Глава 18

Мужики из Западных сотен толклись у длинного дома посадника, угрюмо посматривали в сторону Хальвдана и о чем-то говорили между собой. Многие из них стояли тут с самого утра, но и сейчас, к вечеру, открыто роптать никто не решался. Может, причиной тому было уважение к воеводе и тысяцкому Добрану, а может, изрядная баклажка яблочного вина, которую они припасли по случаю промозглой погоды и неторопливо передавали из рук в руки. Но никто не хмелел. Юркий и студеный ветер, что неустанно вертелся по двору и между домами, быстро изгонял дурман из голов. К тому же то и дело начинался снегопад, густой, но кратковременный. Он налетал вихрями, будто вдруг открывалась прореха в смурном небе, щедро насыпался за шиворот и пропадал.

Нынче воинов осталось совсем мало. Самых лучших Хальвдан успел отобрать. Из отдаленных деревень дружинников созывать не стали, да и вряд ли лишняя суета понравилась бы старостам. К тому же самые сильные воины все одно взращивались здесь, под крылом Добрана. За последние дни Хальвдан проверил умения каждого, выставляя их на поединки друг с другом, выслушал советы тысяцкого и осторожные предложения посадника. Впрочем, Аксен не рвался влезать в то, что его не особо касалось. Но раз столпотворение происходило на его земле, он не мог оставить это без внимания. Тем паче, Елога постепенно погружалась в затишье, что неизбежно наступало между окончанием сплава леса на юг и началом заготовки нового. А потому посадник хлопотал больше для того, чтобы чем-то себя занять, но, к его чести, излишне не навязывался.

Хальвдан собирался в Кирият через день-два. Только за спиной будет теперь не десять воинов да древнерский сопляк, а почти пять дюжин. Отжимать сотни стало некуда – те, кто достоин служить в княжеской дружине, давно были там. А нынешние потуги больше раздражали Хальвдана своей кажущейся бесполезностью, чем приносили удовлетворение. И правду сказать, в том оказалась большая заслуга Наяса.

Два дня, проведенные в его доме, были наполнены постоянными предостережениями о том, что Драгомир скорее приведет княжество и весь народ к гибели, чем спасет. Вождь с многозначительным видом повторял, будто видел безумие князя, которое уже подбирается к нему. Да только повода, даже самого малого, для того, чтобы в это поверить, покамест не было.

– Я не лекарь, – говорил Наяс. – Не мое дело решать, коснулся ли уже недуг Драгомира. Но волею богов я могу видеть то, что еще не случилось. И мое дело оградить свой народ от возможной беды. Безумие у князя в крови. Пусть за ответом, как от него уберечься, он обратится к своему роду. Если он не оборвет последние связи раньше. Это коснется и тебя, Хальвдан, и всех, кто его окружает. Он протянет свою руку ко всем, кто встанет на его пути.

– Что ты мелешь, Наяс? – устало злился Хальвдан. – Драгомир здоров и разумен! А уж то, что он возьмется убивать ближников – это ты и вовсе загибаешь. Припомни хоть одну казнь за все время, что Драгомир на престоле. Нет таких!

На это староста только покусывал ус и горько усмехался.

– Мир изменчив. И не всегда изменения к лучшему. Если ты не хочешь верить словам, я могу показать тебе, что видел сам.

– Ну нет, я отраву, которую ты там обычно жуешь, в рот не возьму.

– Этого и не нужно, – пожимал плечами Наяс.

Хальвдан упирался долго, но перед самым отъездом из деревни все же согласился взглянуть. Они с Наясом погрузились на коней и с рассвета до полудня ехали на запад через лес и обширный луг, пока не остановились на берегу Нейры, который круто обрывался к ее водам. Здесь было видно излучину на несколько верст в обе стороны. Вдоль русла более пологие, заросшие густым разнотравьем осыпи перемежались скалистыми камнями-бойцами, дюже нелюбимыми плотогонами из Елоги. Противоположный лесистый берег лежал далеко внизу, и казалось, будто земля там покрыта гигантским мхом. Ветер гулял на просторе, трепал волосы, мощным дыханием раздувал на спине даже плотную, подбитую тонкой овчиной куртку.

Но отнюдь не суровая красота этого места навевала трепет и почтение. В нескольких саженях от обрыва стояло древнерское капище. Идолы, сработанные из крепких сосновых стволов, выглядели едва ли не столь же внушительно, как каменные – в Кирияте. И хоть Хальвдан по прибытии на юг продолжал чтить своих богов, знал, каким поклоняются немеры. Так вот древнерские были очень на них похожи. И не поймешь, чьи верования стояли у истоков.

Наяс развел у подножья главного божества костер, кинул в него пучок трав, которых Хальвдан, пристроившись за спиной вождя, разглядеть не успел. Плотный белый дым – странно, почти не уносимый ветром – окутал капище, полез в нос и горло, но оказался приятным и сладковатым.

– Не можешь без своих уловок, – посмеиваясь, проговорил Хальвдан, утирая с глаз выступившие слезы. Он пытался отвернуться, но дым все равно неизменно настигал его. – А говорил, не придется прибегать к какой-то гадости.

Но Наяс на его ворчание ничего не отвечал, только ходил кругом, шепотом обращаясь то к одному, то к другому божеству. Хальвдан наблюдал за ним со стороны и поначалу не замечал, как мутнеет все вокруг, как становятся глубже тени, а цвета подергиваются желтизной. Но скоро небольшой костерок заслонил собою небо, обежал Хальвдана и сомкнулся вокруг него кольцом.

