Глава 26 Спокойное утро

Проснулся я оттого, что Фома осторожно тронул меня за плечо и тихонько уточнил:

— Вашество, вы здесь всю ночь спали?

— Большую ее часть, — признался я. — Людмила Федоровна составила мне компанию…

— Эво-о-она как, — протянул Фома.

И я поспешно произнес:

— Я не о том! Мы с ней устроили поздний ужин. А затем…

Я широко зевнул и посмотрел на часы. Было еще рано. Даже бабушка не просыпается в такое время, а значит, я успею убрать за собой постель и привести себя в порядок.

— Павел Филиппович, а вы не знаете, что не так с этой Олюшкой, которую Софья Яковлевна поставила приглядывать за нашей женщиной? — спросил вдруг Фома.

— А что случилось? — осведомился я, тут же став серьезным.

— Она всю ночь стояла в углу комнаты и смотрела на меня. Жутко так, не отрываясь… Я поначалу притворялся, что не вижу ее, но потом она подошла ближе и мне стало совсем не по себе.

— И что было дальше? — поинтересовался я, складывая одеяло.

— Я ей сказал, что это неприлично — ко взрослому парню в комнату заходить и пялиться на него. И что если она продолжит, то я на нее княгине пожалуюсь.

— Помогло?

Питерский поморщился:

— Не очень. Девчонка не поняла, что я говорю это ей. А потом, как поняла — так давай со мной разговоры разговаривать. Расспрашивала меня про уши, хвост и про то, могу ли я мурчать…

— Прости, Фома, я должен был попросить бабушку вызвать кого-то другого из ее помощников. Олюшка очень любит котов. Когда-то она жила в доме, где нельзя было держать кошек…

— Проклятое место! — охнул Питерский.

— Оно самое, — согласился я. — Это была богадельня.

— Так Олюшка эта того… — Питерский покрутил пальцем у виска. — Умом обиженная?

Я покачал головой:

— Нет. Она там жила с семьей, которая за этим домом смотрела. Но потом случился пожар…

— Вот были бы коты в доме, то и пожара бы не было, — заявил парень. — Коты — они сердцем чуют.

— Согласен…

В этот момент по лестнице пронеслись два пушистых комка, рядом с которыми бежала Олюшка. Она выглядела донельзя счастливой. Но, заметив нас, девочка приняла самый что ни есть серьезный вид. Затем подошла к двери комнаты Яблоковой и тихо спросила:

— Их можно впустить?

— Людмила Федоровна точно будет не против, — ответил я. — Она очень любит питомцев.

Призрачная девочка кивнула и прошла сквозь дверь. Затем щелкнул замок, и створка приоткрылась. Оба кота тотчас застыли, будто и не просились в комнату несколько секунд назад. Вместо этого они с ленивым видом принялись оглядываться.

Фома вздохнул и быстро подошел к зверькам, чтобы мягко подтолкнуть их внутрь комнаты. Затем дверь закрылась.

— Почему коты так делают? — поинтересовался я.

Питерский усмехнулся и пожал плечами:

— Потому что могут.

Я быстро принялся собирать постельные принадлежности. А Фома направился на кухню. Наверно он ожидал, что после ночных перекусов там сейчас беспорядок, да только мы с Яблоковой все за собой убрали.

В гостевой спальне лекарь тихонько похрапывал. Быть может дело было в том, что к утру его сон стал менее крепким. Он раскинулся на диванчике, забросив руку над головой. Я аккуратно сложил на кровать свернутое покрывало, одеяло и подушку. Взял костюм со спинки кресла и направился в ванную комнату. Принял прохладный душ, почистил зубы, позаимствовав у соседа мятную зубную пасту. Потом оделся и направился на кухню.

Там уже вовсю хозяйничал Питерский. Неподалеку от окна сидела Олюшка и старательно делала вид, что не смотрит на моего помощника.

— Как там Яблокова? — спросил я у нее, садясь за стол.

Девочка подозрительно покосилась на меня и демонстративно отвернулась.

— Зря ты так, — вздохнул я. — Ведь мне несложно попросить Фому показать тебе уши.

— Правда? — тотчас отозвалась призрачная помощница с робкой надеждой.

— Да что им всем они дались?! — притворно возмутился парень и провел пальцами по волосам.

Я заметил, что между прядями мелькнули мохнатые кошачьи уши.

Олюшка тенью метнулась в сторону помощника и воспарила над полом, чтобы лучше рассмотреть шаманские особенности Питерского. Потом счастливо улыбнулась и оказалась рядом со мной.

