Глава 19

Нынче на городской площади было необычайно людно. Даже несмотря на то, что зима к концу груденя [29] наконец разгулялась и все последние дни небо ожесточенно заваливало Кирият снегом. А потому горожане старались реже выходить из дома, особенно с дальних кругов – там ведь пока до торга доберешься, заметет по плечи. Но сегодня никто не захотел остаться в тепле домашнего очага, пусть снег падал все так же настырно и густо. Ведь повод случился – как такое пропустишь?

Дружина сбиралась в поход – со дня на день покинет детинец, затеряется в дали вереница воинов, а там только жди вестей. Хороших, плохих ли… Народ волновался. А пуще всего, знать, оттого, что перед отъездом, дабы призвать удачу, князь приказал устроить на день Индры  широкие гуляния. Внешний двор детинца расчистили, торговцам и ремесленникам позволили даже поставить у стены свои прилавки: побаловать взрослых и детвору пирогами, сладостями да поделками. Открытым – небывалое дело! – оказались и дружинные ристалища, куда не всяк сторонний люд попадет. А без ведома стражи – и вовсе никто.

Но сегодня – можно. Сегодня с самого рассвета во славу богов шли ристанья, где мог попробовать силу любой, будь ты кметь или бондарь. Побеждали, ведомо, дружинники, но и горожане, набегавшись и навалявшись в снегу, уходили из огороженных кругов раскрасневшимися и довольными. Больше всего мужики уважали кулачные бои: на мечах или другом оружии выходили на поединки не так охотно. Но случались и смельчаки.

Однако то, ради чего пришли в детинец даже те, кто досужие празднества не жаловал, должно было случиться после полудня, когда солнце, справедливое Светлое Око, поднимется на небосклоне выше всего. Тогда казнят посадника Аксена, который томился в темнице, ожидая своей участи, уже больше двух седмиц. Сразу по приезде лишать его жизни не стали. Князь повелел дождаться дня Индры, чтобы перед походом показать, что ждет врагов княжества и его народа: кара постигнет любого, кто замыслил недоброе. Будь воля Млады, она не стала бы зазря кормить предателя и тратить время стражи на его охрану. Но кто она такая, чтобы решать.

За хлопотами, шумом и суетой минуло утро. Теперь уже на большом дворе установили плаху, выставили кругом стражу, чтобы любопытный народ не лез куда не следует и не мешал ставить ограждение. Зеваки подтягивались ближе. Затихали бои на ристалищах: они продолжатся после, а самые последние, где определят победителей – и вовсе затянутся до темноты. Матери спешили увести малышей домой, чтобы ненароком те не увидели вершащейся жестокости. Дети постарше упрямо следовали за взрослыми, несмотря на все увещевания, канюча, что ничего страшного в казни нет.

Млада ходила в толпе неспешно, в ристаниях не участвовала – достало с нее похвальбы. Она и хотела бы вовсе никуда не соваться, но давно уже поняла, что найдется среди кметей тот, кто не мытьем, так катанием заставит ее выйти на улицу. И звали его Медведь. По возвращении тот стал, казалось, еще более заботливым и внимательным, а на насмешки друзей и вовсе наплевал. Раски, поговаривали, сторонился, чем вверг ту в неимоверную печаль. Не иначе чуя нынешнее настроение Млады, Медведь с самого раннего утра заглянул в клеть и напомнил, что сегодня большой праздник – будто с вечера она забыла, – а потом пропал. Знать, увлеченно бился с кем-то на ристалищах.

А Млада заняла себя тем, что следила, дабы не затесался среди горожан какой лихой человек, сродни недавнему арияш. Виген с того памятного дня хотел было пристроить ее в гридни – все честь по чести, – но отстал после того, как она ответила, что по возвращении воевод снова подчиняется им, а приказы начальника стражи может пропускать мимо ушей. Ей так было удобно. Заботилась она не только о безопасности правителя – о своей жизни печься тоже самое время. Такое столпотворение – чем не укрытие Палачу, которого урхас Гильдии уже мог выслать для расправы над ней. Зазеваешься – и получишь кинжал под ребра, да такой тонкий, что и кольчуга не спасет.

– Млада!

Она вздохнула, узнав голос, и повернулась на оклик. Ловко обходя горожан, к ней шел Хальвдан. Взгляд его, прямой и острый, как стрела, говорил о том, что кто-то с утра успел сильно ему досадить. Воевода за локоть тащил за собой Рогла, который не успевал уворачиваться от людей так быстро, как он, спотыкался и цеплялся луком за одежду всех, кто попадался на пути.

Хальвдан остановился напротив и, разжав хватку, откинул со лба намокшие от снега волосы.

– Твой хвост? – он кивнул на вельдчонка. – Не потеряла?

Млада мельком глянула на Рогла и повернулась к воеводе. Только бы не случилось ничего скверного: чего ждать от вельда, она до сих пор не знала наверняка. И потому над ней, как занесенная дубина, постоянно довлело предупреждение Бажана.

– Он что-то натворил, воевода?

– Нет, – хмыкнул Хальвдан. – Но он оторвался от мамкиного подола и почему-то решил, что может весь день донимать меня. Хоть я сразу сказал ему, что выйти на ристалища не позволяю. Кажется, одного слова воеводы должно быть достаточно?

– Я только хотел… – начал было Рогл.

– Да как в твоей голове вообще родилась мысль, что ты можешь о чем-то меня просить? Любому сопливому отроку это понятно. Но, вижу, не тебе, – воевода снова поднял взгляд на Младу. – Ты, небось, научила?

– Почему бы не разрешить ему? Рогл хороший стрелок, – возразила она.

Хальвдан удивленно сдвинул брови, будто не поверил в то, что услышал.

– Вы, гляжу, хорошо спелись. Даже не знаю, радоваться этому или тревожиться. Твоя просьба, конечно, более весома… Ты как-никак кнезова спасительница, – воевода ехидно улыбнулся. – Но… нет, – и неспешно пошел прочь.

Рогл тоскливо посмотрел Хальвдану вслед и досадливо запихнул лук в висящее у бедра налучье. И как только у него духу хватило подойти к воеводе? Вельдчонку следовало бы обходить его десятой стороной и не высовываться, авось примелькался бы со временем. По сию пору Рогла держали в детинце за потомка врага, хоть говорили об этом уже не так часто и открыто. Да и в том, кем он отправится в поход – пленником или отроком, – старшины еще не нашли единства. В таком деле нужно терпение.