В ярких всполохах проступили черные, точно покрытые сажей стены, и не сразу удалось узнать в них кириятские. Только окружали Город-на-холме выжженные дотла выселки, поросшие бурьяном пашни да поредевший, в подпалинах, лес. В один неуловимый миг взор Хальвдана метнулся в чертог. Там в знакомом кресле сидел правитель. Понурив голову, он внимательно разглядывал длинный витой посох с черным камнем навершия, который лежал на его коленях. Лица владыки не было видно, но что-то потянуло внутри, под ребрами, от горькой уверенности: это Драгомир. И в то же время кто-то другой. Тот, кого Хальвдан не знал и знать не желал.

Князь вскинул голову, его глаза пронзили яростным безумием, как горящими стрелами.

Хальвдан обнаружил себя лежащим на земле, а тело ломило так, будто по нему промчался табун лошадей. Рот изнутри обволокло липкой пленкой с привкусом трав, а голова кружилась и трещала, как с похмелья. Наяс с безразличным видом стоял рядом, и его тень падала на лицо. Костер потух, над ним теперь вилась только прозрачная ниточка дыма.

– Полоумный старик… Ты, верно, хотел отправить меня в Гельхейн [26]? – сипло проговорил Хальвдан, садясь и ощупывая затылок, которым, похоже, хорошенько приложился о землю. – Регга [27] была бы рада увидеть меня там раньше времени.

Наяс снова промолчал, лишь подал ему руку, помогая подняться. Земля под ногами вздрагивала и качалась. Хальвдан уперся в колени ладонями и постоял так, согнувшись, пока кружение идолов, леса и реки перед глазами не замерло.

– Ты правда считаешь, будто насланный тобой бред убедит меня в том, что Драгомир лишится ума? – он снова выпрямился и въедливо посмотрел на старосту. – Если ты частенько разводишь такие костры у себя во дворе, то и что похлеще может примниться.

– Я не хотел запугать тебя, воевода, или настроить против Драгомира, – Наяс размеренно провел рукой по бороде. – Всего лишь попытался заставить приглядеться к князю. Любое видение – это предостережение. Может, оно сбудется через много лет. А может, не сбудется вовсе, если вовремя спохватиться.

Хальвдан тогда махнул на него рукой – чего взять с выжившего из ума, да к тому же на редкость сварливого старика? И как бы тот ни упирался, что причина-де не в этом, а ведь не обошлось без его вечной неприязни к Драгомиру. Даже если люди старосты и не убивали сопровождение обоза, а все равно веры древнерам не было. Да и не больно хотелось… верить-то.

Однако видение в самых мелких подробностях засело в голове. Хальвдан невольно возвращался к нему мыслями снова и снова и поражался тому, насколько реальным оно показалось. Кто бы мог сказать, не стало ли оно лишь результатом упорно втолкованного, будто вшитого под кожу Наясом предупреждения и наставления: пригляди за Драгомиром. Пригляди. Словно за малым дитем, способным ни с того ни с сего натворить глупостей.

И как бы Хальвдан ни старался отогнать засевшее в душе сомнение – а вдруг? – справиться с ним никак не мог. Вот и теперь только вполуха слушал Добрана, голос которого низким шмелиным гулом звучал сбоку.

– Скорее получилось бы, коли я сам отобрал бы нужных воинов, Хальвдан, – наконец пробились его слова сквозь пелену нерадостных размышлений. – А так ты столько дней потерял – а результат-то все один.

– Что сделано, то сделано, – вздохнул Хальвдан. – Было поручение князя ехать самолично. Вот я и… Или ты мне не рад?

Он с прищуром глянул на тысяцкого. Добран расплылся в улыбке и хлопнул Хальвдана по плечу с такой силой, что тот аж крякнул и качнулся вперед.

– Я тебе всегда рад, воевода. Даже думаю, бывает, что ты редко к нам заезжаешь.

Тысяцкий взглянул поверх голов кметей, которые уже начали расходиться, задумался, и стало заметно, что его глаза наполнены усталостью и тревогой. Прожитые лета отчетливее проступали на немолодом уже лице, размывали острые когда-то черты. Но по-прежнему сложно было бы сыскать во всем княжестве, опричь Кирията, воина, равного ему. Он любого молодчика мог уделать хоть в рукопашной, хоть с оружием. И как бы хороши ни были тысяцкие Северных и Восточных сотен, а с Добраном им не сравниться.

Да и к Хальвдану тысяцкий относился гораздо приветливее многих, не держал за потомка грабителей и убийц.

– Что ж, раз на сегодня заботы закончены, пойдемте хоть медовухи выпьем, – громко проговорил за спиной посадник. Подошел он совсем бесшумно, и потому от его возгласа что Хальвдан, что Добран вздрогнули и обернулись.

– Отчего бы не выпить, – усмехнулся тысяцкий.

Они уже пошли к крыльцу за Аксеном, как издалека, прорываясь сквозь галдеж вечернего города, донесся перестук копыт. Люди вокруг, озадаченно озираясь, расступались, вытягивали шеи, чтобы лучше увидеть всадника, который, поправ все порядки, несся по улице галопом. Женщины поддергивали к себе детей, кто-то бранился, кто-то просто молча отступал в грязь у обочины. Потому как раз уж человек спешит, значит, дело у него важное, да и едет не куда-нибудь – к дому посадника.