— Спит ваша подопечная, все у нее хорошо. Там за окном был призрак, он приказал мне не шастать по дому. Странный он какой-то… Кажется, он боится эту женщину.

— Он ее уважает, — поправил Олюшку Фома. — У нас в доме принято относиться друг к другу именно так.

— Странно у вас здесь все… — поделилась своими размышлениями девочка.

— А у вас по-другому? — уточнил я.

— Софья Яковлевна никого из нас не обижает. Она хоть и строгая, но справедливая.

— А в последнее время в вашем прибежище не происходит ничего странного?

Призрак подозрительно сощурилась:

— О чем это вы, Павел Филиппович?

— Например, на моем болоте распустились цветы, — решил поделиться я. — И пни стали немного странно себя вести…

Олюшка внезапно широко улыбнулась и едва слышно прошептала:

— Это потому что вам хорошо. У нас тоже все цветет и пахнет. И еще…

Она замолчала, словно засмущалась, а потом оглянулась и истаяла в воздухе.

— Жутковатая эта ваша Олюшка, — сообщил мне Фома.

— Поверь, бывают призраки куда более страшные, — заверил его я. — Эта девчушка всего лишь отвыкла от мира живых.

— Но ведь наша женщина ведет себя по-другому, — возразил Питерский и замер, не донеся чайник до чашки.

Потом взглянул на меня с тревогой и уточнил:

— А как же Людмила Федоровна? Она тоже отвыкла быть живой?

— Яблокова сможет приспособиться, — уверил я помощника. — Ведь рядом с ней есть люди, которым она небезразлична.

— Надо договориться с природником, который живет у канала, чтобы он носил нам цветы по утрам, — произнес Фома, разливая по чашкам настоявшийся чай.

Я благодарно кивнул, взял чашку и сделал глоток. Спросил:

— А ты даришь своей девушке цветы?

Питерский взглянул на меня удивленно.

— Конечно, — ответил он. — Я не совсем дикий, вашество. Потому, когда везу ее домой, обязательно заглядываю в одну лавочку недалеко от границы нашего района. Там продается заварная пастила, которую уважает Зинаида — мама Иришки. Она хоть и хорошая кухарка, а все же никогда не отказывается от приятного угощения, приготовленного чужими руками. А Иришка любит зефирные тюльпаны. Как и букеты простых цветов, которые я всегда прихватываю по дороге. Только она сетует, что все это лишнее, и я напрасно трачу свое жалование на всякие глупости.

— Но ты все равно их покупаешь… — усмехнулся я, сделав еще один глоток чая. — Хотя ты и бережливый.

— Есть вещи, на которые денег не жалко, — ответил парень и улыбнулся. — Видели бы вы, какими счастливыми становятся женщины этой семьи, когда их хоть немного балуешь. У них раньше был муж и отец, он старался заботиться о них… А когда его не стало, то Зинаиде пришлось нелегко. Но она не сдалась, не бросил ребенка, чтобы устраивать свою жизнь. Я ее за это очень уважаю.

— Есть за что, — согласился я.

— И еще мне кажется: когда она узнает, что я не совсем человек, то совсем не будет против того, чтобы я однажды стал ее зятем.

— Ты так далеко заглядываешь? — удивился я.

— Знаете, Павел Филиппович, то что нужно — видишь сразу. Я вот как увидел нашу кухарку, то сразу понял…

— Что она готовит хорошие пирожки! — напомнил я.

— Не без этого… — согласно покивал парень. — Но еще я понял, что она любит мать и готова честно работать. Она не просила для себя каких-то особых условий, не канючила и не ныла. Такое не часто в людях встретишь. Большинство норовят на жалость надавить. А она не такая.

— Этим девушка пошла в свою мать. Зинаида показалась мне на редкость порядочной женщиной. Даже Людмила Федоровна признала, что это так, а она просто так никого не хвалит.

В этот момент в гостиной послышались голоса, и мы поняли, что женщины проснулись.

Почти сразу на кухне появилась Иришка, следом за ней показалась бабушка. Позади маячила Арина.

— Я вас научу готовить блинчики по-Чеховски, — заявила княгиня. — С припеком. Вкусные и сытные. Именно такими я однажды покорила одного заморского дипломата. И он даже собирался украсть меня и увести на Британские острова. Но мой покойный супруг сразу указал ему на дверь и обещал спалить их флот, если меня кто-то попытается похитить.

