Глава 20

Пир был в самом разгаре. Кмети, раззадоренные прошедшими ристаниями, уставшие в поединках, да и просто от ожидания, скоро хмелели, а потому в чертоге с каждой опрокинутой чаркой медовухи или кружкой хмельного кваса становилось все более шумно. Отроки сбивались с ног, поднося все новые кушанья с поварни. То и дело с грохотом и звоном падали на пол миски и братины, случайно задетые локтями да плечами разошедшихся дружинников. Парни гоготали, не обращая на это внимания. В самых дальних от княжеского стола углах вспыхивали короткие ссоры – того и гляди кто подерется. Только старшины следили за всем зорко: безмерно разудалого буйства не допустят.

Тихо тренькал на гуслях давно охрипший от песен сказитель. Отзвучали слова повести об Индре, о его славных Небесных битвах плечом к плечу с Перуном. Их каждый кметь здесь знал хорошо: с детства о боге-защитнике рассказывали им бабушки или матери. Но послушать лишний раз никто не отказался. Теперь сказитель, напоенный и накормленный в благодарность, просто грелся у огня, время от времени утирая со лба испарину: в чертоге повисала духота.

Наверное, лишь Драгомиру казалось, что здесь холодно. Он даже не стал снимать кожуха – так и сидел с ним на плечах и недобро поглядывал на каждого, кто входил внутрь с улицы, пуская по полу студеные вихри. Вокруг были разожжены очаги и факелы. Воздух, нагреваемый дыханием нескольких сотен молодцев, рассевшихся за столами, становился все более плотным и тяжелым. Но нездоровый озноб то и дело пробегал по хребту.

Первый раз за все время Драгомир чувствовал себя не на своем месте. Хотелось уйти, оставить всех веселиться на празднике, пировать и галдеть, но он убеждал себя: это просто временная хандра после всего, что случилось за день. Хотя подобные настроения никогда до сего момента его не беспокоили.

Но уж больно скверно все сложилось с казнью посадника – едва удалось успокоить горожан, которые после жуткого морока готовы были бежать по домам. Вот уж хорош бы вышел праздник! И до сих пор не давала покоя мысль о том, какой след оставило это в их памяти. Сплетни, обрастая домыслами, способны натворить бед. К тому же этот поединок…

Драгомир неспешно окинул взглядом заставленный столами чертог, разыскивая Хальвдана, хоть и знал, что того среди кметей нет. Вот его место: самое ближнее по левую сторону. Пустует до сих пор, хоть все остальные были уже здесь. Даже Геста пришла, пусть и морщилась, выказывая обиду. А вот верег, который обидчивостью сроду не страдал, где-то запропастился. Плохой знак.

Кто-то неподалеку хорошенько саданул кулаком по столу, брякнули плошки, и парни разразились хохотом; отрок, подносящий Драгомиру ендову с медом, едва не выронил ее, вздрогнув. Тот подставил руку, придерживая посудину. Мальчишка пробормотал благодарность, склоняя голову так, что стало видно русую макушку, уместил ендову среди мисок и братин на столе да скрылся среди расторопно снующих кругом собратьев.

Пролетел по залу очередной порыв холодного воздуха снаружи – подоспели к столу гридни после стражи. Похохатывая, они растолкали товарищей, умещаясь за столами. Драгомир, поглядывая на них, склонился к Бажану, который молча и сурово терзал зубами солидный кусок жаренной на огне свинины.

– Хальвдана не видал?

Воевода хмыкнул в усы.

– Так у Лерха, небось. Лицо-то ты ему хорошо разукрасил, – он зыркнул осуждающе, но тут же снова опустил глаза в свою миску. – Сейчас объявится. Пару чарок точно мимо не пропустит.

И то верно, какое-никакое снадобье Хальвдану не помешает. Драгомир снова откинулся на спинку кресла и повернулся к Гесте. Та перестала теребить бусы, украшающие льдисто-голубого цвета платье, улыбнулась ему – совсем как в первые дни, будто не было между ними последнего разговора – и дотронулась кончиками пальцев до его ладони. Он натянуто улыбнулся в ответ и отодвинул руку. Покуда Драгомир не нашел решения, как поступить с женой, приходилось вести себя так, словно их по-прежнему что-то связывает. Да и, к слову сказать, проводить с ней ночи было занятием отнюдь не постылым. Мысль, чтобы снова позвать Гесту к себе, до сих пор часто посещала его, да вот раз уж решил рвать – лучше не оставлять даже самой тонкой нити.

Издалека прокатился нарастающий рокот, как если бы кмети приветствовали того, кто должен был прийти давно, но кого уже не ожидали увидеть. Только что вошедший Хальвдан задержался у стола, где сидели его ватажники, и громко перекинулся с ними парой слов на верегском. Осерчал. Иначе не стал бы так открыто разговаривать на своем языке, когда давно уже прозвучал приказ во избежание ссор среди кметей говорить по-немерски. Но подвыпившие дружинники не обратили на это никакого внимания. Только поднимали любопытные взгляды на проходящего мимо верега и рассматривали пристальнее обычного: даже те, кто их с Драгомиром поединок не видел, уже знали о его исходе. Это все равно что шило в мешке таить.