Конный задержался у ворот: там его встретили молодцы из ватаги Аксена. Послышался их торопливый разговор. Хальвдан подошел ближе и узнал в нежданном госте княжеского дружинника. Парень был едва не по плечи в засохших брызгах грязи, лицо его обветрилось, а глаза до сих пор слезились. Его крепкий серый конь дышал тяжело и ронял с губ ошметки пены.

– Здрав будь, воевода! – воскликнул гонец, заметив Хальвдана, и стряхнул со своего плеча руку стражника. – Пропустите уже, мне нужно с ним потолковать. Приказ князя! Говорю же, недоумки!

Ватажники, видно, не желающие пускать во двор настырного незнакомца прежде, чем выпытают у него подробности, хмуро отступили. Парень, ведя коня в поводу, вошел и, покосившись на Добрана и Аксена, которые остановились у крыльца, негромко проговорил:

– Князь приказал только с тобой говорить, воевода. Сиречь с глазу на глаз.

Хальвдан обернулся и махнул посаднику и тысяцкому рукой: мол, идите без меня. Те пожали плечами и скрылись в теплой избе.

– Что случилось?

– Вот, – гонец достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист, скрепленный для верности княжеской печатью. – Сказано тебе передать.

Хальвдан развернул его и пробежался глазами по строчкам, которые тут же начали расплываться от падающего снега. Сначала в голове пронеслась мысль, что все это не могло произойти. Просто не могло. Но затем он увидел имя: Млада – именно она поймала наемника и выяснила, кто хотел смерти Драгомира. Лишь тогда он смирился: с этой девицей могут быть связаны самые невероятные случаи. Уж если что-то стряслось – она обязательно тут как тут. И все-то ей неймется.

Хальвдан еще раз перечитал письмо и сжал его в кулаке.

– Быстро метнись в лагерь под выселками и кликни моих парней, – повернулся он к гонцу. – И тех, кто приехал из Лерги. Пусть идут сюда. Сам оставайся мальчишку сторожить.

Кметь кивнул и, запрыгнув в седло, умчался. Сам же Хальвдан, стараясь ничем не выдать нетерпения, размеренным шагом пошел к дому посадника.

Внутри было щедро натоплено. В укрепленной глиной печке потрескивал огонь и, судя по запаху, от которого рот тут же наполнился слюной, готовилась добрая ушица. Аксен и Добран сидели за столом и успели, видать, опрокинуть уже не по одной чарке медовухи. Разговор их был приглушенным, но гулким. В дальнем полутемном углу копошились младшие дети посадника – два сына и дочка, – занятые какой-то только им понятной игрой.

– Ну, и какую весть принес тебе гонец? – Аксен повернулся к Хальвдану. Его глаза хмельно поблескивали, на рыжих кудрявых волосах лежали отсветы очага. Добран, который как раз наполнял его чарку, только усмехнулся.

– У них с князем дела особые. Не нашего ума. Но, знать, и правда нас не касаются, раз гонец при всех не доложил.

Аксен покачал головой. Хальвдан медленно сжал кулак, глядя на посадника, но отвечать ничего не стал – подошел и уселся за стол. Перед ним тут же поставили уже наполненную чарку.

– Ты не серчай, – улыбнулся посадник на его вопросительный взгляд. – Жена у меня с детьми закрутилась малеха, не успела к вечере все приготовить. Подождать надо. Но вот, зато капустка хороша вышла нынче.

И пододвинул к Хальвдану глубокую миску с квашеной капустой, пронизанной яркими бусинами клюквы. Разговор Добрана и Аксена продолжился, но прислушиваться к нему не было надобности. Он не относился ни к сотням, ни к грядущему походу. Большей частью это была длинная байка по местного мужика, с которым летом при сплаве леса произошел щекотливый случай. По всему было заметно, что история эта передавалась не через одного рассказчика, и потому обросла выдуманными подробностями так, что начальную уже нельзя было узнать. Хоть песню складывай – и будет не хуже саги о великих воинах.

Стараясь не мешать мужчинам, жена Аксена тихо увела детей в другую клеть. Благо и для большой семьи дом посадника был просторен, даже имел второй ярус, чего, кроме как на постоялых дворах, не во всяком городе встретишь. Вместе с ребятней пропали суматошность и постоянный шум, который мешал разобрать еще хоть какие-то звуки.

Хальвдан прислушался к тишине во дворе как раз вовремя, потому что она в следующий миг нарушилась громкими неразборчивыми выкриками и руганью. Похоже, ватажники Аксена твердо вознамерились сегодня никого не пускать. Да только разве с кметями поспоришь? Они, коли насядут, так войдут всюду, куда им нужно.

– Что там стряслось? – насторожился Аксен.

Добран встал и выглянул во двор – останавливать его Хальвдан не стал. А вот стоило только посаднику дернуться с места, как он веско опустил ладонь ему на плечо.

– Ты сиди, не трепыхайся, – и выложил на стол княжеское послание.

Аксен непонимающе нахмурился, а потом перевел взгляд на ввалившихся в дом кметей во главе с Ленне, у которого от азартного возбуждения глаза горели едва не огнем. Парни встали рядком в ожидании приказов. Протолкнувшись между ратниками, тысяцкий вышел вперед и навис над Хальвданом.

– Какого лешего?!

– Может, ты, воевода, объяснишь, что тут происходит? – посадник попытался встать снова, но только плюхнулся задом обратно на скамью.

– А я тебе объясню, – спокойно проговорил Хальвдан. – В Кирияте поймали наемного убийцу, который покушался на Драгомира. Не просто так – во время встречи с просителями. При нем были кинжалы, которые тот получил от тебя.

