Глава 52

Новогодняя атмосфера витает в воздухе. За окном снег падает крупными хлопьями, оседая на подоконнике. По телевизору играют рождественские песни — прямо сейчас старая композиция Фрэнка Синатры.

В прошлые несколько лет мы заказывали услуги декораторов. Они приезжали с коробками игрушек, лентами, гирляндами. Наряжали елку идеально — каждый шар на своем месте, каждая веточка расправлена. Развешивали украшения по всему дому, у входа ставили композиции из еловых веток и свечей.

Красиво и профессионально.

В этом году я решила ничего такого не делать. Хочу нарядить елку сама. Пусть будет немного криво, немного несимметрично, но зато с душой.

Этот года принес мне как разочарования, так и много радости. К счастью, черная полоза закончилась и наконец-то я могу дышать полной грудью и жить свою лучшую жизнь рядом с мужчиной, которого безумно люблю вот уже как десять лет.

Я как раз достала из кладовки тяжелый ящик с игрушками. Пришлось лезть на стремянку, тянуться к верхней полке. Назар наверняка, когда узнает, будет ругаться, что я скакала по стремянке в моем положении. Но нам всего шестнадцать недель, живот еще совсем маленький, только-только начал округляться, и я осторожная.

Открываю ящик прямо на полу в гостиной, где уже стоит зеленая красавица — высокая, пушистая, пахнущая хвоей. Мы с Назаром вчера ее купили, в этом году будет настоящая, а не искусственная. Достаю первый шар. Красный, с золотым узором. Вертю в руках, любуюсь, как переливается стекло в свете люстры.

В этот момент входная дверь открывается.

— Мы дома! — звучит голос Марины Николаевны, нашей новой няни.

Бывшая учительница начальных классов, сорок пять лет, добродушная женщина с мягкими манерами и бесконечным терпением. Нанять ее оказалось лучшим решением. Она возит Лиду в школу и обратно, помогает с уроками, готовит ей обеды, играет, читает.

Лида вбегает в гостиную, сбросив обувь прямо у порога. После аварии она начала еще больше хромать, но Оксана Рудольфовна сказала, что возьмет это на себя. Она уже нашла хорошего врача, договорилась обо всем, будет возить девочку на физиотерапию и подготавливать к операции. Чем раньше это начнем, тем больше шансов, исправить ее походку.

— Рая! Смотри, смотри! — кричит она возбужденно, размахивая чем-то в руке. — Мы в школе делали новогодние игрушки!

Подбегает ко мне, протягивает свое творение. Это бумажный ангелочек, раскрашенный яркими фломастерами. Крылья немного кривые, лицо размазано, но видно, что старалась.

— Можем мы мою игрушку повесить на эту елку? — спрашивает она, глядя на меня снизу вверх. В глазах надежда, смешанная с неуверенностью.

Не скажу, что мы с ней вдруг лучшими друзьями стали, все же она еще помнит слова своей бабушки — чтоб та в гробу перевернулась, — о том, что я злая тетка, из-за которой ее отец к ней не приезжал. Но мы определенно на этапе принятия друг друга. Хотя мне и не нравится, что она называет Назара отцом. Особенно учитывая, что биологически он ей не отец.

— Да, — говорю я. — Конечно, можем. Я как раз только начала. Ты можешь пообедать, и потом вместе елку нарядим.

Лида подпрыгивает на месте.

— Мы с Мариной Николаевной по дороге поели сэндвичи! — выпаливает она. — Можно уже начать наряжать? У меня никогда не было такой красивой елки!

Что-то сжимается в груди.

Никогда не было.

Конечно. Ее бабушка жила небогато. Наверное, ставила маленькую искусственную елочку, украшала старыми советскими игрушками. Или вообще не ставила.

А эта — два метра высотой, натуральная, пушистая. Для Лиды это, наверное, как сказка.

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Тогда начинаем. Иди сюда, помогай выбирать игрушки.

Лида садится рядом со мной на пол, скрестив ноги. Заглядывает в ящик с любопытством.

— Ух ты, — шепчет она благоговейно, доставая шар с блестками. — Они такие красивые...

Марина Николаевна заглядывает в гостиную.

— Рая, может, мне помочь? — предлагает она.

— Нет, спасибо, Марина Николаевна, — отвечаю я. — Мы справимся. Можете отдохнуть.

Она кивает, улыбается и уходит.

Мы остаемся вдвоем с Лидой.