– Ну почему я не могу участвовать?! – после короткого молчания выдохнул вельдчонок. – Вон, лезут на ристалища все кому не лень! А я что?

– А ты тут никто, – пожала плечом Млада. – Тебя и нет будто бы. Считай, ты до сих пор сидишь в темнице. И тебя не казнили только потому, что ты еще нужен воеводам.

– А что будет, когда перестану быть нужен? – Рогл подозрительно глянул на нее исподлобья.

– Этого я не знаю и гадать не возьмусь… Как ты вообще додумался подойти к Хальвдану? А? Кого попроще не мог выбрать?

– Мне казалось, он добрый, – вельд разочарованно шмыгнул носом. – Добрее Бажана или остальных. Хотя бы не смотрит… так…

Добрый… Человек, который собственными руками убил старосту Гремячего Ключа и, верно, только чудом не скрутил голову его сыну, натравившему волкодава. А ведь после этого верег еще пару седмиц ходил с повязкой на предплечье. Млада и хотела бы рассмеяться на столь наивные слова вельда, но сдержалась: мальчишке и так нелегко, зачем расстраивать его еще больше? Если ему нравится верить в доброту Хальвдана, пусть покамест верит. Авось не доведется убедиться в обратном. В конце концов, многим отрокам именно верег казался кем-то вроде воина великой доблести; его чужеземная наружность только усиливала их восхищение, а легкий с виду нрав будто бы говорил о душевной широте.

– Это было очень глупо, – наконец тихо проговорила Млада. – Лучше бы ты сразу голову в печь сунул. Держись поблизости.

Вельдчонок кивнул, даже не пытаясь оправдываться или настаивать.

А толпа становилась все гуще. Стражники то и дело громко покрикивали, усмиряя самых ретивых зевак, оттесняли подальше от плахи и княжеского кресла, которое установили неподалеку на возвышении под навесом. Тут оно останется до вечера, когда на этом самом месте развернут большое ристалище для сражения последних поединщиков. Так было устроено не случайно: и казнь во славу справедливости, и таинство поединка считались одинаково священными.

Не сказать, чтобы Младе хотелось смотреть, как посаднику отрубят голову – она предпочла бы видеть на его месте вельдского жреца Зорена, – но, повинуясь воле толпы, все же попыталась подойти ближе. Рогл, пыхтя, пошел следом. Горожане зашумели громче, когда из арки вышел князь с Хальвданом по левую руку и Бажаном – по правую. Млада вытянула шею, чтобы лучше видеть их, продолжая ожесточенно проталкиваться между спинами и плечами, но люди, увлеченные появлением правителя, не обращали на ее грубость внимания.

Тем более, что вслед за воеводами уже вели приговоренного к казни посадника. Охраняли его не так уж строго: всего-то два стражника позади и один – рядом, придерживает связанные за спиной руки, мол, чтобы без глупостей. Горожане живо взялись обсуждать предателя, которого до сей поры никто из них и в глаза-то не видел. И все они сходились в одном: на того, кто мог хладнокровно задумать убийство князя, Аксен не походил. И тщедушен, и лицо-то у него – ну чисто у страдальца, и вина во взгляде. Да и служил он Драгомиру много лет, посчитай с самого основания Елоги. Не иначе попутал проклятущий вельдский жрец! Особенно сочувствовали бабы, причитали, жалели оставшихся без заступы жену и детишек. Вот только оспаривать казнь посадника никто и не думал, даже снисхождения просить не решался.

Да и родичи Аксена из Елоги не приехали повидаться напоследок. То ли боялись, что и их под горячую руку настигнет какое наказание, то ли полностью отреклись от человека, который осквернил себя и княжеское доверие предательством.

Сама Млада видела посадника раньше и тоже решила, что он вряд ли смог бы удумать зло в одиночку. Говорили, дескать, Зорен поманил его властью и несметными богатствами, но в поступке Аксена виделось больше страха за свою жизнь. А может, и за жизнь близких. Кто знает, чем припугнул его жрец – о том воеводы никому не докладывали, если даже и выпытали причины у самого посадника, – но трусость одного человека могла повлечь за собой гораздо больше смертей, чем уже случилось. И ошибкой Аксена было думать, что она избавит кого-то от бед. Зло никогда не приводит к благу.

На сей раз князь не стал обращаться к народу. За него это сделал Виген. Сразу после того, как туда привели посадника, он вышел на огороженный круг, которому совсем скоро предстояло окропиться кровью. Пока начальник стражи говорил – стоит признать, и вполовину не так вдохновенно и веско, как Драгомир, – Аксен напряженно разглядывал свежевырубленную из широченного соснового пня плаху и прислушивался. Будто ждал, что вот-вот по какому-то невероятному волшебству смерть минует его. Но из уст Вигена сыпались только обвинения без единого намека на спасение.

– Это еще легкая смерть, – прошептал рядом с Младой подошедший Рогл. – Могли бы и колесовать… Или еще чего пострашнее.

Она покосилась на вельдчонка. Тот стоял, крепко сжимая торчащий из чехла рог лука, и кусал губу. Можно было бы поклясться, что сейчас он примеряется на место Аксена, ведь не раз и не два ему самому грозили смертью. И от этого взгляд мальчишки из почти самоуверенного – при первой встрече – день ото дня становился все более затравленным.

– Он получает, что заслужил, – ответила Млада, сложив руки на груди. – А вот твоего отца ждет расправа похлеще, если его не убьют в сражении.

Рогл только неопределенно повел подбородком. Старался показать, что судьба отца его вовсе не трогает, но, знать, он не совсем еще смог переступить черту отчуждения. И сможет ли? Родня как-никак.

– Надеюсь, вы сумеете его поймать, – глухо, так, что его слова терялись в возбужденном гуле толпы, пробормотал вельд.

– Я очень постараюсь. Не сомневайся. И лучше тебе не путаться у меня под ногами в тот момент, когда мы с твоим отцом встретимся.