– Что за чушь? – возмутился Аксен. – Я знать не знаю…

– Помолчал бы уж, – глухо проговорил Добран, уже успев прочесть письмо. Он швырнул листок на стол и хмуро вперился в посадника. – Значит, не показалось мне.

– Ты что-то знаешь? – повернулся к нему Хальвдан.

– Не я. Но один мой знакомец видел как-то Аксена, когда тот говорил с человеком, у которого и лица толком не разглядел. Но, похоже, недобрый это человек был. Да и место такое… куда посаднику ходить вроде как не следовает. Я тогда внимания не обратил. Мало ли.

– Стало быть, ты не знал?

Добран горько усмехнулся.

– Если бы я знал доподлинно, то не допустил бы… А что за Млада, про которую в письме говорится?

Хальвдан отмахнулся.

– Кметь один. Неважно.

Он поднял взгляд на жену Аксена, которая, привлеченная шумом, спустилась со второго яруса, и жестом приказал ей уходить. Женщина напоследок тревожно посмотрела на мужа, но тому было не до нее. Посадник совсем скукожился и побледнел пуще, чем рубленые листья капусты в миске. Похоже, он больше ни словом оправдываться не собирался. А может, произошедшее настолько поразило его, что сил говорить не осталось.

– Так что скажешь? Зачем ты Драгомира убить хотел? – Хальвдан потряс его за плечо. – Неужто на княжеское место метил?

Какой посадник хоть раз не задумывался о том, чтобы оказаться на месте Драгомира? В почете, уважении, да и чего уж таить – в богатстве, что мнилось всем, кто его в глаза не видел. Все думали они, будто у князя в сундуках золота – хоть купайся в нем. О заботах и сложностях, неизбежных при управлении обширными землями, они, знать, в такие моменты предпочитали забывать.

Почему бы Аксену было не возжелать стать князем? Подкупи одного, запугай или убей другого – со стороны оно кажется проще некуда.

– Не я метил, – помолчав, вздохнул Аксен.

* * *

Хальвдан вместе с десятком парней, которые приехали с ним из Лерги, отправился в путь раньше, чем отобранный для дружины отряд. Добран еще должен был присовокупить к нему нескольких воинов, как они обговорили раньше. Но лучше было не задерживаться ради этого на день или два. Тысяцкий и сам справится. А вот Хальвдан хотел сопроводить Аксена в Кирият, на суд князя, как можно скорее. Скрытник остался в Елоге, чтобы разведать подробности и, возможно, узнать что-то, о чем посадник решил умолчать. К тому же этот случай мог оказаться связанным со смертью данников. Посадник после того, как рассказал, что нанял убийцу по воле жреца Зорена – а так сам бы никогда! – совсем сник. Молчал и все разглядывал дорогу по бокам телеги, на которую его его, связав, усадили вместе с увезенным из Излома внуком Наяса. За весь день, что прошел после отъезда из Елоги, он почти не шевелился, не просил есть или пить. Прекрасно знал: щадить его никто не будет.

Многое ему предстояло переосмыслить за последние оставшиеся дни жизни.

На второй день пути до Кирията отряд должен был остановиться на ночлег в древнерской деревне Гремячий Ключ. До нее все торопились доехать поскорей, потому как в спину подгонял нескончаемый ветер и снегопад, что еще накануне запорошил дорогу, отяготил ветки сосен густыми белыми шапками. И только телега, запряженная неторопливым тяжеловозом, не давала ехать так быстро, как можно было. Но верхом Аксена усаживать не стали: зачем давать ему лишнюю возможность сбежать? Пусть он никогда не походил на изворотливого и хитроумного человека – а ты ж погляди, каких дел наворотил.

Парни, чтобы отвлечься и скоротать время, без устали травили байки, и иногда лес почти содрогался от их зычного хохота. В этот миг посадник угрюмо поглядывал на них, но снова отворачивался. А кметям-то до его печалей какой интерес?

Хальвдан, устав от трепотни ватажников, поехал наособицу – впереди. И потому первый заметил, что лес кругом будто бы стал знакомым, промелькнул в стороне между деревьями луг. А за поворотом тропы показалась и деревня. В густых сумерках виднелись темные силуэты домов, кое-где над крышами поднимался дымок печей. Устроен Гремячий Ключ был ровно так же, как Излом: спиральная улица, вдоль которой мостятся избы, а в середке – самая большая, некогда общинная, а теперь отданная старосте и его семье.

– Ленне! – крикнул Хальвдан, оглянувшись. Парни тут же притихли. Ватажник подъехал ближе. – Ты и еще двое поедут со мной к старосте. Остальные – к гостиным избам. Аксена и Брамира пусть с собой забирают да приглядывают за ними хорошенько.

Ленне кивнул, быстро передал приказ товарищам и присоединился к Хальвдану вместе с двумя кметями. С отрядом они разделились у деревенских ворот. Без надобности дожидаться телегу, Хальвдан пустил Расенда бодрой рысью. Дома глядели на проезжающих мимо всадников желтыми глазами окон. Собаки, встревоженные внезапными гостями, заходились бешеным лаем. Тут и там слышались рассерженные окрики деревенских на расшумевшихся сторожей, но общего спокойствия в деревне прибытие отряда не нарушило.