Да Хальвдан сильно-то не скрывался, не склонял головы, пряча багровую отметину на скуле. Он уселся наконец на свое место и тут же вперился в Драгомира:

– Здрав будь, кнез. Сладок ли мед в твоей чаше?

Бажан напротив него насмешливо фыркнул, сверкнув зубами.

– Мед нынче хорош, – спокойно согласился Драгомир. – А снадобья Лерха все так же вонючи?

– Хуже обычного, – верег потрогал висок и щеку. – Но куда же мне деваться? С такой рожей меня девицы не узнают и пускать к себе перестанут.

Сотник Вагни прыснул, опуская голову:

– Дык ты, Хальвдан ярл, не рожей перед ними свети.

Геста рядом громко вздохнула и отвернулась, не желая слушать мужицкое похабство. А Хальвдан зычно расхохотался и одобрительно похлопал ватажника по спине. И, наверное, только Драгомир услышал в его голосе натужное веселье. Шутки шутками, а так просто он случившееся не спустит – не зря начал с ненужного приветствия.

Отсмеявшись, Хальвдан снова повернулся к Драгомиру, наклонился ближе.

– Девицы-то переживут, – проговорил он приглушенно. – А вот как мне дальше быть, если друг чуть меня не убил?

– Не мели чепухи. Синяка испугался? – Драгомир приложился к кубку, но тот оказался пустым. – Это поединок, а не хоровод.

Верег прищурился.

– Если бы я не остановил тебя, то лежать бы мне сейчас с пробитым черепом. Хоть сколько ты отпирайся. Я видел…

– Что? – огрызнулся Драгомир. – После того, что Наяс тебе наплел, ты каждый раз будешь высматривать во мне безумие? Я перегнул палку – не более.

Бажан и старшины обеспокоенно начали поглядывать в их сторону. Хальвдан взял наполненную чарку и, подняв ее, примирительно им улыбнулся. Лицами мужики ничуть не просветлели, но хотя бы отвернулись. Только уши их едва не шевелились – так напряженно они прислушивались к разговору. Драгомир и хотел бы прекратить бесполезное препирательство, но верег, похоже, отступаться не собирался.

– Что-то я не припомню, чтобы ты перегибал палку раньше, – произнес он еще тише. – Я могу отличить человека, который хочет меня убить, от другого. Таких я встречал не раз в сражениях. Не думай, что я легко поверил Наясу. Но теперь…

– Хватит. Ты бы лучше десять раз подумал, прежде чем ехать куда-то с Наясом и вдыхать те травки, что он кинул в костер. Знаешь ведь, что старик давно зуб на меня точит. А значит, и на вас всех.

– Не надо было тебе его дочь в постель тащить, – паскудно усмехнулся верег.

Геста, которая, оказывается, все это время внимательно прислушивалась, возмущенно глянула на Драгомира. Он не подал вида, что заметил ее негодование – она не в праве его за это винить. К тому же тот случай был очень уж давно. Сколько лет прошло, да и, думается, не сама тогда Наясова дочка к нему пришла. Без отцовской воли не обошлось. И все же не повод это столько лет таить обиду. Хоть теперь к ней, верно, можно было присовокупить несправедливое обвинение в убийстве кметей.

– Не вали все в одну кучу, – громким шепотом процедил Драгомир. – Речь не о том…

Лицо Хальвдана снова стало серьезным.

– Считаешь, я выдумываю все это от нечего делать? Не случись сегодня того поединка, я бы и не вспомнил. А уж пустой мнительностью я никогда не страдал – сам знаешь. Теперь глаз с тебя не спущу, хоть сколько кривись.

Драгомир досадливо махнул на него рукой. Было бы неправдой сказать, что слова Хальвдана не поднимали в душе беспокойства, но признаваться в этом он не собирался. Достанет с верега сомнений и подозрений – как бы до чего похуже не довело. Зачем Драгомиру воевода, который ему не доверяет? К тому же он хотел сначала сам разобраться в том, что случилось во время поединка. И было ли это хоть как-то связано с казнью Аксена – ведь беда не приходит одна. В тот миг, когда по двору растекся черный туман, Драгомиру хотелось бежать прочь вперед всех – настолько дикий страх скрутил нутро. Но в то же время он видел перед собой через мрак спасительную нить, до которой не мог дотянуться, даже слышал женский голос: «Все будет хорошо, владыка». Он перекрывал другой, незнакомый и навязчивый, обещающий совсем другое. Померещилось даже, что в дыму промелькнул красный плащ, взметнул легкие вихри и пропал.

Когда все рассеялось, увиденное в мороке показалось несусветным вздором, навеянным паникой, криками и неразберихой. Драгомир весь день корил себя за короткий миг слабости. И даже решил, как исправит случившееся – нужен поединок. Не между кметями, которые и без того не упустят случая схватиться друг с другом хоть сто раз на дню. Нужен тот, что останется в умах и разговорах людей надолго. И покажет, что войско, защищающее их, сильно так же, как те, кто им руководит. Потому-то он и вызвал Хальвдана: сложно найти более достойного противника. А после вспомнить поединка не мог, как ни старался. В памяти осталось самое его начало, а потом холод снега на ладони, обломок меча в другой руке и слова верега:

– Ты рехнулся?!

