней целый месяц! Она спала в ваших объятиях, а мой муж считает ее чудом чистоты! Да что там он, Бастельеро женился на ней и готов убить любого, кто на нее косо посмотрит! Чем она вас всех причаровала?! Я бы поняла, если бы вы ее хотели, но вы же… вы просто ее любите! Как в той сказке про золотого гуся, который приклеивал намертво каждого, кто его коснулся. Стоит ей коснуться мужчины – и он принадлежит ей!

«Женщины ее тоже любят, – заметил про себя Лучано. – Грандсиньора Немайн с ней ласкова, хотя синьорина разбила сердце ее сыну. Синьора Вальдерон к ней относится как к родной дочери, если не лучше. Золотой гусь? Чары? Разве что чары доброты и искренности, но как это объяснить той, что считает подобные чувства слабостью?»

– Она никогда не затмит вас в сердце монсиньора, – сказал он, по-прежнему стараясь быть убедительным. – Никогда не даст Дорвенанту того, что даете вы. Никогда…

– Она должна умереть… – прошипела Беатрис, опять подаваясь к нему из подушек. – Умереть, Шип! Никогда мне не будет покоя, пока мы с ней дышим одним воздухом. Пока мой муж смотрит на нее с такой любовью и доверием, пока ищет утешения в ней, а не во мне. Пока он зовет ее сестрой, не понимая, что эта сестра в любой момент может стать возлюбленной! Я не молодею, Шип, а она свежа и мила. Я не могу родить, а она может! Я могу дать Дорвенанту только деньги, но Аластор не Малкольм, он не станет продаваться ни за какие кредиты! На мне он женился потому, что его сердце не противоречило разуму, но теперь все изменится! Рано или поздно он разлюбит меня! Постаревшую, подурневшую, не давшую ему ребенка. А деньги… Мужчины не любят быть обязанными. Наступит день, когда за кредиты моей семьи он возненавидит меня еще больше! Но пусть… Я буду готова. Я больше не допущу таких глупых ошибок! Я стану ему верной подругой, помощницей, наставницей в политике и делах. Я окружу его такой заботой, какой не знал ни один мужчина! Я сама буду находить ему любовниц, потому что ни одна путта не сравнится со мной, и от каждой из них он станет возвращаться ко мне! Возвращаться довольным, благодарным и знающим, что я никогда его не предам! Но этой… этой не должно быть рядом с нами! Ее не должно быть в нашем мире, Шип! Потому что она единственная, кто может украсть его сердце.

– Она беременна! – выпалил Лучано, не зная, что еще сказать.

– Ее муж не стар, он женится на другой и заведет хоть дюжину детей. А младенец… – Лицо королевы исказилось хищным торжеством, жутким и уродливым, несмотря на прекрасные черты. – Мне второй день твердят, что моего бамбино ждет лучшая судьба, когда он снова вернется в этот мир. Что никто не умирает насовсем, что Претемная Госпожа милостива… Вот и пусть проявит милость к ее ребенку, раз меня лишила моего! Хватит отговорок, Шип. Ты не забыл, кому принадлежишь?

– Мне было бы трудно это забыть, моя королева.

Лучано поклонился, пряча взгляд, и услышал:

– Это должно быть похоже на болезнь или несчастный случай. Лучше всего ей было бы умереть родами… Но это слишком долго! Я не выдержу столько, Шип. Я задыхаюсь от мысли, что они снова встретятся!

«Нужно убедить ее в моей покорности, – с тошнотворным ужасом подумал Лучано. – Выиграть время. А потом кинуться к Аластору, признаться ему всем, привести сюда разумника… Это как раз по его части, она же явно безумна!»