Рядом кто-то возмущенно вскрикнул, и по самым ближним к месту казни рядам зевак прокатился ропот, разрастаясь и ширясь по всему двору. У Млады будто что-то толкнулось внутри – она взглянула на князя. Драгомир неподвижно и тяжело смотрел на Аксена, который что-то быстро и тихо ему говорил – издалека не разобрать. А горожане продолжали негодовать на то, что приговоренный, гиблая душа, решился обратиться к правителю. Где это видано, чтобы ему слово давали? Небось за луну наговорился вдоволь. Воеводы настороженно переглядывались, Виген таращился на Аксена, стоя вполоборота. Но никто останавливать посадника не спешил: с места тот не двигался, только тараторил без умолку, не успевая переводить дыхание.

Можно было бы подумать, что он в очередной раз молит о прощении, а может быть, даже о пощаде. Но что-то в его низком сбивчивом тоне навевало смутную тревогу. Словно не посадник говорил, а возносил заклинание колдун или волхв вершил обряд на древнем языке, непонятный, а оттого пугающий. Млада медленно обходила ограждение круга, стараясь приблизиться к помосту, где стояло княжеское кресло. Она и хотела бы торопиться, но ноги будто бы налились каменной тяжестью, и их можно было переставлять лишь с неимоверным трудом. Точно во сне.

Когда она обогнула лишь малую часть круга, посадник внезапно замолк и скособочился. Будто из него в мгновение ока вылетела жизнь. Но как-то он еще продолжал стоять, шатаясь, словно вусмерть пьяный, хотя казалось, что даже не поднимаются его плечи от дыхания. Горожане затихли, обескураженно ожидая, что будет дальше.

Князь глубоко вздохнул, его лицо осталось неподвижным и спокойным – знать, все сказанное посадником не очень-то его тронуло. Правитель взглянул на ката [30], которого привел Виген, и махнул на Аксена рукой: приступай. Молчаливый детина в капюшоне и до глаз закрывающей лицо повязке опустил увесистую пятерню на плечо посадника; тот вздрогнул и понуро поплелся к плахе, не сводя с нее взгляда. Желтоватый сосновый срез еще сочился смолой; медленно, незаметно глазу, стекали мутные капли по вырубленной для подбородка выемке. Даже жаль, что еще живую древесную плоть вот-вот замарает кровь предателя.

Аксен вздохнул и, опустившись на колени, положил голову на колоду. Кат деловито обошел его сбоку, поигрывая остро наточенным топором. Одно что не приплясывал. В его глазах, поблескивающих под капюшоном, не отразилось ни сомнения, ни вопроса – только безразличие и капля нетерпения: скорей бы закончить дело и получить свою плату за работу, которую ни один честный человек выполнять не хотел. Громко крякнув, как мужик, рубящий дрова, он широко замахнулся и обрушил тяжелый удар. Но Аксен, который до того зажмурился и боялся шевельнуться, вдруг дернулся, будто его напугал свист топора. Лезвие только вскользь задело его шею, брызнула в сторону яркой алой струей кровь и полилась густым потоком по плахе. Посадник выпучил глаза и захрипел, пытаясь отползти в сторону – но со связанными руками он не смог обрести равновесие и завалился на бок. Захныкали дети, кто-то начал убегать, расталкивая соседей. Кто-то разразился ошарашенной бранью.

И тут случилось невероятное: кат, что до злополучного удара глумливо прогуливался вокруг Аксена и смеялся над ним одними глазами, вдруг шарахнулся от того в сторону, как от чумного. Позабыл о своем долге, забыл о награде, надо сказать, немалой, и казалось теперь, что он готов бежать отсюда, куда ноги унесут. Знать, хоть сам на распоследнего висельника похож, а убивать других ему не приходилось.

Князь поднялся с места и, повернувшись к Вигену, что-то ему сказал. Начальник стражи, не глядя на корчащегося Аксена, поймал за шиворот удирающего ката.

– Закончи, что начал, – прошипел он. – Иначе я тебя здесь самого…

Но тот возвращаться не торопился, более того – пытался высвободиться из крепкой хватки скрытника.

– Так нельзя… – пробормотал Рогл, неподвижно глядя на все происходящее. И обращался он словно не к Младе, а к кому-то другому или внутрь себя.

Вельдчонок оттеснил в сторону рядом стоящего горожанина и двинулся в круг, никак не ответив на сильный толчок в плечо. Млада хотела было ухватить его за руку, но не успела – стена спин перед ней сомкнулась.

– Стой, куда?! – крикнула она Роглу вслед, пытаясь протиснуться боком.

Но мальчишка и головы не повернул. Придерживая на плече ремень налучья, он шел к Аксену, быстро и уверенно. Млада наконец вырвалась из плена толпы, дернула за локоть стоящего неподалеку стражника, указав взглядом на вельда – чего зеваешь, мол? – и тут же махнула на него рукой. Сама разберется. Не хватало еще, чтобы бестолковый мальчишка, собственная жизнь которого болтается на волоске, влезал куда не следует! В этот раз скрыть ничего не удастся – весь город увидит. Но, уже перешагнув через провисающую веревку ограды, она остановилась. А надо ли мешать? Если Рогл захотел расправиться с предателем князя, сгладить оплошность незадачливого ката, – не тот ли это самый случай, чтобы хоть как-то смыть с себя след проклятого родства? Не та ли это возможность проверить силы отрока, который хочет стать воином и сражаться во славу правителя? Да, дело не слишком-то геройское: добить лежачего – но твердость, с которой Рогл захотел это сделать, заставляла думать, что так оно и должно быть.

Млада так и осталась стоять у границы круга. Она видела, как спешат к вельдчонку стражники, уже зная, что не успеют остановить. Как в недоумении отвисает челюсть у Вигена, беспомощного в этот самый миг помешать ему. Видела, как Рогл, только мгновение помедлив, поднимает с земли топор и одним удивительно точным ударом обрывает страдания посадника. И как Аксен обмякает, точно пустой мешок, в пятне крови, ослепительно ярком на белом снегу и дымящемся от мороза.

Вокруг стало мертвецки тихо. Только вдалеке залаяла собака.

Хальвдан, покачав головой, отыскал Младу взглядом и молча пообещал, что пощады ей не будет. Взгляд Бажана был ничуть не добрее. На этот раз она не стала нарочно усложнять себе участь и поспешила к Роглу, чтобы скорей увести его, пока не обрушилось со всех сторон любопытство ошалевшей толпы и негодование старшин.