«Может, и рехнулся», – хотелось тогда ответить. Спокойно признать это.

Но горячка схватки давно сошла, и Драгомир отказывался соглашаться, что в словах Наяса могла оказаться хоть доля правды. Он еще раз обязательно подумает над этим, но не сейчас – когда через два-три дня предстоит идти в поход. Пусть теперь в голову сама собой лезла мысль, что причиной короткого помутнения мог быть тот самый дым, которым обратилось тело Аксена. Не иначе, вельдский жрец захотел нагадить Драгомиру еще больше, чем уже успел, очернить, выставить перед своим же народом кровожадным безумцем. Раз уж убить не сумел. А может, и его сынок приложил к этому руку – не зря полез вперед всех добивать посадника.

Драгомир озадаченно постучал пальцами по столу и снова окликнул Хальвдана, который за время его молчания уже успел отвлечься, хоть и не переставал следить за ним краем глаза.

– Эй, Хальвдан. Ты Младу не видел?

Верег поморщился, подливая себе в чарку еще меда.

– Я ей не нянька. С чего бы мне знать, где она шатается? Может, спит уже. Думается мне, она не жалует пиры, – он обвел рукой чертог.

И то верно, Млада не была похожа на ту, кто любит, когда вокруг нее много народа. В дружине она всегда держалась особняком, подпускала к себе только Медведя, которому, как говорили, время от времени все же доставалось, если тот слишком ей докучал. Неудивительно, если она просто ушла спать. Но мало ли…

– Виген, – позвал Драгомир начальника стражи. Тот с готовностью вскинул голову. – Скажи страже, чтобы следили за воротами лучше. Никто не должен сегодня выходить из детинца без твоего ведома.

Он поговорит с Младой и тем мальчишкой-вельдом с утра. А сейчас не мешало бы хоть немного отвлечься ото всех забот прошедшего дня, если только Хальвдану снова не захочется полезть на рожон. Но верег, кажется, и сам оставил надежду довести начатый разговор до конца. Он уже вовсю налегал на принесенного только что осетра, запеченного на углях, приправляя его изрядной долей медовухи.

* * *

Полночь миновала давно. Столы пустели, обессилевшие от съеденного и выпитого кмети вяло расползались по избам. Но будут и те, кто досидит до утра за тихими разговорами и последней чаркой, на дне которой будет плескаться капля меда. Знать, парни, проспавшись, и не вспомнят, о чем судачили всю ночь, но сейчас все сказанное наверняка казалось им очень важным. Ну и пусть. Скоро им будет не до пиров и праздников. Всем придется тяжко.

Драгомир, сонно моргая, размял затекшие от долгого сидения плечи и медленно встал. Выпил он не сказать чтобы много – скорее о себе давала знать усталость, – но каждое движение давалось ему с невероятным трудом. И еще более сложным испытанием казался грядущий подъем по лестнице до своих покоев. Уже в спину догнали его тихие невнятные голоса воевод, которые за вечер успели и повздорить, и помириться, а сейчас так же, как и он, наверное, не могли найти в себе сил просто подняться с места.

В переходах замка и башне было тихо. Стражники, видать, уже разбрелись по темным углам и прикорнули, пользуясь тем, что с них сегодня никто ничего спрашивать не станет. Драгомиру было все равно. Он вошел в свои покои и бросил на лавку рядом с дверью снятый на ходу кожух. Тот соскользнул и упал на пол – ну и пес с ним, доплестись бы до постели. Драгомир потер глаза и едва не вздрогнул, когда, отняв руку от лица, обнаружил, что в светлице его ждет Геста. Подумал даже поначалу, что примерещилось. Но жена и правда была здесь. Она сидела в кресле, почти теряясь в нем, но тут же порывисто встала навстречу.

Драгомир прошел мимо, предупреждающе подняв руку.

– Не начинай.

– Я и слова не скажу, – прошептала Геста. – Позволь только остаться.

Он остановился и повернулся к жене.

– Зачем тебе это? Ведь ничего не изменится.

Та опустила взгляд и осторожно провела ладонью по его поясу, остановилась на застежке и начала расстегивать. Драгомир молча наблюдал за ней, пытаясь понять, что чувствует в этот миг больше: раздражения или жалости. Он знал, что говорят о Гесте – иной раз казалось, что служанки нарочно пытаются донести до него слухи вперед всех. Конунгову дочку в замке не держали за хозяйку даже в лучшие времена, когда только случился свадебный обряд. А уж теперь едва вслед не плевали. И он был тоже виноват в этом.

Геста наконец справилась с поясом и едва удержала от падения слишком тяжелый для нее меч. Драгомир забрал ножны из ее рук и положил на лавку. Взял ладони, узкие и мягкие, в свои. Какие же маленькие, не предназначенные для оружия или работы, да и вся она как будто из нездешнего мира. Похожая, скорее, на ундину. Так и не смогла стать частью Кирията и жизни Драгомира, привыкнуть к ней. Может, поэтому он так и не полюбил Гесту, не провозгласил княгиней: знал, что не даст ей ничего, как и она ему. Они всегда будут чужими – и, верно, нет ничего, что могло бы их связать. Даже детей боги не послали.