Хальвдан остановился у избы старосты Могуты – высокой, сложенной из толстых бревен, потемневших от времени, – спешился и громко постучал в калитку. Тут же хозяйский пес, который и до того разлаялся так, что уши закладывало, взвился пуще. Огромный, лохматый волкодав встречал Хальвдана всегда с неизменной яростью и, верно, с удовольствием вцепился бы ему в глотку – да цепь мешала. И ведь ни на кого больше так не бросался. Уж отчего невзлюбил, непонятно.

Свежий снег тихо заскрипел под ногами вышедшего встретить гостей человека, и калитка отворилась. Могута, невысокий и плотно сбитый мужик, по возрасту чуть старше Хальвдана, выглянул в широкую щель. С легким удивлением, которое как будто сменилось растерянностью, окинул гостей взглядом и посторонился. Не слишком-то он приятный человек, но в помощи и ночлеге никогда не отказывал, хотя приветливостью особой не отличался.

– Рад тебя видеть, воевода, – Могута широко улыбнулся. – Думал, правда, что через денек-другой приедешь. Проходите.

Хальвдан только подивился его нынешнему гостеприимству.

Ворота открыл старший сын старосты – и дружинники тоже вошли во двор. Хозяин жестом позвал всех за собой и пошел впереди; пес на цепи захлебывался лаем и рвался, будто стремился самого себя удушить ошейником. Хальвдан, проходя мимо, беззвучно оскалился на него в ответ. Могута раскатисто прикрикнул на волкодава:

– А ну, пшел прочь! Чего разлаялся!

Пес, поджав хвост, скрылся в огромной конуре, продолжая, однако, недовольно рычать. Позади хлопотал сын старосты, принимая поводья у кметей и успевая при этом кутаться в толстый тулуп, явно ему не по размеру.

– Ты ж, воевода, должен был с большим отрядом возвращаться, а вас всего ничего, – не оборачиваясь, на ходу проговорил Могута. Остановился в сенях и обил с сапог налипший снег. – Вы проходите-проходите.

– Спасибо, Могута, – Хальвдан заставил себя улыбнуться. – У нас тут приключилось кое-что неприятное. А потому планы пришлось изменить. Остальные мои люди поехали к гостиным избам.

Жена старосты Удеса встрепенулась, как только пятеро здоровенных мужиков вслед за мужем ввалились в дом. Из ее рук едва не выпала горка мисок – видно, недавно домашние отвечеряли. Теперь ей, бедняжке, снова хлопотать. Можно было и не заходить к Могуте в гости на ночь, но больно невежливо проезжать мимо и не заглянуть к хозяину. К тому же и расспросить про древнерские стрелы сразу можно. Хальвдан приветливо улыбнулся Удесе и почтительно наклонил голову.

– Здравы буди, – кивнула в ответ хозяйка и снова тревожно пробежалась взглядом по сопровождающим его кметям.

Могута жестом указал на стол, садитесь, дескать. Оголодавшие в пути парни с готовностью расселись по лавкам. Домашняя еда – это не сухомятину из заплечных мешков жевать; тут и похлебки какой нальют, которая согреет после промозглой улицы, и хлебом свежим угостят, если хозяин не сквалыга распоследняя.

Хальвдан устроился напротив Могуты, и тут же надо всеми нависла странная неловкость, будто видятся первый раз. Староста, помолчав, прокашлялся и снова улыбнулся. Никогда он не делал этого так часто, как теперь. Пьян, что ли?

– Так что у вас за неприятность случилась? Может, я помочь чем могу.

– Все, чем ты можешь помочь, это вовремя отправить людей в сотни, – Хальвдан вовсе не собирался плодить сплетни рассказами о предательстве Аксена. И сами доберутся сюда с первым гостем из Елоги или досужим странником.

Могута с готовностью закивал:

– Конечно, воевода. Я приказ князя получил и уже отрядил для этих дел крепких ребят. Как только Добран свистнет, созовет всех то бишь, сразу отправлю.

Староста выдохся и замолчал. Снова киселем разлилась по клети тишина, нарушаемая лишь бряканьем ложек по стенкам мисок. Кмети споро уплетали знатные щи, которыми их попотчевала Удеса – аж за ушами трещало. Хальвдан продолжать разговор не стал – огляделся. Что-то беспокоило его. Вокруг было пусто. Жена Могуты куда-то незаметно убежала, а ведь раньше любила пристроиться с краешку стола и послушать серьезные мужские разговоры. Да и детей – а их у старосты было, кажется, шестеро – видно не было. А уж ребятня – это такое шило, которое в мешке не утаишь: они всегда выдадут себя беготней, топотом и галдежом. И уж точно никогда не упустят возможности поглядеть на оружие кметей или расспросить о службе у князя или городе Кирияте. Сегодня же все словно попрятались по углам, да и старший сын Могуты с улицы еще не возвращался.

Староста наконец оторвал взгляд от нетронутых Хальвданом щей и хлопнул себя ладонями по ляжкам:

– Я же тебе, воевода, и вина ариванского припас! Думал, а вдруг когда приедешь. Был нынче на Торге, не смог удержаться. Одну бутыль приговорил самолично, признаюсь.

Он масляно прищурился, всем видом показывая, насколько ему понравился ариванский нектар. Его заискивающий тон заставил Хальвдана удивленно вскинуть брови. Обычно Могута не предлагал вина из своих запасов, если те у него вообще когда-то водились.

– Неплохо живешь, староста, раз ариванское вино себе позволить можешь.