– Быстро в избу, и чтобы до вечера я тебя не видела, – тихо проговорила она, схватив мальчишку за пояс.

Рогл прянул в сторону, словно только теперь накрыло его осознание того, что он сделал. Виген отпустил ката и быстро перегородил ему дорогу, но Млада подтолкнула вельда в спину, оттесняя начальника стражи плечом.

– Совсем ума лишилась? – гневно прошипел тот. – Какого беса ты отпустила от себя этого гаденыша?

– Он не сделал ничего плохого. Только завершил то, на что не хватило смелости у вашего ката. Где вы только его нашли? Тьху!

Рогл, наконец осознав, что самое время уносить ноги, быстро затерялся среди кметей, которые кучкой стояли по правую сторону круга. Парни пропустили его и тут же снова сдвинули плечи, будто никого тут и не было.

– Клянусь мечом Индры, ты пожалеешь, – начальник стражи поднял руку, собираясь якобы погрозить Младе кулаком, но только небрежно стряхнул снег со своего плеча, сохраняя самое невозмутимое выражение лица.

– Смотрите! – выкрикнули в толпе.

– Сохрани нас, Индра…

Что еще за напасть? Млада обернулась.

Мертвое тело Аксена, притулившееся у плахи, вздохнуло, как тесто в теплом углу, и вдруг начало расплываться, теряя очертания. Темные прожилки поползли по его рукам и шее, заливая кожу чернотой. Веревки вплавились в запястья. Потек в воздухе отвратный душок, но не гниения или тлена, а чего-то другого. Прикрыв нос рукавом, Млада вспомнила, чтó однажды уже воняло так: ее раны от вельдских стрел. Только тогда это была едва уловимая ниточка зловония, а теперь от него перехватывало дыхание и слезились глаза. Кто-то из особо чувствительных девиц даже бухнулся в обморок, и над ними тут же захлопотали. Других, кому поплохело, уводили прочь. Но большинство зевак, любопытство в которых пересиливало страх и отвращение, продолжали глазеть.

Встал с кресла и подошел ближе князь, а за ним и воеводы.

– Уберите его отсюда. Быстро, – стальным тоном приказал Драгомир у Вигена над ухом. – Хотите, чтобы все люди разбежались?

– Ох, нечисто дело. Нечисто… – дрожа, как последний лист на ветру, пробормотал кат, который будто прирос к месту и с тех пор так и не смог уйти. – Колдовство…

– И этого уберите, – устало добавил правитель.

Виген махнул упустившим Рогла стражникам, указывая на Аксена. Те, до сего момента таращась на происходящее, как и все, подобрались и поспешили выполнять приказ, брезгливо при этом морщась.

– Ты бы отошел, княже, – Млада тронула Драгомира за рукав. – На всякий случай.

Тот опустил на нее взгляд, но ничего отвечать не стал.

Кто-то из стражников ругнулся, и его голос потонул в громком угрожающем шипении.

– Уходим, Драгомир. Скорей, – Хальвдан совсем не почтительно схватил князя за грудки одной рукой и потянул вон из круга.

Но они не успели отойти далеко. Тело Аксена в мгновение ока истлело окончательно, изошло черным, как плотная туча мошкары, дымом. Облако его мгновенно разрослось, пустило щупальца в стороны, заслоняя дневной свет, накрыло круг и толпу, в которой тут же началась шумная паника. Только слышно было, как кого-то толкают, а кому-то наступают на ноги. Люди шарахались и падали, не видя, куда нужно идти. Похоже, даже часовые на верхушках острогов совершенно ослепли и теперь перекликались между собой, как в лесу. Басом бранились мужики и визжали бабы. Стражники в полнейшей темноте пытались навести порядок – да куда там!

Млада присела к земле, надеясь, что хоть так что-то увидит. Стена едкого дыма, которая, кроме слепоты, других ничем, казалось бы, не беспокоила, ей выедала нутро. Как будто шарила в груди и кишках чья-то шершавая рука. К этому жуткому ощущению примешивалось еще одно – стороннее, но одновременно с этим и близкое. Так в детстве Млада чувствовала боль, когда сестра, соскользнув на камнях у реки, расшибала себе коленку. Она почти на четвереньках поползла в ту сторону, откуда доносился до нее отклик чужого страдания, и чем больше приближалась, тем страшнее ей становилось. Так страшно, как никогда не было – хоть она отчетливо понимала, что так безумно бояться просто не способна. Продолжалось это всего несколько мгновений. Затем со спины налетел порыв ветра и, словно корова языком, слизнул серо-черное марево со двора.

Люди застыли в тех позах, в которых их застало избавление от напасти. Одни были уже у самых ворот, другие поднимались с земли и помогали товарищам. Они настороженно озирались, не веря, что этот мимолетный морок, задурманивший умы, прошел так же внезапно, как и начался. Им как будто даже стало неловко оттого, как малодушно они себя повели, когда ничего страшного не случилось. Все живы и здоровы, не считая синяков, оставленных соседями в суматохе. Вечером они вспомнят о том и посмеются или смущенно помолчат. А сейчас с лиц людей постепенно сходил испуг, сменяясь непониманием: что это такое было?

Млада отряхнула колени, оглядываясь. Оказывается, все это время, что продолжалось безумие, она уверенно и точно ползла в направлении князя. Драгомир еще был здесь, и первый раз в его взгляде виделась растерянность, которую он тут же подавил. Хальвдан, продолжая держать его за грудки, хмурился, но попытки увести прочь оставил. Бажан, оказывается, сжимал в руке обнаженный меч, и тут же поторопился убрать его в ножны. Виген держался рядом со стражниками, даже в полной неразберихе продолжая ими руководить. Вот уж кого ничем не проймешь.

Опростоволосившегося ката и след простыл. Не видать ему обещанной награды. Да он, верно, рад, что живым остался.

Млада подумала, что совсем скверно будет, если случившееся припишут Роглу. Напуганные люди захотят обвинить кого-то в колдовстве – это к бабке не ходи. А кто последний был рядом с посадником? Вельдчонок.

Но горожане, похоже, от радости совсем о нем позабыли.