Геста смотрела на него янтарными глазами молча, как и обещала, и будто бы боялась пошевелиться. Драгомир подхватил ее на руки и отнес в постель. Еще одна ночь ничего не изменит.

Под утро он пробудился от крика. Геста, которая до того обнимала его, вздрогнула и заметалась, не проснувшись. Она бормотала что-то неразборчиво, задыхаясь, и отбивалась, не позволяя даже взять себя за плечи. Драгомир еле смог поймать ее.

– Проснись! Проснись, Геста!

Молодая женщина всхлипнула последний раз и открыла глаза. Неподвижно она уставилась на Драгомира и, кажется, не сразу поняла, где находится. Ее губы продолжали беззвучно шевелиться, а по щекам текли слезы. Вдруг Геста рванулась, будто чего-то испугалась.

– Прогони, – едва слышно произнесла она.

Драгомир нахмурился и отпустил ее, не понимая, что она хочет сказать. Наверняка начнет нести чушь, еще не оправившись от сновидения. Стоит ли вникать? Полежит немного и придет в себя. Но Геста настойчиво взяла его за руку и повторила отчетливо:

– Прогони ее.

– Кого прогнать? Тебе просто приснился плохой сон. Все закончилось.

Он терпеливо и как можно более ласково погладил Гесту по волосам и улыбнулся, хоть после бессонной ночи голова уже начинала немилосердно болеть. Еще чуть-чуть, и снова заснуть не удастся, а ведь за последние перед походом дни нужно сделать еще очень много важного. Как же не ко времени все эти женские кошмары.

– Младу, – расширив от ужаса глаза, проговорила Геста, крепче сжимая пальцы.

Драгомир вздохнул: опять старая присказка. А ведь обещала молчать и уж точно знала, что разговоры о том, чтобы выгнать Младу, ему не понравятся. Лучше было ничего на это не отвечать: снова начнется спор, который вытянет силы из обоих, а толку – чуть. Подавив вспыхнувший было гнев, Драгомир откинулся на подушку и бессильно вперился в потолок, борясь с желанием прогнать жену немедленно.

– Она убьет меня и тебя, – не унималась та. – Убьет, пойми же ты!

– Прекрати! – Драгомир резко сел.

– Убьет… – повторила Геста, прижала ладони к лицу и вдруг заплакала.

Не навзрыд, так, чтобы продрало до самого сердца, а тихо, как плачут только над большой потерей. Впрочем, женским слезам верить нужно всегда с изрядной осторожностью – даже самые на вид искренние могут оказаться всего лишь уловкой. А Геста владела этим оружием так, как иной воин не владеет мечом.

Драгомир встал, раздраженно натянул исподнее и откинул одеяло с Гесты.

– Уходи.

Молодая женщина перестала плакать и попыталась подтянуть покрывало к себе, но не смогла.

– Ты не понимаешь! Я вижу этот сон постоянно. Он вещий… вещий, – глухо бормотала она, умоляюще глядя на него.

– Что ты еще выдумаешь, чтобы убедить меня прогнать Младу? – Драгомир взял рубаху, в которой Геста пришла к нему, и швырнул ее на постель. – Уходи. Не лезь в дела, которые тебе не подвластны!

– Я не выдумываю!

Драгомир замахнулся раскрытой ладонью. Геста сжалась в комок, тихо пискнув, точно ребенок. Не дожидаясь следующего замаха, она быстро накинула рубаху и выбежала из светлицы.

Дверь хлопнула так, что, верно, разбудила полдома.

Драгомир тяжело опустился на постель. Он не ударил бы жену, но в первый раз ему хотелось сделать это настолько сильно, что он сдержался с неимоверным трудом. Вряд ли Геста виновата в том, что Млада не пришлась ей к душе, и на ее месте любая другая поступала бы так же, если не удумала бы чего похуже. Но каждый раз, когда Геста упоминала имя Млады, он приходил в такое бешенство, что голова нагревалась, как котел на огне, и в ней умирали все разумные мысли. Появление воительницы в дружине казалось Драгомиру важным, если не сказать знаменательным событием, только вот в чем его особое значение, он пока не понимал. Но в тот самый миг, когда увидел Младу в первый раз, ему показалось, что они уже встречались раньше. И более того – были хорошо знакомы. Когда-то давно, словно в другой жизни. Возможно, это были отголоски однажды забытого сна, но Драгомир почувствовал в девушке такую силу, от которой, несмотря на загадки, сопровождающие ее, отказаться не мог. Помыслилось даже, он знал, о чем Млада думает, ощущал ее уверенность и решимость.

К тому же, Млада столько раз помогала общему делу дружины, что выгнать ее было бы вовсе несправедливо. Что бы ни говорил когда-то Хальвдан, что бы ни пыталась втолковать Геста. И Драгомир надеялся, что к случаю с телом Аксена воительница не имела никакого отношения, пусть Виген и не преминул указать ему на то, что останавливать вельдчонка она нарочно не стала. Хоть и могла.