Кмети оторвались от своих мисок и хитровато переглянулись – неровен час, и их угостят южным вином, слава о котором дошла до ушей даже тех, кто его никогда не пробовал. Только Хальвдан не разделил их тихой радости. Целая бутыль ариванского красного у старосты не такой уж большой деревни – это как украшенные самоцветами колты [28] на ленте чернавки. Не то чтобы у старост не было денег на дорогое вино, но они обычно не тратили серебро на подобные покупки, считая их излишеством. Да и чтобы Могута постарался нарочно для Хальвдана, которого не очень-то и жаловал? Не иначе, где-то головой ударился.

– Хвала Рожаницам, не бедствуем, – развел руками староста. – Урожай нынче собрали обильный, да и князь обеспечивает нам спокойную жизнь.

– Стало быть, близость вельдов вас не пугает?

Могута суетливо поднялся, словно его ткнули локтем в бок, и скрылся в отгороженном занавеской чулане; оттуда послышался его голос:

– Нас они пока минули, и на том спасибо… Надеемся, что теперь уж зимой и вовсе сюда не доберутся.

Он погремел чем-то в кладовой, а затем вернулся с пузатой глиняной бутылью в руках, бережно обтирая с нее пыль. Хальвдан, поджав губы, наблюдал, как староста разливает вино по выставленным на стол кружкам.

– Может, и не доберутся, – помолчав, согласился он со словами Могуты. – Хорошо вы спрятались в лесу, и близость города помогает. Беглицу вон тоже не трогают. Да и поход скоро.

– Нам повезло… – староста резко поднял кружку, вино плеснулось и капнуло на стол.

Уголок рта Могуты дернулся, словно он хотел в очередной раз улыбнуться, но передумал. Хальвдан, поглядывая на старосту, медленно покрутил в руках свою кружку; вино, слегка тягучее, омывало ее стенки. Кмети обеспокоенно косились на него, не решаясь пить вперед – не положено. Хальвдан поднес вино к губам, понюхал и снова опустил руку на стол. Могута вопросительно взглянул на него поверх своей кружки, не торопясь отпивать.

– Ты пей-пей, староста, не смотри на меня.

– Ну как же… – поспешно отговорился тот. – Поперек гостей не стану.

Хальвдан остановил руку сидящего по соседству Ленне, который, плюнув на все, собрался выпить вино. Верег посмотрел удивленно, но он только покачал головой. Кмети заерзали на местах.

– Пей! – твердо процедил Хальвдан, снова поворачиваясь к Могуте.

Дружинники, переглянувшись, и вовсе отодвинули от себя кружки подальше. Могута вздрогнул, с размаху опустил свою на стол – и та раскололась от удара. Вино полилось, пробегая ручейками меж расставленных на столе плошек, и закапало на пол.

– Как неосторожно, – глухо проговорил Хальвдан. – Нельзя так. Не ценишь ты труд ариванских виноделов.

– Скажешь тоже, – Могута махнул рукой; его пальцы едва заметно подрагивали.

Старосту будто трясло от холода, хотя в избе было тепло, даже и жарковато на чей-то вкус. Он безуспешно пытался совладать с собой, но бледность растекалась по его лицу, нижняя губа оттопырилась в обиде на еще не произнесенные слова.

– Хороши же твои законы гостеприимства, Могута… – Хальвдан поднялся на ноги, опуская руку на оголовье секиры.

– Я не понимаю, о чем ты, воевода! – Могута сглотнул и потрогал бьющуюся на виске жилку.

Он быстро огляделся, выискивая пути отступления, и дернулся встать. К своему несчастью, еще и схватил нож, будто тот чем-то мог ему помочь. Воином староста никогда не был. Хальвдан одним прыжком перемахнул через стол и повалил его на пол; топор глубоко вонзился в земляной, присыпанный соломой пол у самой головы старосты. Скамья грохнула, опрокинувшись.

– Не понимаешь? А мне вот кажется, что ты приготовил нам сегодня особое угощение.

Хальвдан сжал горло Могуты пальцами. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы тот понял, что с ним не шутят. Староста тут же позабыл трястись и замер, будто его вмиг разбил паралич.

– Это всего лишь вино… – продолжал настаивать он, шаря глазами вокруг. Но никто помочь ему не мог.

Кмети повскакивали со своих мест, однако встревать не спешили. Знали, что Хальвдан и сам справится. Коли мордует старосту – значит, правильно, значит, есть за что. Пустыми обвинениями он никогда не разбрасывался.

А от глупого упорства старосты внутри Хальвдана лишь поднялась горячечная ярость.

Их здесь что, держат за дураков?

– Дай сюда! – он обернулся и требовательно протянул руку к Ленне. Тот сразу все понял и вложил в нее еще наполовину полную бутыль. – Обычное вино, говоришь?

Сильнее прижимая дюжего Могуту коленом, Хальвдан всунул ему в рот горлышко и выплеснул пару добрых глотков. Староста выпучил глаза, вывернулся и закашлялся. Вино потекло по его щекам и за шиворот. Хальвдан вынул секиру из земли и поднялся на ноги. Из кладовой, в ужасе закрывая ладонью рот, выбежала Удеса, суетно метнулась обратно и через мгновение вернулась, держа в руках кувшин молока. Могута долго отплевывался и до красноты тер губы, затем с жадностью осушил поднесенную ему крынку. Жена оглаживала его по голове и что-то невнятно бормотала, староста мотал на ее слова головой. Все застыли в ожидании.

– Я не хотел, воевода. У меня не было выбора… – прохрипел наконец Могута, обреченно заглядывая в опустевший кувшин.