– Славен хранитель воинов, Индра! – грянул над головами уверенный голос Драгомира. Он совсем уже согнал с себя неподобающее смятение и вернулся к своему креслу. – Никакому колдовству не суждено в этот день омрачить наш праздник. Жрец вельдов пустыми уловками хотел запугать нас, и это не пройдет для него даром. Все воздастся ему, и то, что случилось сейчас – тоже.

Горожане сначала неуверенно, а потом более громко поддержали его.

– Возвращайтесь к гуляниям, – продолжил князь, и люди одобрительно загомонили. – Сегодня они будут продолжаться дотемна! Пиво и мед не иссякнут нынче. Ристания станут еще неистовей во славу богов и покровителей будущего похода!

Драгомир поднял руку в приветствии, и последние из тех, кто решил убраться домой подобру-поздорову, передумали, вернулись на двор. Снова послышались зазывные выкрики торговцев, предлагающих отведать лакомств и напитков. Стражники принялись убирать то, что осталось от казненного посадника, подоспевшие отроки присыпали кровавое пятно снегом и утащили плаху. Князь вместе со старшинами ушел, чтобы вечером снова появиться здесь вместе с остальными почетными зрителями. Еще миг – и все вернулось в привычный круг, будто ничего и не было. Снова вспыхнули праздничная суматоха и веселье. Лишь витал в воздухе едва уловимый дух недавнего страха, который ненадолго накрыл всех. Страх перед неизвестным и непонятным.

Пока князь говорил, Млада, еле-еле заставляя себя делать шаг за шагом, отошла в сторону, чтобы не мешать отрокам наводить порядок. Ей самой стоило бы окончательно прийти в себя, хотя от былых ощущений, сводящих с ума, не осталось почти никакого следа. Только невыносимая слабость, как если бы она весь день таскала бревна. Она все силилась понять, что же это было? Послание от вельдского жреца, чтобы не забывали, с кем связываются? Или снова загадочные способности Рогла, о которых тот, как он говорит, ничего не знает? Но так или иначе, а видимого вреда этот жутковатый морок никому не принес – и на том спасибо.

– Ты в порядке?

Она повернула голову. Медведь. Он взял ее за плечи и внимательно посмотрел в глаза. А Млада чувствовала себя в этот миг деревянной куклой, не способной ни ответить, ни пошевелиться толком.

– Как ты? Ну? Говорят, у вас тут жуть что приключилось! – кметь слегка встряхнул ее.

– Я в порядке, – наконец пролепетала Млада сухим, как тряпка, языком и слабо дернулась из его рук.

Медведь не стал настаивать – отпустил, продолжая, однако, встревоженно ее оглядывать.

– Что-то мне не верится…

– Ничего мне не будет! – Млада раздраженно отмахнулась и одернула тулуп. – Расскажи лучше, как твои ристания. Всех извалял в снегу?

Уж лучше говорить о чем-то другом – может, скорее отступит слабость и до сих пор скользящий внутри холодным червем страх. Кметь вздохнул, смирившись с тем, что его заботу снова отвергают, поразмыслил и прищурился с оттенком самодовольства. Знать, его ристания и правда шли удачно.

– Еще не всех, но собираюсь. Только ты все пропустила, – он вздохнул нарочито обиженно. – Придешь сюда вечером?

Млада беспокойно огляделась, чувствуя, что напряжение никак не отпускает ее, скребет ржавым крюком в ожидании очередной неприятности. Она зачерпнула ладонью снег и сильно сжала холодный и мокрый комок. Улыбнулась через силу.

– Разве ты без меня не справишься? Не может такого быть.

Медведь, похоже, удивился ее мягкому тону. Будто рыбак, который с самого раннего утра просидел на берегу без единой поклевки, а тут вдруг вытянул на берег жирную щуку. Он обескураженно усмехнулся и проговорил, понизив голос:

– Без тебя – не справлюсь. Сил никаких нет…

– Тогда приду, – Млада отбросила в сторону подтаявший снежок и, кивнув кметю напоследок, пошла прочь.

Неважно куда. Лишь бы сбежать от гложущего изнутри предчувствия чего-то нехорошего. Чего-то упущенного по ее вине. Словно она своей рукой толкнула подрубленное дерево не в ту сторону, и теперь оно норовило раздавить многопудовой тяжестью ни в чем не повинных людей.

Но это, верно, глупости. Остатки пережитого испуга – нужно в этом себе признаться. И забыть.

В стремлении скрыться от вновь накатившего отвращения к самой себе, Млада даже вернулась в свою клеть и там просидела до вечера. Смутно до нее доносились звуки праздника, что становились все громче и громче по мере того, как пустели бочки с медом, выкаченные поутру из княжеских погребов для горожан.

И когда Млада уже окончательно решила, что нарушит данное Медведю обещание и никуда не пойдет – лучше уж лечь спать, – как в дверь постучали. Мелькнула малодушная мысль прикинуться, что она не слышит, но стук повторился, и внутрь заглянул Рогл.

– А-а, – сонно протянула Млада. – Ты все же вылез из норы, и тебе даже не оторвали голову.

– Старшины пока с меня ничего не спрашивали, – вельдчонок пожал плечами, неуверенно проходя в клеть. – Все уже готово к последним ристаниям. Ты пойдешь смотреть?

«Нет. И ты провались в Пекло вместе с остальными», – хотела Млада ответить. Но все же медленно встала и молча поплелась за мальчишкой.

К вечеру погода совсем испортилась: снег посыпал гуще, поднялся ветер. На ристалищах было пусто. Редко по пути попадался какой припозднившийся отрок, который спешил посмотреть на ристания лучших поединщиков. Хоть краешком глаза – ведь близко к кругу пробиться будет сложно, – но посмотреть. Рогл, кажется, тоже проникся предвкушением знатного зрелища и все прибавлял шагу, постепенно переходя на легкую рысцу.