Она достает из ящика игрушку за игрушкой, рассматривает каждую, ахает, восхищается. Я показываю ей, как вешать их на ветки, объясняю, что большие шары вешают ниже, маленькие — выше.

Лида слушает внимательно, кивает, старается делать все правильно.

Мы вешаем шары молча, но между нами нет напряжения или неловкости. Мне непривычно, что в моем доме есть кто-то еще кроме нас с Назаром. Иногда, когда Лида трогает мою любимую вазу или плед, во мне просыпается раздражение, чувство собственности, но я повторяю себе, что она лишь ребенок. А я — взрослая разумная женщина. И когда она занимает внимание Назара, я себе тоже это повторяю, только в два раза настойчивей.

Вдруг Лида замирает с серебристым шаром в руках. Смотрит на него, потом на меня. Губы поджаты, брови сдвинуты.

— Рая, — говорит она тихо, смущенно. — Можно у тебя спросить кое-что?

Я откладываю гирлянду, которую распутывала.

— Конечно, — говорю. — Спрашивай.

Она переминается с ноги на ногу. Шар в руках крутит, не поднимая глаз.

— Завтра у нас в школе будет выступление к Новому году, — начинает она быстро, как будто боится, что не договорит, если замедлится. — Наш класс учил песню. Будут все родители. И я подумала... — Она делает паузу. Вдыхает. — А ты можешь прийти и сказать, что ты моя мама?

Сердце пропускает удар.

Я смотрю на нее. Она все еще не поднимает глаз. Щеки покраснели. Пальцы сжимают шар так крепко, что боюсь, он треснет.

— Как тогда, — добавляет она еще тише, — в кабинете директора. Когда Аня сказала, что это я ее толкнула. Ты тогда защитила меня. Сказала, что я твоя дочка.

Я помню тот день. Помню, как зашла в кабинет и увидела эту маленькую девочку — испуганную, одинокую. Как что-то внутри дрогнуло. Как я сказала те слова, не подумав, просто чтобы защитить ее.

А теперь она просит меня повторить это.

Назваться ее мамой.

Горло сжимается. Не знаю, что сказать.

Лида наконец поднимает глаза. Смотрит на меня — осторожно, с надеждой, которую пытается спрятать, но не может.

— Если не хочешь, я понимаю, — торопливо добавляет она. — Просто... просто у всех будут мамы. А у меня... у меня только папа. И Марина Николаевна. Но она няня. А я... я хотела бы, чтобы... — Голос обрывается. Она опускает взгляд снова.

Молчу несколько секунд. Обдумываю.

Эта девочка не моя дочь. Она никогда не будет моей дочерью. Она напоминание о боли, о лжи, о том кошмаре, через который мы прошли.

Но.

Она ребенок.

Маленькая девочка, которая потеряла бабушку. Которая еще не знает, что человек, которого она так обожает и считает отцом, ей вовсе не отец.

Которая просто хочет быть как все.

Иметь маму на школьном выступлении.

Чувствовать себя нормальной.

Нужной.

Любимой.

Я делаю глубокий вдох.

— Лида, — говорю я мягко.

Она вздрагивает, но не поднимает глаз.

— Посмотри на меня.

Она медленно поднимает голову. В глазах страх. Ожидание отказа.

— Я приду, — говорю я. — На твое выступление. И скажу, что я твоя мама.

Глаза ее расширяются.

— Правда? — шепчет она.

— Правда, — киваю я. — Во сколько начинается?

— В три часа, — выдыхает она. — Завтра в три.

— Хорошо. Я буду там.

Секунду она просто смотрит на меня. Потом вдруг бросается ко мне. Обнимает — резко, неловко, крепко.

— Спасибо, — шепчет она куда-то в живот. — Спасибо, Рая.

Я замираю и не знаю, что делать. Это слишком неожиданно.

Мы так и стоим несколько секунд, пока в гостиную не возвращается няня, которая сообщает, что она взяла на себя смелость приготовить нам Рождественский штолен и спрашивает разрешение воспользоваться кухней. Я киваю, отстранившись от Лиды.

— Давай дальше наряжать? — говорю я, не смотря на девочку. В последнее время из-за беременности я стала слишком чувствительной, на этой недели мы узнали, что у нас будет девочка. Маленькая кроха, похожая на меня и Назара. Так страшно, что это счастье может оборваться в любую минуту. Поэтому я взяла для себя установку быть доброй и понимающей, чтобы судьба вернула мне все мои добрые дела вдвойне и отправила здоровой малышкой.