— А вы, оказывается, роковая женщина! — послышался голос Яблоковой.

Она стояла в дверном проеме и выглядела иначе, чем вчера. Я понял, что соседка заплела отросшие за время многолетнего сна волосы в длинную косу. К тому же она облачилась в темное зеленое платье с золотым кружевом, которое казалось очень непривычным.

— Павел, ты меня смущаешь своим взглядом! — съязвила Людмила Федоровна. — Что не так?

— Я привык к вам другой… Обычно все происходит в другом порядке: сначала ты видишь живого человека, а потом уже мертвого.

— Погоди немного, и быть может ты снова сможешь увидеть меня усопшей.

Я поспешно трижды сплюнул через плечо:

— Не торопитесь с этим! Я могу ждать очень долго.

— Как скажешь, — ответила женщина и подошла к плите. — Я тоже хочу знать, как готовят эти знаменитые блины. А вдруг и мне какой-нибудь дипломат предложит уехать за моря-океаны?

— Мы вас не отпустим, — пробасил Питерский, подавая соседке чашку с отваром. — Это я для вас приготовил. С особыми травками, чтобы на душе было светло и приятно.

— А остальным света не нужно? — хитро осведомилась Софья Яковлевна.

— Темным точно не положено. А наша Арина Родионовна и без того вся светится, — бесхитростно заявил Питерский и наполнил пустые чашки из заварника. — Пойду будить нашего лекаря, он сегодня как-то подозрительно долго спит.

— Оставь, пусть подольше поваляется, — попросила Яблокова. — Ему со мной было несладко. Устал мальчишка наверно…

— Какие у вас планы, Павел Филиппович? — неожиданно спросила Нечаева, глядя на меня поверх своей чашки.

— Некоторое время назад ко мне обратился один человек. Его братьям по завещанию достались активы, а парню — один только кот.

— Настоящий кот… — вздохнула из угла полупрозрачная Олюшка.

Мне показалось, что Яблокова посмотрела в сторону призрака и недоуменно захлопала ресницами. Но потом вернулась к чаю и благостно зажмурилась, смакуя напиток.

— Вот я и хочу попытаться помочь выяснить причины такой несправедливости.

— Ты ведь помнишь, что тебе нельзя заниматься практикой? — напомнила мне бабушка.

— Но никто не может запретить мне быть некромантом, — ответил я.

— Это точно, — подтвердил Фома. И с надеждой спросил: — И мы можем поехать куда надобно после завтрака, верно?

Я понял, что княгиня заинтересовала Питерского обещанными блинами с припеком. И винить его в этом я не стал. Вместо этого вернулся в гостиную и взял газету со столика, куда ее видимо положил Фома, перед тем как меня разбудить.

Передовица была интригующей: «На болотах селянами обнаружена русалка. Она едва передвигала ноги, уходя от собирателей ягод. Видимо, ей сложно было перемещаться по суше. Очевидцы сообщают, что волосы девицы были зеленые, а одета она была в рыболовную сеть…»

Я подумал, что наверняка какая-то пьяная дама пыталась спрятаться от назойливых «очевидцев». И, скорее всего, где-то неподалеку в траве спал ее русал-кавалер. Что до зеленых волос — то их вполне могли придумать те самые «собиратели ягод».

На второй странице нашлась интересная статья о младшем Морозове. В ней рассказывалось о новом назначении княжича на пост главы кустодиев. Репортер ловко избежал рассказа о тяжелом прошлом моего новоявленного, отметив лишь, что путь его был сложен и долог. А еще добавил, что Александр Васильевич объявил о приеме мужчины в семью перед самим императором и получил на это высшее благословение. Старший Морозов слыл человеком порядочным, и потому ни у кого не должно было остаться сомнений в том, что Стас получил титул не случайно. Автор статьи намекнул, что Станислав Александрович принимал участие в расследованиях многих громких дел, потрясших столицу. Я не мог не догадаться, что имелись в виду дела фальшивомонетчиков, взрыв машины Шуйского, а также разоблачение группировки коррупционеров в Новорильске.

На фотографии, которая прилагалась к статье, был изображен Зимин в светлом мундире с лентой поперек груди. Художник зачем-то пририсовал ему пряди волос на висках и добавил благостную улыбку. Последняя никаким образом не вязалась с образом криомастера, которого я успел узнать. Думаю, любой, кто знаком с новым главой кустодиев, будет озадачен этой фотографией. Я понял, что снимок был сделан в Яблочном саду — позади Стаса виднелась арка. Уже позже он потерял ленту, расстегнул мундир и рубашку.