– Знать, у тебя немного времени. Рассказывай, – Хальвдан скрестил руки на груди.

Удеса села на пол рядом с мужем и зашлась плачем, не в силах еще чем-нибудь ему помочь. Могута попытался встать, но снова повалился на пол, сложившись пополам. Можно было представить, как от яда сворачиваются в узел его кишки, как растекается отрава по жилам, не давая ни единой возможности выжить. Страшное, должно быть, ощущение. И эту участь Могута приготовил для Хальвдана и кметей. Наверное, после того, как расправился с ними, пошел бы к остальным и тоже их отравил. А может, созвал бы побольше родичей – и поднял оружие. А там сожги тела в лесу и вали вину на кого хошь: хоть на татей, хоть на вельдов, которые и так приложили руку ко всему, чему только можно.

Хальвдан опустился на колено перед старостой и тряхнул его, взяв за грудки:

– Говори же, пока не подох!

– Вельды были здесь… – с трудом выдавил Могута. – А с ними посадник. Аксен. Но он не был соратником тому жрецу. Скорее, пленником. Он попросил меня… Попросил помочь. Иначе вельды перебьют всю деревню… да и Елогу заодно. Я не мог…

Стон мучения сорвался с губ старосты, прервав его рассказ. Могута вцепился в запястье Хальвдана, сжал так, что тот не сразу смог высвободиться. Он последний раз судорожно вдохнул и бессильно обмяк, уставившись мертвыми глазами в потолок. Удеса завыла сбоку, закрыв лицо руками. Из дальней отгороженной клети раздался тонкий детский оклик:

– Мама? – но выйти из укрытия никто не решился. Оно и к лучшему.

Удеса даже не повернулась в ту сторону. Хальвдан тронул ее за плечо, и она, всхлипнув, замолчала.

– Зачем Аксен хотел убить меня? Говори, иначе отправишься вслед за ним!

Женщина испуганно зыркнула на него через плечо, покачала головой:

– Аксен делал так, как говорил ему жрец, – и снова принялась плакать.

– А нападение на обоз? Могута знал?

Удесе понадобилось время, чтобы успокоиться снова:

– Знал. Аксен, подлюга… – вытерев глаза рукавом, пролепетала она. – Обещал, что нас не тронут, когда князь с древнерами рассорится. Что Могута станет вместо Наяса, – она посмотрела на неподвижного мужа и закусила губу, сдерживая новые слезы. Благо сильно не верещала, видно, боялась напугать детей. – А он уши-то и развесил. Дал стрелы, с которыми сам охотился… Что ты наделал, воевода? Как же теперь…

– А что ты сказала бы ему, если бы он порешил целый отряд? – раздраженно прервал ее Хальвдан. – Ты ведь все знала! Что прикажешь теперь с вами делать?

Оперевшись на колено, он собрался было встать. Дверь избы распахнулась, из сеней ворвался поток студеного воздуха. Хальвдан едва успел оглянуться и заметить щуплого мальчишку; в руке его был зажат толстый собачий ошейник. Мимо него в клеть огромной серой тенью метнулся волкодав. С утробным рыком он в несколько прыжков настиг Хальвдана – тот лишь выставил перед собой руку. Вершковые клыки впились в предплечье, в глазах от боли расплылись черные пятна. Громко охнула Удеса.

Достал его все-таки, тварь.

Кобель клацал зубами, выбирая хват поудобнее. И не было сомнений: сожмет челюсти сильнее – и треснет кость. А там и до горла добраться недолго. Загомонили кмети, но казалось, они двигаются слишком медленно. Взгляд желтых собачьих глаз пронизывал насквозь. Волкодав мотнул головой, и плоть до тошноты отчетливо вспоролась острыми клыками. Хальвдан стиснул зубы сильнее. В первый миг он попытался другой рукой разжать собачью хватку – да куда там! Тиски кузнеца и то слабей. Кончиками пальцев он потянулся к рукояти секиры. Но тут пес сдавленно взвизгнул и навалился на него своей немаленькой тушей: самый расторопный из всех, Ленне вонзил в шею пса широкий нож. Перемазанный в своей и собачьей крови, Хальвдан встал на ноги, слегка покачиваясь. По пальцам стекали и падали на пол крупные багровые капли.

Очнувшись, сын Могуты бросился в клеть:

– Отец!

Ленне шагнул к нему, намереваясь остановить, а то и побить хорошенько. Он схватил парня за шиворот и рванул на себя. Тот попытался высвободиться – но не ему тягаться с высоченным верегом.

– Пощади! – Удеса попыталась встать, но зацепилась ногой за поневу и не смогла. Лишь протянула руку к верегу. – Воевода, пощади!

– Стой, Ленне! – скомандовал Хальвдан. Тот удивленно обернулся. – Не трожь его, дурака.

Ленне отпустил парня, и тот упал на колени перед телом Могуты.

Хальвдан мрачно взирал на то, как мальчишка пытается приподнять голову старосты, привести его в чувство. Как Удеса оттаскивает его, больше чтобы удержать от других глупостей, чем утешить. Парень рыдал совсем по-детски и отталкивал материнские руки. Но в свете всего произошедшего это Хальвдана ничуть не трогало.

– Мы переночуем в гостиной избе. А завтра на закате похороним Могуту, – холодно и громко произнес он, чтобы его услышали, и взглянул на кметей. – Подсобите им!

Сбросив оцепенение, те засуетились, помогая жене и сыну поднять тело старосты с пола.