Драгомир так больше и не сомкнул глаз, пока небо не начало светлеть. Совсем погас очаг – только угли еще переливались красными волнами. Стало прохладно. Вот едва-едва прорисовалось окно на темной стене, сумрак покоев поредел, стал прозрачным. Самая длинная ночь отступала неохотно, по крохе уступая рассвету. Однако в замке было по-прежнему тихо: после пира все проснутся нескоро. И даже тогда не решатся беспокоить князя, пока он не выйдет сам. Лишь головная боль, которая только усилилась после ссоры с Гестой, не даст разлеживаться в постели.

Лучше уж чем-то заняться.

Драгомир встал, перебарывая вялость и ничуть не отпустившую его усталость, оделся. Лешко, который, оказывается, спал в своей каморке, услышал его и выглянул в светлицу, шало осматриваясь со сна.

– Принести чего, княже? – непонятно почему шепотом проговорил мальчишка.

– Только воды.

Отрок кивнул и, по пути поправляя одежду, помчался в поварню. Драгомир остановил его в дверях.

– И еще позови ко мне Младу и Рогла.

– А если?..

– Если спят, разбуди!

Паренек исчез за дверью. Показалось, его не было очень долго, будто в доме трудно разыскать кувшин воды. Но наконец Лешко вернулся с подносом, доложил, что все поручения исполнил и так же прытко – небось, он-то всю ночь спал как убитый – побежал во двор тренироваться с другими отроками. Вряд ли мастера позволят тем разлеживаться в постелях даже по случаю вчерашнего пира. Лешко вовсю готовился к походу и, хоть товарищи называли его домашним слугой, положением своим гордился и лелеял мечту стать однажды великим воином. За преданность и особое рвение Драгомир даже решил посвятить его в кмети раньше обычного – пусть ему едва минуло четырнадцать. Посвящение должно было состояться через день. И что бы кто ни говорил, впереди у Лешко будет хорошая возможность показать себя; Драгомир почти не сомневался, что тот сделает все возможное, дабы не ударить в грязь лицом.

В ожидании Драгомир переложил на столе письма, хоть они и так всегда находились в порядке, еще раз прочел последние отчеты от Садко. Староста утверждал, что войско Зорена никуда не двигалось, их лагерь все так же продолжал стоять на том же лугу. Стычек тривичей или кметей с вельдами, по счастью, не случалось. Даже разведчиков супостаты никуда не отправляли, будто это не военное становище, а обычный привал торгового каравана. Все наводило на мысли, что они ждут гостей, но сами никуда выходить не собираются. Похоже, вельдчонок все же не лгал.

Позабыв о тревогах прошедшего дня, Драгомир уже собрался вызвать к себе писаря, чтобы составить последние перед походом поручения для тысяцких и старост. Но не успел он о том подумать, как вошел гридень и доложил, что воительница пришла. Млада, как обычно, твердо и громко поздоровалась с Драгомиром, на ходу расстегнула плотный тулуп и остановилась на почтительном расстоянии от стола. Чуть позади встал помятый и растерянный Рогл, но, не сумев побороть любопытства, тут же исподволь начал оглядывать светлицу. Драгомир с интересом изучал вельдчонка: до сего дня не приходилось видеть его вблизи. Обычно мальчишку допрашивали воеводы, а то и сотники.

Рогл наконец перестал вертеться и перевел взгляд на него. Внутри словно вздрогнул шипастый комок, прокатился по внутренностям и замер под ребрами. От лица вмиг отхлынула краска, ударила в виски кровь. Драгомир пропустил несколько вдохов и выдохов, прежде чем заставил себя очнуться от странного наваждения. Что-то похожее он уже ощущал вчера, когда бестолково озирался в мутном тумане, не понимая, куда идти и что делать. Только забыл. Как быстро разум выкидывает из памяти то, от чего хочет оградиться. Неужели он все же не ошибся насчет Рогла?

Молчание, похоже, затягивалось. Млада обеспокоенно шагнула ближе.

– Все хорошо, княже?

Драгомир несколько раз моргнул и скупо улыбнулся:

– Да, все хорошо, – он сглотнул. Горло словно присыпало песком. – Я хочу, чтобы вы оба пояснили мне, что такое вчера случилось. Какое право имел Рогл вмешиваться в дела, которые касаются только начальника стражи и его людей? Сиречь, я хочу знать, кто позволил Роглу добить Аксена и почему?

– Я позволила, – ничуть не раздумывая, ответила Млада. – Иначе…

– Что иначе? – подогнал ее Драгомир.

– Ты видел, княже, что случилось с горожанами. Они испугались. Даже кат, трусливое отрепье, не пожелал закончить дело. А Рогл не побоялся. И я считаю, что он поступил правильно.

Ни разу ее голос не дрогнул, ни разу не проскользнуло в нем сомнения. Млада замолчала и выжидательно посмотрела на Драгомира. В ее ответе он не сомневался и загодя мог предугадать его. А вот что скажет мальчишка, интересовало гораздо больше. Рогл все это время стоял потупившись и лишь иногда поглядывал на Младу, будто вовсе не был уверен в ее защите. Похоже, не так уж они дружат, как о том говорят остальные. Но с каждым словом он выпрямлял спину и заметно расслаблялся.