— Это они хорошо придумали, — прокомментировал статью Фома, подойдя к окну, чтобы открыть раму.

— Что придумали? — не понял я.

— Господина Зимина изобразить таким приятным и непохожим на себя…

Стало понятно, что мой помощник успел пролистать газету перед тем, как принес ее сюда.

— Ты думаешь, это сделали нарочно? — поинтересовался я.

— Знамо дело, — кивнул парень. — Зачем показывать всему Петрограду как выглядит настоящий начальник отдела кустодиев? Вроде бы он на той фотокарточке немного и похож на себя, но на деле никому в здравом уме не придет в голову, что он вживую может оказаться таким жутким.

— Это ты верно подметил, — согласился я.

— Кому надо — те и так поймут, кто перед ними. А посторонние путь ищут того, кто умеет улыбаться да расческой пользоваться… А еще они ему в руку меч пририсовали!

Действительно: довольный Станислав Александрович держал в ладони тонкий клинок в ножнах, усеянных драгоценными камнями.

— Никогда бы он такую штуку не взял бы в руки, — предположил Питерский. — Это ж какой-то девчачий ножичек!

— И то верно, — согласился я. — Зимин способен создавать ледяные копья и мечи — зачем ему такое странное оружие?

В этот момент из гостевой комнаты вышел лекарь и, заметив нас, смущенно улыбнулся.

— Господа, я совсем заспался! Даже не слышал, как вы покинули покои, Павел Филиппович… Скажите, я не докучал вам ночью своим храпом?

При воспоминаниях о рыке, который издавал этот тщедушный с виду человек, я вздрогнул.

— Мне не особенно спалось, и я выходил сюда. Мы тут поговорили с Людмилой Федоровной. А когда я вернулся, вы тихо спали…

— Тихо? — удивился Лаврентий Лавович.

Я пожал плечами:

— Быть может ваш храп проявляется не каждую ночь…

— Вероятно мне помог визит в монастырь, — оживился парень. — Хотя я и не стал пить снадобье, которое мне вручил монах. И не стал ставить ту штуку…

— Какое снадобье? Какую штуку? — тотчас заинтересовался я.

— Он мне выдал травки, перемешанные с маслами и смолой. Все это было сложено в тряпицу и помещено в баночку, закупоренную крышкой. Монах велел открывать крышку и дышать парами этого сбора. А потом вкладывать в ноздри выточенную из дерева конструкцию.

— Любопытно, что за конструкция? — заинтересовался я.

— Так вы ж говорите, что не слышали, как я храпел и без всего этого… — подозрительно нахмурился лекарь.

— Может мастер Чехов и не слышал, как вы храпели, Лаврентий Лавович, — откашлявшись сказал Фома, — потому как он человек деликатный. А я вот слышал, как стекла в оконцах дрожат! Вы уж поверьте, дорогой вы наш человек: если монах выдал вам средство от храпа, то вы его обязательно используйте.

Лекарь тяжело вздохнул и пригладил волосы на макушке. Потом провел ладонью по щекам, на который виднелись полоски плохо сбритой щетины.

— Сначала мне надо его исследовать, — наконец заявил он.

— Беспокоитесь, что оно окажется ядовитым? — предположил я.

Но Лаврентий Лавович покачал головой:

— Будет досадно, если снадобье поможет, а потом окажется, что я не могу его повторить. Однако сегодня я обязательно попробую его на себе. Неправильно это, что из-за меня страдают окружающие.

— Не будьте к себе так строги, — отмахнулся я. — Вы не виноваты, что я к вам навязался в соседи.

— Полагаете, мое присутствие тут еще необходимо? — робко уточнил парень.

— Теперь, когда проклятого кольца на пальце Яблоковой нет, вам станет легче с ней работать. Думаю, вы сможете приезжать сюда днем и отбывать к себе по вечерам.

— Было бы неплохо! — оживился лекарь. И виновато добавил: — Но вам придется доплачивать мне дорожные. Конечно, я мог бы добираться к вам на самокате — недалеко от моего дома есть стоянка таких…

— Не вздумайте пользоваться этим бесовским устройством! — возмутился Фома. — Ни один порядочный человек не должен ездить на этой штуке… Была бы моя воля, то я с розгами принимал бы экзамен по правилам дорожного движения у каждого такого ездока!

— Будут вам средства на дорожные расходы, — быстро вставил я. — Нанимайте такси. Будьте порядочным поданным…