Хальвдан вышел на улицу, прикрыв за собой дверь. Он осторожно закатал рукав, зачерпнул ладонью пригоршню снега и приложил к месту укуса. Рану защипало. Снег таял, омывая и охлаждая ее. Стоит поторопиться в Кирият и показать руку Лерху, а пока достаточно было бы перевязать. Хальвдан убрал ладонь и осмотрел предплечье, тихо выругался по-верегски. Следы от клыков были глубокими – ладно хоть до кости не дошли.

Два предательства за последние дни – это уже слишком. Так до города можно живым не добраться. И кто знает, сколько их еще будет. Где еще успел пройти жрец Зорен, оставляя свои черные следы? Его цель была понятна: извести Драгомира, а вместе с ним и всех, кто ему близок. И кто знает, что творится теперь на востоке, как там Бажан?

Неужели никому теперь нельзя доверять? А если Наяс все же прав – то и Драгомиру тоже.

Пальцы свело от холода. Хальвдан стряхнул с ладони подтаявший снег и огляделся. Тонкая полоска месяца размытым пятном едва просвечивала сквозь пелену облаков. С неба продолжал падать крупный мягкий снег. Где-то под порывом ветра хлопнули ставни. Хальвдан прислушался к тому, что происходит в избе. Женский плач, возня и шаги скоро стихли. Он последний раз глянул на опустевшую собачью конуру, где при желании спокойно мог разместиться взрослый человек, и вернулся в дом.

Тело Могуты уже убрали и труп волкодава – тоже. Тихо хныкали дети, но по-прежнему держались поодаль, хоть и выглянули узнать, что случилось. Их ласково утешала старшая дочь старосты. Его жена, а теперь уже вдова, сидела на лавке, зажав в опущенных на колени руках полотенце со следами крови на нем. Отрешенным взглядом она уставилась на один-единственный осколок кружки под столом. Видно, сил убрать его уже не осталось. Удеса не сразу очнулась и подняла глаза на вошедшего Хальвдана, неловко придерживающего раненое предплечье.

– Давай перевяжу, – она встала и ушла в каморку за занавеской, но скоро вернулась с чистыми тряпицами.

Хальвдан с неохотой подошел. Кто знает, не решит ли Удеса теперь отравить его сама. Женщины на многое способны.

– Мне жаль, – буркнул он, хоть и не чувствовал за собой вины.

Что-то сказать нужно было. Большая семья потеряла кормильца и защитника, первое время им придется тяжело. Но Могута решил, что кмети и воевода должны умереть – пусть и во благо деревни. Он поплатился за это. За измену его все равно ждала смерть, не от руки Хальвдана, так от руки палача.

– Могута сам виноват. Я просила его не связываться с вельдами, – Удеса осторожно протерла руку Хальвдана смоченным в теплой воде полотенцем и начала перевязывать. – Он считал, что так защитит нас. Мне страшно, воевода. Всем страшно…

– Я понимаю.

* * *

Новый день встретил Гремячий Ключ непроглядным снегопадом, однако ветер стих. Дома тонули в слепой пелене и люди, растревоженные вестью о смерти старосты, плыли в ней, как призраки. Весь день продолжалась подготовка к погребению Могуты. Некоторые кмети по приказу Хальвдана помогали, носили дрова, укладывали их в краду. Другие остались сторожить Аксена, который на весть о гибели соратника как всегда промолчал.

Деревенские не роптали, лишь украдкой недобро оглядывали княжеских воинов, а в особенности Хальвдана. Иногда он слышал, как его обвиняют в смерти Могуты – сварливые бабы не торопились замолкать при его появлении – но никто не решался высказать обвинения в лицо. Потому что они все знали, какую цену староста хотел заплатить за их мнимую безопасность. Только признаться в этом никто не признается – расплаты не хочется никому. Да и вряд ли они догадывались, что вельдский жрец, скорей всего, все равно расправился бы с ними. Потом.

К вечеру прояснело. Лишь солнце пошло на закат, местный волхв поджег краду, и пламя заскакало, затрещало по сухим березовым поленьям. Старосту хоронили с почестями, как любого уважаемого человека. Другого просто уложили бы в землю с горстью монет и украшений. А Могута обращался пеплом на погребальном костре, как воин. Надо же.

Хальвдан смотрел на горящую краду, на вереницу рваных облаков, которые тлели в другом, закатном, костре, и ему вспоминалось, как хоронили его отца, погибшего в сражении. Пылающая ладья удалялась, уносимая ветром, и дым щипал глаза. Скоро она совсем пропала среди вздыбленных громадин фьордов. Звук погребальной песни вился над огненной в закатных лучах морской водой. Отец, уважаемый всеми ярл Карскур, уходил безвозвратно, но Хальвдан, маленький еще тогда мальчик, верил, что он все равно всегда будет рядом и поможет. А потом они встретятся снова в сияющем чертоге Праотца.

Сейчас же скорбные голоса подхватывали заунывную песню, множились, провожая душу Могуты в загробный мир. Наверное, старший сын старосты, спустивший волкодава, чувствовал себя так же, как и Хальвдан на похоронах своего отца. Он не стал наказывать мальчишку – любой на его месте поступил бы так же. Но кто знает, не зародилась ли в душе парнишки мысль о кровной мести.

Еще немного постояв у костра, Хальвдан развернулся и тихо ушел.

Утром следующего дня его небольшой отряд покинул деревню. Теперь здесь дружинникам нескоро снова будут рады.