– А ты что скажешь? – обратился Драгомир к вельдчонку. – Зачем полез?

Тот вмиг оробел и вытаращил глаза.

– Я… Мне стало его жалко. Посадника.

Млада беззвучно вздохнула, но и головы не повернула в сторону вельдчонка. Хоть его ответ заметно разочаровал ее. Драгомир нахмурился и подался вперед.

– Пожалел? Предателя? Ты, верно, шутишь. Он заслужил сдохнуть под забором. Но ему оказали честь согласно его положению.

Рогл совсем сник.

– Но он не виноват. Это отец… Он ведь надоумил. Как говорят…

– Говорят? – зацепился Драгомир за его слова. – Или ты уверен, что во всем виноват твой отец? Что ты еще знаешь?

– Ничего, – спешно выпалил вельд и беспомощно посмотрел на Младу. Но она стояла неподвижно, ничего не отражалось на ее лице, будто все происходящее вовсе ее не касалось.

– Ты же знаешь, что случилось потом? Когда Аксен умер?

– Да.

– И скажешь, что не приложил к этому руку? Не за этим побежал добивать его? Чтобы навести морок на людей и напугать их еще больше?

Драгомир медленно встал, собираясь подойти ближе. Млада покосилась на вельдчонка и сжала зубы. По всему, сидела в ней какая-то обида на Рогла, о которой никто из них говорить не хотел. Но сейчас в ее голове снова вспыхнули некие подозрения, а потому воительница так же въедливо вперилась в мальчишку, ожидая его ответа.

– Я ничего такого не хотел, – на удивление твердо проговорил Рогл. – Я знаю, что мой отец способен на колдовство, но никогда не хотел поступать так же, как он!

– Почему я должен поверить тебе, если все, что произошло, говорит об обратном?

– Потому что я пришел сюда сам. По своему желанию, – повысил мальчишка голос. – Потому что не сбежал, когда меня выпустили из темницы! И потому что смогу убить отца, если это понадобится.

Рогл шагнул вперед. Млада вскинула руку, чтобы остановить его: вельдчонок явно перешел границы дозволенного даже не для отрока – для пленника, которого лишь милостью воевод перестали держать в заточении. Но мальчишка даже не взглянул на нее: отчаяние и решимость плескались в его глазах.

– Я не причастен к деяниям своего отца! И будь моя воля, я не хотел бы быть вельдом! Но в том, кем я родился, нет моей вины!

Рогл сделал еще шаг – и последние его слова потонули в низком шуме, прозвучали будто бы издалека. Грудь точно сковало льдом. Драгомир попытался вдохнуть, но не смог.

– Не подходи! – с трудом выдавил он, выпрямляясь. Вельдчонок замер, растеряв весь недавний пыл.

Тело слушалось плохо; Драгомир оперся рукой о стол, пытаясь совладать с внезапно накатившей слабостью. Он не мог вдохнуть ни капли воздуха. Одежда стала тесной и колючей. Тяжелой, как стальные латы. Пол наклонился, столешница медленно, но неотвратимо выскользнула из-под ладони. Нутро заполняло что-то горячее, плотное и жгучее, словно дым пожара. Или тот, вчерашний дым, который навевал не менее страшные ощущения. Перед глазами встала мутная пелена, и лишь едва можно было разглядеть, что происходит вокруг.

Рогл, очнувшись, бросился к Драгомиру, пытаясь удержать его от падения, Млада подбежала с другой стороны. Только мальчишка приблизился, внутренности Драгомира в один миг будто связались в тугой узел – он даже не смог ничего сказать – и все опрокинулось в пустоту.

– Рогл, скорее позови Лерха! – словно из глубокого колодца, донеслись слова Млады. Ее прохладные пальцы легли Драгомиру на висок, и стало чуть легче. – Все будет хорошо, владыка… Все будет хорошо.

Вельдчонок стремглав выбежал из покоев. И уже от этого все вокруг просветлело, точно вынесло сквозняком прочь душный смрад. Млада расстегнула ворот рубахи Драгомира, освобождая горло, смочила водой из кувшина лежащее неподалеку полотенце и протерла ему лицо. Бережно убрала волосы, упавшие на лоб. От каждого ее прикосновения жуткие ощущения отступали, глухая боль, разрывающая изнутри, ослабевала. Ладонь Млады была теплой, но там, где она проводила ей, оставался прохладный след и чуть кололо кожу. Словно от снадобья, которым в детстве отцовский лекарь мазал пчелиные укусы.

Драгомир несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, наслаждаясь тем, что снова может это делать. Он обнаружил, что лежит на полу и Млада склоняется над ним с тревогой на лице. Голова покоилась на ее коленях. Время от времени девушка пыталась поднять Драгомира, но он был слишком тяжел – а уж бесчувственный человек всегда кажется в два раза тяжелее. Млада что-то говорила – скорее бормотала, успокаивая его или себя саму, – но замолчала, когда поняла, что он очнулся. Она сейчас была так близко, как никогда раньше, ее зеленые глаза поблескивали под тенью ресниц. Странно, но раньше она казалась старше. А теперь Драгомир видел, что она, верно, даже моложе Гесты. Он взял руку воительницы в свою и сжал с благодарностью, все еще не находя сил произнести хоть слово. А Млада продолжала медленно и бережно гладить его другой рукой по щеке, как мать – заболевшего ребенка. Драгомир попробовал приподняться, тело отозвалось жуткой слабостью. Он разлепил враз пересохшие губы и прохрипел чужим голосом:

– Ты все еще будешь вставать на сторону вельда? Защищать его?