Торопился он не зря. Состязания должны были вот-вот начаться. В высоком кресле у ристалища уже восседал Драгомир, одетый не так, как днем, а гораздо торжественнее: в богатый, расшитый узорами кожух с отороченным собольим мехом воротником. Он снова излучал всепоглощающие величественность и спокойствие. Лишь в глазах его затаилась неясная тень произошедших сегодня событий. А может, это только отблески факелов…

Кмети, не столь удачливые в поединках, а потому вынужденные наблюдать вместе со всеми, добродушно пропустили Младу и Рогла в первые ряды. Среди них, как водится, уже затесались девицы, которым только и дай, что перекинуться с доблестными дружинниками хоть парой слов. Впрочем, это не мешало им попутно восхищаться красотой правителя, до которого, как ни пытайся, не дотянуться, точно до луны. Драгомир будто и не чувствовал десятков направленных на него взглядов; он похлопывал снятыми рукавицами по ладони, о чем-то переговариваясь с сидящим по правую руку Бажаном, и едва заметно улыбался. Воевода же, как всегда, был собран и одет по-военному, словно готовился тотчас отправиться в поход.

Вскоре появился Хальвдан и, кивнув Драгомиру, сел слева от него. Верег сейчас почти не отличался по дороговизне одежды от князя, хоть раньше предпочитал не выделяться на фоне дружинников. Но праздник обязывал. Глазами Хальвдан пробежался по толпе, а затем остановился на пустующем ристалище, задумавшись.

Геста в сопровождении пожилой служанки пришла еще чуть позже, кутаясь в меха. Она заняла свое место и обвела взглядом собравшихся вокруг людей с присущей ей презрительностью. Весь ее вид говорил о том, что она рада будет скорее отсюда убраться, а если бы не просьба князя, то и вовсе тут не появилась бы.

Последними подоспели тысяцкий Асташ и Виген, с лица которого не сходила обычная озабоченность.

Ристания начали кулачные бои. Мужики с изрядно разбитыми за день лицами выглядели внушительно и лихо. Никто не переживал, если случилось сегодня потерять зуб или нажить помятые ребра. Ведь награда обещала быть щедрой: двадцать кун золотом – на такие деньжищи можно купить доброго коня, да еще останется с лихвой. А больше всего хотелось заслужить одобрение воевод и князя да уважение товарищей. Потому-то кмети друг друга не щадили. Увесистые кулаки глухо врезались в прикрытые только рубахами бока, ручьями тек пот по блестящим лбам. Снег вспенивался под ногами здоровенных бойцов. Млада поймала себя на том, что искренне и увлеченно следит за поединком. Настолько завораживал ее вид мужчин, занятых дикой битвой, важнее которой для них сейчас будто бы ничего не было.

Ветер носил по ристалищу запах крови и пота.

Победил кметь с медно-рыжими волосами. Лицо его, конечно же, было Младе знакомо, но вот вспомнить имени она не могла. Поди запомни всех.

Следующими на утоптанное ристалище вышли стрельцы. Рогл рядом только тяжко вздохнул. Он мог бы сейчас быть на месте одного из этих парней, если бы не строгий запрет Хальвдана – глядишь, и утер бы нос мальчишкам, которые продолжали смотреть на него с презрением, хоть в открытые стычки больше не лезли. Вельдчонок даже послал верегу укоряющий взгляд, но тот, как водится, остался незамеченным. Воевода, кажется, вообще мало что видел вокруг себя. Востроглазые мальчишки – а по-другому назвать их язык не поворачивался, уж больно молоды – стреляли резво и метко. Не уследишь. И как только сотнику, поставленному судить их поединок, удалось определить, кто лучше – загадка. Он долго и внимательно изучал обе пораженные мишени, после чего во всеуслышание огласил победителя.

Отрок зарделся пунцовым так ярко, что было видно в полумраке, но и гордость светилась в его глазах: первая весомая победа, после нее, знать, и в кмети раньше возьмут. А пущей радостью для него и досадой проигравшему стал подаренный самим Бажаном крепкий можжевеловый лук, укрепленный жилами и берестой.

Но больше всего горожане ждали состязания мечников – трудно придумать другой поединок, что выглядел бы более мощно и вместе с тем красиво. Млада знала по себе.

На ристалище вышел светловолосый верег из ватаги Хальвдана – их мудреные имена Млада запоминала еще хуже, чем немерские. А за ним ступил в круг и Медведь. В том, что он окажется здесь, не было никаких сомнений. Парни взяли в руки мечи, изучающе приглядываясь, обошли друг друга по дуге – ведь встречаться в схватке сегодня им еще не приходилось. Верег взмахнул оружием в выпаде – и понеслось. Млада невольно залюбовалась тем, с какой легкостью и даже грацией двигается Медведь. Будто усвоил однажды преподнесенный ему урок. Помнится, в их давнем поединке он казался более неуклюжим. Сейчас кметь почти танцевал – и не гляди, что поперек груди не каждая девица руками обхватит. Его противник поначалу растерялся от такого проворства. Медведь долго заставлял его отбиваться и отступать. Но постепенно верег приноровился – и тут пришлось кметю попотеть. Но Млада с самого начала видела, что ватажнику Хальвдана не победить. Слишком уж Медведь хотел победы.

Поединок закончился внезапно. Точным движением кметь ткнул верега затупленным концом меча в бок и, отбив удар, приставил клинок к его шее. Горожане и товарищи Медведя только вздохнули с облегчением – настолько всех увлекла зрелищная схватка. Сотник поднял руку Медведя в победном жесте.

Награждал его сам Драгомир – нет большей чести для дружинника. Но кметь слишком торопливо принял из его рук поблескивающий искусно украшенной рукоятью и ножнами меч – даже разглядывать не стал. То и дело косясь в толпу и рассеянно улыбаясь, он выслушал поздравление и похвалу – да поспешил с ристалища вон.

А место мечников поспешили занять кмети, вооруженные боевыми топорами. Но не успели они еще хорошенько погонять друг друга, как Млада почувствовала, как кто-то упорно проталкивается к ней сквозь плотные ряды горожан. А увлеченные поединком люди на это только лениво поругивались. Она застыла, прислушиваясь, и медленно опустила ладонь на рукоять скрамасакса. Лишь бы не обернуться раньше времени. Кто бы там ни был.

Младу схватили за руку и потянули прочь, так уверенно и настойчиво, что она даже растерялась, осознав, что тайный убийца уж точно не станет так поступать. Она неловко развернулась и попыталась высвободиться, но передумала, увидев Медведя. Тот вдобавок подхватил ее за пояс и единым рывком вытащил из толпы.

– Я ведь хотела тебя зарезать, – отойдя в сторону от рокочущей гурьбы горожан, Млада сердито вытерла со лба испарину. – Думала…

– Что? – Медведь усмехнулся, приподняв бровь.