– Вы не боитесь, ваше величество? – сделал он последнюю попытку достучаться до разума королевы. – Тройное заклятие все еще действует. Вчера в Джермонто я чувствовал боль его величества, когда он переживал потерю…

– О нет! Сам подумай, Шип! – Лицо Беатрис опять исказилось улыбкой. – Я ведь тоже не идиотта! Ты мог не вернуться из Вероккьи, но старая лиса Аранвен отпустил тебя туда! Будь малейший риск, что Аластор не переживет твою смерть, канцлер запер бы тебя под надежной охраной на всю жизнь! Даже Шипы не доберутся в подвалы тайной службы. А раз он рискнул тобой, значит, связь достаточно ослабла. Ее обязаны были ослабить на случай, если ты свернешь себе шею или эта мерзавка не переживет роды! Так что иди и займись своим делом. Я так много слышала о твоем искусстве, прояви его наконец! Ты же хотел свободы. Выполни этот заказ, и, клянусь, он будет последним.

«Вот в это я охотно верю, – согласился Лучано. – После такого только полная идиотта не уберет и меня, чтобы спрятать концы в воду. Смерти Айлин Аластор ей не простит, как бы ни был влюблен. Бежать, скорее бежать к нему!»

– Да, ваше величество, – отозвался он вслух и с ужасом понял, что мастер Ларци прав.

Он разучился держать лицо! Разучился скрывать свои слабые места и страхи, а сейчас он боялся за жизнь Айлин, как никогда не боялся за свою!

– Что такое, Шип? – ласково спросила Беатрис, поймав его взгляд своим. – О, только не говори, что тоже подпал под ее чары. Только не ты, верно? Твое ремесло – смерть, сколько ты убил таких, как она? Глупых ненужных девочек… Не разочаруй меня, мастер Шип. Очень тебя прошу.

– Ваше величество, я исполню любую вашу волю, – проговорил Лучано непослушными губами. – Сегодня же начну… Прямо сейчас…

И промахнулся. Глупо, бессмысленно и безнадежно. Словно прятал в рукав отравленную иглу и вместо манжета воткнул ее в собственное запястье. В глазах Беатрис мелькнуло понимание, и Лучано осознал, что она тоже догадалась.

– Иди, мастер Шип, – сказала королева почти нежно, глядя на него неестественно яркими и блестящими глазами. – Ты прав, не стоит требовать слишком многого, а ты и так славно послужил мне. Я должна достойно тебя вознаградить, а этот заказ… его найдется, кому исполнить. Иди, ты свободен, обещаю!

«Я могу убить ее прямо сейчас, – холодно и отстраненно подумал Лучано. – Одна беда, ничего медленно действующего у меня при себе нет. Как-то не рассчитывал, что понадобится на аудиенции у такой особы… А если я выйду отсюда, оставив позади труп королевы, то даже из дворца не выберусь. И до плахи, пожалуй, не доживу, Аластор меня сам убьет. Но, возможно, я успею рассказать ему, почему это сделал? Одна беда, вряд ли Риккарди с пониманием отнесется к тому, что его дочь убил королевский фаворит. Наверняка он отзовет кредиты, и тогда бедный Дорвенант, бедный Аластор… Нет, сейчас убивать Беатрис нельзя. Но она же меня приговорила! А вот это уже мои сложности, если я такой идиотто. Хотя бы сейчас держи лицо! Вдруг у нее поменяется настроение? Вдруг ее просто что-то отвлечет? В конце концов, ей же нужно послать за проклятым ожерельем, а потом остаться с ним наедине! Чуть-чуть времени у меня есть. Если повезет, успею добраться до Альса живым. Если не очень… что ж, расскажу все синьорине призраком…»

– Благодарю, ваше величество.

Проклятое самообладание, предавшее его пару минут назад, вернулось так же внезапно, как исчезло. Всего-то и надо было – понять, что обречен. А обреченному чего бояться?

Лучано даже улыбнулся, кланяясь и прикладывая руку к груди. Потом распрямился и вышел, пятясь, как положено по этикету. Прикрыл за собой дверь и невозмутимо сказал Ольстону:

– Ее величество желает, чтобы ее не беспокоили. Она чувствует себя лучше, но еще слишком слаба.

– Бедняжка, – всхлипнула фрейлина, промокнув платочком совершенно сухие глаза. – Какое несчастье! Мы все так переживаем за ее величество.

– О да, я тоже! – согласился Лучано.

Чинно вышел за дверь, едва ли не отсчитывая драгоценные мгновения, и сразу сорвался на бег, не обращая внимания на удивление придворных.