Млада поразмыслила и глянула на дверь, за которой скрылся Рогл.

– Я не знаю, что мне делать, княже… Но мне кажется, он не мыслит зла.

– Не мыслит? Ты знала, что он способен на это, – Драгомир попытался хотя бы сесть, но смог только приподняться на локте. Ребра ломило так, будто они перемолоты в труху. – Знала, признайся. Как я могу дальше тебе верить, если не понимаю, что творится у тебя в голове?

Млада помогла ему медленно сесть в кресло, подала воды.

– А ты признай, княже, что чувствовал сейчас то, что происходило с нами.

Драгомир недоверчиво хмыкнул, хоть прекрасно понимал, о чем она. Да, проклятье! С самого первого дня. Только предпочитал не думать об этом, не обращать внимания, списывая на легкое телесное влечение к красивой девушке. А оказалось, что и Млада ощущала то же, что и он, как будто они на короткие мгновения оказались в одном теле.

– Что ты хочешь этим сказать? – осторожно проговорил Драгомир, все еще сомневаясь в ее намерениях.

– Я хочу сказать о видении, когда зажила от ожога моя ладонь. И о том, что случилось вчера… Я как будто видела тебя даже сквозь мрак, – Млада потерла лоб, мучительно подбирая слова. – Я знаю, когда ты злишься, и знаю, когда ты добр. Чувствую, когда тебе плохо. Как сейчас. Я знаю, что ты пытаешься доверять мне, хоть не всегда я того заслуживаю. И сам не понимаешь, почему…

Она вздохнула, исчерпав красноречие. Драгомир смотрел на нее, чуть склонив голову набок.

– Скажем, так оно. Но при чем тут вельд?

– Он тоже как-то связан с тобой, а значит, и со мной. Но все, что происходит, пугает его, как и нас. Я навидалась достаточно людей, чтобы понимать это. Мне кажется, ответ за все перед нами должен держать Зорен. Без его колдовства тут не обошлось.

Значит, все-таки колдовство…

– Не знаю, Зорен виноват в этом или кто-то еще… Но ты должна сделать так, чтобы мальчишка больше не приближался ко мне, – Драгомир поставил пустую кружку на стол и попытался размять плечи. По телу прокатилась дрожь, словно князь требовал от него слишком многого. – Если это будет повторяться каждый раз, я долго не протяну. Да и не верю я ему, правду сказать.

– Не убивай его, княже. Пока не убивай… – Млада взглянула исподлобья. В ее голосе не было просьбы – только совет.

– Не убью. Он нам еще нужен. Но до похода ему придется посидеть в темнице. И поедет он с нами не как отрок, а как пленник. Под твоим надзором. И никакого оружия.

Млада покивала, слушая Драгомира.

– Еще одно я не могу понять… – проговорила она задумчиво. – Почему я? Если Зорен хотел насолить тебе, княже, с помощью сына, то почему я чувствую то же? Ведь он меня даже никогда не видел. И не знает обо мне.

Пожалуй, этими вопросами и правда стоило задаться, но Драгомир не успел. Громко дыша после подъема по лестнице, в светлицу ввалился Лерх. За ним вошел Хальвдан, а самым последним – Рогл. Млада спешно подошла к вельдчонку и начала выталкивать его за дверь, что-то тихо втолковывая.

Лерх, не обращая ни на кого внимания, разместил свой сундучок на столе и хрустнул пальцами перед тем, как начать осматривать Драгомира.

– Что здесь случилось? – не принимая участия в возникшей суете, громко провозгласил Хальвдан.

– Выйди, – бросил ему Драгомир. Верег только бровью дернул, но и шага с места не сделал. – Выйди, я сказал!

Драгомир резко встал – и как только силы нашел, – Лерх, который только-только склонился над ним, отпрянул, задел рукой сундук, и тот с оглушительным звоном грохнулся на пол. Млада наконец выпроводила вельдчонка и обернулась. Хальвдан нехорошо ухмыльнулся – значит, станет упрямиться. Воительница подошла к нему и, осторожно взяв под локоть, отвела в дальний угол. Там они о чем-то говорили, верег время от времени посматривал на Драгомира и хмурился. Вдруг Млада коснулась кончиками пальцев его разбитой скулы, Хальвдан отстранился, поймав ее руку. Во взгляде промелькнуло удивление и еще что-то, чего Драгомир разобрать не смог.

Под тихие причитания Лерха, который собирал по полу осколки и уцелевшие склянки, верег ушел, не задав больше ни одного вопроса.

* * *

Солнце лучами топило лед морозного неба. Воздух почти звенел от окрепшего к утру мороза, а скрип шагов по снегу громко разносился по голому, замершему, точно во сне, саду. Но скоро его не стало слышно за нарастающим, как волна, гомоном голосов. На Посвящение отроков в дружинники собрались все кмети и старшины. И пусть тесно на капище широкоплечим мужам среди могучих идолов, а никто священного действа пропустить не мог. Посторонним же – наоборот, появляться здесь запрещалось. Иные и хотели бы – да страх немедленной казни за нарушение таинства отпугивал даже самых любопытных.