Он выглядел настолько довольным и сияющим, что ворчать на него тут же расхотелось. На поясе кметя висел только что полученный от князя меч – и правда, великолепный, выполненный, не иначе, самим Деяном. О такой чести не стыдно рассказывать детям, а потом и внукам. И показывать клинок, гордо вынимая его из ножен на вершок – чтобы детишки не поранились, если захотят потрогать.

Млада вздохнула и улыбнулась одним уголком рта.

– Не важно.

Медведь, проследив за ее взглядом, едва не подбоченился, шутливо выпячивая грудь – гордись, мол, кто у тебя в друзьях ходит. А затем беззвучно рассмеялся. Но, видно, не за тем, чтобы похвалиться наградой, он тащил Младу сюда, в тихое место, куда почти не дотягивается свет костров и людские разговоры. В следующий миг улыбка сползла с его губ, а взгляд стал серьезным и пытливым.

– Ты все-таки пришла, – проговорил он негромко, делая шаг навстречу. – То-то я чувствовал особую силу.

– Я же обещала, – Млада и хотела бы отступить, но не стала. – И я тут ни при чем, Медведь. Ты сегодня сражался очень хорошо. Вряд ли я смогла бы тебя победить.

Кметь в сомнении покачал головой. Как будто наверняка знал, что она немного лукавит.

– Ты многому меня научила…

– Ерунда. Не я одна считаю тебя одним из лучших воинов в дружине. И в этом нет моей заслуги.

Медведь вдохнул, задержал дыхание и подошел совсем близко. Млада удивленно посмотрела на него.

– Не думал, что когда-нибудь ты это скажешь…

Не осталось в его движениях и взгляде извечной осторожности – как бы не обидеть, не налететь, точно на булыжник в траве, на очередное сопротивление и грубость. Таким, наверное, его видела Раска: не увальнем, который конфузится от любого упрека – а мужчиной, уверенным в себе и в том, что он поступает правильно.

– Не стоит, – прошептала Млада, когда, стянув с ладони рукавицу, Медведь тронул ее шею и, вплетая пальцы в волосы, провел дальше, до затылка.

Только руки его она убирать не стала, потому что, кажется, уже много лет никто не касался ее – так… А тихие и совсем не убедительные слова остались неуслышанными. Пусть их Млада могла повторить сотню раз: не стоит с ней связываться, не стоит привыкать, ведь она здесь не навсегда! Она погибнет от руки Палача, поляжет в сражении или уйдет по собственной воле. Потом. Но так или иначе в дружине ей не быть. И с Медведем не быть, хоть, наверное, с ним надежно и спокойно. Если суждено Младе когда-то познать спокойствие.

Но Медведю неведомы были ее мысли. Он склонился и прижался жесткими обветренными губами к ее губам. Так просто, будто делал это сотню раз. И Млада приняла его поцелуй, словно не был он первым. Потому что от него становилось тепло – как в обжитом доме, куда возвращаешься каждый день после тяжелой работы.

Медведь прижал к себе Младу крепко ровно настолько, чтобы не причинить боли, но и не дать вырваться, если бы подобная глупость могла вдруг взбрести ей в голову. Она опустила руки ему на плечи – вырываться вовсе не хотелось. Пусть будет так. Сегодня. А что дальше – она давно уже отчаялась предугадать.

От Медведя пахло влажным мехом воротника и сталью, зима вплетала в этот запах свежесть мороза; снег падал на лицо, а ветер лизал щеки, от чего губы кметя казались еще горячее. Но больше ничего… Не поднималось внутри желания, которое, затопив разум полностью, не оставило бы места сомнениям. Ощущение нарастающей ошибки ворочалось в груди собственными только что произнесенными словами: «не стоит». Так будет только хуже.

Но Млада упрямо прильнула к Медведю еще теснее, и кто знает, куда завел бы их этот поцелуй, если бы издалека ее не окликнул Рогл.

– Млада, где ты ходишь? Там… – он осекся, видно, разглядев сквозь снегопад и Медведя.

Она отпрянула от кметя, выдохнув, и поправила почти слетевшую с головы шапку. Тот едва слышно выругался, желая мальчишке вскорости быть пришибленным сосулькой.

– Что у тебя стряслось?

Вельдчонок, странно скривившись, помолчал и добавил гораздо более тускло:

– Там князь с Хальвданом поединок удумали.

– Чего это на воеводу нашло? – Млада переглянулась с Медведем.

– Не на воеводу, – качнул головой Рогл. – Это князь его вызвал.

Да уж, на такое местные зеваки, верно, и не рассчитывали. Не каждый день сходятся в схватке правитель и его ближник. На это стоило взглянуть хотя бы потому, что становилось любопытно, каков в бою Драгомир. А уж тяжесть руки Хальвдана Младе довелось ощутить на себе.

Она быстро пошла обратно, не заботясь, поспевают ли за ней Рогл с Медведем. Нарастал в ушах гул возбужденной толпы. Кажется, людей кругом стало еще больше – и каждому хотелось подобраться к месту поединка ближе. Князь и воевода, скинув с плеч кожухи, уже спускались на ристалище. Драгомир впереди, Хальвдан, слегка удивленно его оглядывая – позади. Ох, по всему видно: не ожидал верег такого вызова и, знать, как и все вокруг, гадал сейчас, что же послужило ему причиной.

Нагло протолкнувшись к самому помосту, Млада остановилась под навесом с молчаливого разрешения гридня. Отсюда наблюдать было удобнее всего: не мелькали перед глазами головы и спины, никто не бубнил в ухо, обсуждая увиденное с соседом.

Драгомир вышел в круг, кивком принял из рук подоспевшего отрока турнирный меч, взмахнул им, примериваясь, и повел плечами. Ветер трепал его тонкую шерстяную рубаху, то обрисовывая мышцы на руках и груди, то снова скрывая. Он, пожалуй, ничем не уступал воеводе в силе, только телом был чуть более суховат. Хальвдан подошел к нему нарочито неторопливо, покачивая клинком в руке; сосредоточение на его лице уже сменилось извечной полуулыбкой, за которой не разгадаешь истинных мыслей.