Драгомир прошел в резные ворота капища по длинному тканому ковру, разостланному к его креслу, и сел в него с положенной в таком случае степенностью. С его появлением гул стих, и теперь можно было даже расслышать отдаленный шум города, окутанного суетой житейской беспечности.

Отроки, ждущие последнего круга Посвящения, стояли вокруг жертвенного камня, и на нем горкой лежали снятые пояса, которые им предстояло сегодня сменить на воинские. Драгомир обвел парней взглядом, никого не выделяя. Но невольно задержался на Младе, смиренно стоящей среди них. Воительница, несмотря на то, что давным-давно окропила свой меч кровью и прошла через такие испытания, которые мальчишкам не снились даже в самых дерзких и героических снах, настояла на том, что честь по чести хочет перед походом пройти Посвящение вместе с другими отроками. Чтобы ни у кого больше не возникло мысли сказать, что она не имеет права называться кметем и сражаться бок о бок с другими воинами. Волосы ее были распущены, а рубаха так же не подпоясана. Девушка стояла босиком на притоптанном снегу и даже не переступала с ноги на ногу, как тайком делали некоторые отроки. Млада просто смотрела перед собой, глубоко о чем-то задумавшись, и ждала не в пример терпеливее остальных.

Сбоку к Драгомиру подошел мастер Деян – единственный из мужей, не принадлежащих дружине, которому разрешено было находиться здесь. Ведь кузнец – родич Огня Сварожича. В горне кузнеца бушует его священное пламя, дарующее оружие воину и обнажающее правду. Если мастер управляет огнем, превращает его в пользу для людей – то и он осенен благодатью.

Деян, ничуть не сгибаясь под немалой тяжестью, держал в руках мечи, которыми опояшут сегодня отроков. А уж достойны ли те их – покажет поход.

Горел у подножья Перуна костер, плавился снег, отроки один за другим подходили к Драгомиру, произносили священную клятву – и та разносилась в тишине до самой кромки сада да тонула среди яблонь. А ведь яблоня – дерево тоже непростое. Запомнит данный сегодня обет, пустит с соками по коре – а там через переплетение природных нитей достигнут слова самого Древа Жизни. Вчера справили по отрокам тризну – чтобы покинули они мир в прежнем своем обличье и вернулись в новом, – а сегодня справят рождение.

Буду служить тебе, великий князь кириятский, верой и правдой,

Не сложу меча своего раньше, чем жизнь покинет тело мое.

Рубить врагов буду, пока сила течет в моих руках, пока дыхание наполняет грудь мою.

И будет моя верность тебе неизменною и непоколебимою, как неподвижны стены Кирията…

Драгомир, выслушав каждого отрока, брал из рук Деяна меч и опоясывал им нового воина дружины. И надеялся, что каждому из них доведется вернуться из похода в целости. Боялись ли они опустившейся на их плечи ответственности? Возможно. Но никто ни словом, ни взглядом не выдал страха или трепета. Только разгорались их лица гордостью и торжественностью и будто бы даже взрослели, теряли щенячью пухлость, что заменялась твердостью.

Млада подошла последней. И хоть ее собственный меч был гораздо лучше и дороже, чем тот, который подносился в дар на Посвящении, она приняла его с той же благодарностью, как и отроки. Когда был застегнут пояс у нее на талии, воительница поклонилась – ее лицо на мгновение скрылось за густой пеленой волос – и повернулась было уходить. Но Драгомир остановил ее, положив руку на плечо. Девушка подняла на него вопросительный взгляд.

– Клятву-то держать будешь?

Он прекрасно понимал, что такого воина, как она, никогда не служившего никому, привыкшего к свободе, не свяжут клятвы, если он того не пожелает. Такие сродни наемникам, только платы за свою службу не просят. Но захотят уйти – не удержишь.

Млада только слегка улыбнулась.

– Я буду сражаться за тебя, как то подобает дружиннику, княже. И я убью каждого вельда, который попадется на моем пути. В этом будь уверен.

Большего от нее ждать не приходилось. Но и это сейчас Драгомиру казалось достаточным.

Назавтра всем: и дружине, и городскому ополчению под предводительством Асташа – предстояло пуститься в поход. Исход его не мог предугадать даже самый прозорливый. Он сулил невесть какие трудности и не обещал победы. Однако Драгомир чувствовал поддержку всех мужей, окружавших его – и это наполняло его уверенностью.

Что бы ни случилось, он приложит все усилия, чтобы освободить княжество от вельдов, вымести каждого с этих земель поганой метлой. А уж с их жрецом Зореном поговорит лично.

Кмети, поздравив новоиспеченных соратников с прохождением последнего круга Посвящения, начали расходиться. Драгомир сгреб с жертвенного камня пояса бывших отроков и, постояв немного у костра, бросил их в огонь.

И пусть милость богов нынче не обойдет его стороной.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

СЛЕДУЕТ…