Верег протянул князю руку, и они пожали друг другу запястья, показывая, что никаких обид между ними нет. Драгомир сделал пару шагов назад и медленно начал обходить Хальвдана сбоку, разглядывая, словно никогда до этого не видел. Воевода поворачивался вслед за ним, наблюдая за малейшими движениями Драгомира, но меча пока не поднимал. Так и держал в опущенной руке. Но его поза мгновенно переменилась, и Хальвдан ударил с замаха. Драгомир легко парировал и тут же атаковал. Верег ловко крутанулся, отступил вбок, но нападать не стал, подпуская князя ближе. Меч Драгомира сверкнул размытой дугой и с лязгом врезался в клинок верега. Тот покачнулся, шагнул навстречу и что-то негромко сказал. Драгомир оттолкнул его и снова встал в боевую стойку.

Млада напрягала слух, как могла, но ветер унес слова Хальвдана в другую сторону. Люди вокруг перешептывались, обсуждая поединщиков и делая предположения, кто же из них победит.

Князь крутанул мечом и снова рванулся вперед. И если верег вальяжностью по-прежнему напоминал лесного кота, то князь – боевого коня, поджарого и стремительного. Они схватились, осыпая друг друга быстрыми ударами, многие из которых даже невозможно было рассмотреть за снежной пеленой.

Хальвдан как будто нарочно злил Драгомира, позволял ему нападать чаще, чем нужно. Хотя и сам уже мог нанести с десяток ударов. Нет, воевода не так прост, чтобы убегать, но он, казалось, истоптал уже все ристалище, уворачиваясь от княжеского меча. И как любой противник, которого нарочно изматывают, Драгомир свирепел все больше. Резче и тяжелее становились его удары, все реже он позволял верегу ускользать. И силы его, казалось, не уменьшались. Словно осознав это, Хальвдан одумался, начал наступать, вынуждая теперь князя пятиться и отклоняться.

Драгомир парировал очередной удар, увернулся от следующего и толкнул верега ногой под дых. У другого, верно, хрустнули бы ребра, но Хальвдан, вовремя изогнувшись, сделал несколько шагов назад и повалился на спину. Князь тряхнул головой, отбрасывая упавшие на лицо мокрые от снега волосы. Темные, налитые яростью глаза сверкнули в свете костров. Сейчас Драгомир казался гораздо старше своих лет, и искаженные глубокими тенями черты его были как будто совсем незнакомыми. Он удобнее перехватил меч и шагнул к Хальвдану. Млада, уже давно напряженно вцепившаяся в опору навеса, подавила желание броситься на ристалище и остановить его. Настолько могучая и неприкрытая угроза тугой волной ударила ее в грудь.

Убьет. Млада снова качнулась вперед, но замерла. Нет, вздор! Такого просто быть не может.

Хальвдан еще не успел подняться, как князь обрушился на него. Придавил коленом локоть, взял клинок обеими руками и замахнулся. Меч сверкнул, воткнулся в утоптанный снег на пядь, ударив затупленным лезвием лицо верега. Изогнулся – и переломился пополам. В толпе раздался испуганный женский вскрик. А поединщики на ристалище будто застыли. Драгомир сгорбил спину, упираясь ладонью в землю и тяжело дыша. Хальвдан держал его за запястье, словно в последний миг хотел остановить, и непонятно было издалека, жив ли он.

Наконец князь выпрямился и, отбросив обломок меча в сторону, встал. Не глядя на верега, он невозмутимо пошел к помосту.

Толпа пораженно молчала.

Хальвдан оказался невредим. Он поднялся, немного ошеломленно проводил взглядом Драгомира и отряхнул снег с рубахи. Небрежно, будто ничего не случилось, поднял свой клинок, сломанный меч и отправился вслед за правителем. Млада отошла в тень: лучше остаться незамеченной. Мало ли, не сорвется ли кто на нее за своеволие – в таком-то состоянии. Что князь, что остальные зрители на помосте выглядели мрачнее некуда.

Драгомир спешно, надевая кожух на ходу, ушел в сопровождении Вигена и Бажана с тысяцким. Воевода, кажется, даже начал ворчать, но правитель вряд ли его слушал. Геста тоже поднялась, сделала знак служанке следовать за ней и вернулась в замок. За спиной сотник степенно объявил об окончании ристаний и попросил всех горожан покинуть детинец. Люди зашевелились, и толпа разделились на два потока: один двинулся к воротам детинца, а другой – в сторону дружинницких, где кметей ожидал пир в честь Индры.

Сегодня они славно уважили бога.

Хальвдан, дождавшись, пока все удалятся, накинул на плечи кожух и внимательно оглядел обломок, оставшийся от меча Драгомира. На щеке верега остался красноватый след от удара. Пореза не было, хоть показалось со стороны, что клинок пропорол ему кожу. Однако к утру расплывется солидный синяк. Следовало бы приложить снег, но воеводу, похоже, это мало беспокоило. Хмыкнув своим мыслям, он отдал сломанный меч отроку из тех, что суетились кругом, собирая мусор, снимая установленные повсюду факелы, и отправился в дом.

Млада окинула взглядом опустевшее ристалище и поежилась. Холод зимней ночи заползал в рукава и под тулуп, подошвы сапог начинали промерзать. Она двинулась вслед за воеводой, догнала его и остановила, ухватив за рукав кожуха.

Верег едва повернул голову в ее сторону:

– Опять ты. Что? Хочешь пойти со мной и помочь пережить горечь от проигранного поединка? Тогда загодя сними оружие.

Млада проглотила почти открытое оскорбление.

– Что все это значило? Зачем был нужен этот поединок?

Хальвдан дернул рукав, вырывая из ее пальцев.

– Это не твоего ума дело. Разве я или кнез должны перед тобой отчитываться? – его гневный взгляд полоснул льдом. – Что ты вообще о себе думаешь?

И правда, глупо было считать, что Хальвдан выложит все как на духу. Да и лучше было бы спросить Драгомира, но это дело еще более гиблое. Млада смотрела воеводе в глаза, не зная, что еще можно сказать. А тот чего-то ждал.

– Просто так странно все… – наконец выдохнула она.

Хальвдан криво усмехнулся, смягчившись:

– Это было всего лишь развлечение. Не забивай себе голову.

Он большим пальцем тронул подбородок Млады, развернулся и ушел.

Ветер ударил в спину, засыпая за воротник горсть колючих снежинок.