Глава 15
«… Если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете».
**************************************
Я просыпаюсь на рассвете, ощущая привычную, но почти подзабытую тяжесть чужой руки на своем бедре — Доминик спит рядом, уткнувшись лицом в подушку.
Когда вдруг успело так случиться, что этот человек стал настолько важен для меня?!
Я осторожно выскальзываю из-под одеяла и крадусь в ванную, страшась на самом деле реакции Евы, которая могла бы увидеть нас вместе… Что она подумает и скажет, узнав вдруг о моем чувстве к брату Пауля? Оскорбит ли ее моя «переменчивость», как она может это счесть, по отношению к ее отцу? Мне страшно потерять доверие и любовь дочери, которые, как я вдруг понимаю, значат так много для меня.
Как поведет себя сам Доминик поутру?
Как мне вести себя с ним этим утром и вообще… как мне теперь быть?
От вопросов кружится голова и я, на цыпочках пробираясь из ванной на кухню, не сразу замечаю Еву, стоящую у дивана и молча взирающую на спящего Доминика.
Я мысленно стону… и наконец приволакиваю свое непослушное тело все к тому же дивану.
Ева, даже не повернув головы, едва слышно произносит:
Спит как младенец, правда? Зато когда проснется, ему потребуется аспирин…
Я не успела прибрать постель, и дочь, конечно же, видит, что спали мы вместе, пусть и под разными одеялами, и мой язык, ватным комком лежащий в гортани, никак не желает начать ворочаться.
Ева же протягивает руку и слегка сжимает мою безвольную ладонь, чем несказанно меня удивляет, а потом произносит загадочную фразу: «Я ночью ходила в туалет…», топает в ванную и принимается чистить зубы.
Что это вообще должно значить?
Тонкий намек на то, что она видела нас спящими вместе? Одобрение? Поддержку? Я падаю на край дивана и ощущаю закипающие в глазах слезы: и когда это только моя маленькая девочка успела стать такой взрослой? Есть от чего почувствовать себя старой и дряхлой, словно старуха…
Джесс! — зовет меня хриплый ото сна голос, и я, на секунду зажмурив глаза и собираясь с духом, поворачиваюсь лицом к парню. Тот смотрит настороженно и виновато, вернее даже вины в его взгляде больше, чем настороженности, но первое имеет для меня первостепенное значение… Что таится за этой его настороженностью? Желание побега или страх непоправимого?
Доброе утро, поклонникам крепких напитков! — салютую я Доминику с улыбкой.
Тот смущенно приглаживает стоящие дыбом волосы на затылке, потом выдыхает себе в ладонь и кривится…
Я даже боюсь спрашивать, как я здесь оказался, — мямлит он безрадостно. — Помню только, как сидел в баре и вел пространные беседы с барменом по имени Фин…
Уже неплохо для начала, — усмехаюсь в ответ, борясь с желанием коснуться его небритой щеки.
Взгляд парня падает на вторую подушку рядом с собой и откинутое одеяло в ногах — вижу, как все это складывается у него в голове в целостную картину прошедшей ночи.
Не стоит переживать, — предупреждаю его возможные слова шутливой улыбкой, — никто не покушался на твою добродетель, можешь так и передать Ванессе. А лучше вообще ничего ей не говори, — заговорнически понижаю я тон своего голоса, любуясь целой гаммой эмоций, сменяющих друг друга на любимом лице. Наконец он опасливо выдыхает:
Я, наверное, наболтал тут невесть что… Даже страшно представить.
О нет, — нагло вру я с самой обезоруживающей улыбкой, — ты был само очарование, просто ангел во плоти.
Насмешка изгинает бровь Доминика недоверчивой дугой, прямо знак вопроса в действии.
Наверное, поэтому этот «ангел» ощущает себя так чертовски паршиво?! Голова раскалывается…
А я говорила, что так и будет, — вклинивается в разговор Ева, вытирая полотенцем вымытые волосы. — Вот, нашла в аптечке! — и она протягивает Доминику таблетку аспирина. — Стакан возьми сам на кухне.
Мы оба, наверное, представляем со стороны забавную пантомиму под названием «смущен, не знаю, как быть дальше», а Ева — хвала большим маленьким девочкам! — уже продолжает:
Я, кстати, хочу на завтрак французский омлет — меня твоя мама научила! — зыркает она в сторону парня озорным взглядом, — с салатом из помидоров, а ты что любишь есть по утрам?
Э… даже не знаю, — смущенно лепечет он, бросая на меня недоуменные взгляды. — Но французский омлет и… салат звучат вполне себе аппетитно…
Здорово, — провозглашает моя дочь, скручивая волосы в крепкий жгут и скрепляя его на затылке, — в таком случае берусь за готовку, а вы можете… ну, например, прибрать постель…
Упоминание постели заставляет Доминика вскочить на ноги и пробормотать:
Прости, думаю, мне не стоит оставаться на завтрак… Неловко садиться за стол в таком виде, — он указывает на свою измятую одежду, — да и просто…
Ник! — его слова прерывает восторженный вскрик Элиаса, котрый как был в пижаме выскакивает из комнаты сестры и повисает у парня на шее.
Привет, парень! — Ник удобнее подхватывает мальчика за ноги.
Мы сегодня опять будем есть мороженое? — c надеждой в голосе осведомляется тот, заглядывая собеседнику в глаза.
Нет, мой милый, — решаю я спасти Доминика от допроса, — сегодня вы будете есть французский омлет с салатом, — хмыкаю я неловко, — а пока дяде Нику надо привезти себя в порядок и принять душ…
Да, ты сегодня воняешь! — честно выдает ребенок, морща нос.
Извини, парень, такого больше не повторится! — говорит ему Доминик, спуская мальчика на пол. — Джесс, я лучше пойду, — теперь он обращается ко мне, — правда, как-то неловко вышло…
Куда ты пойдешь? — поспешно интересуюсь я. — Вчера ты сказал, что со всеми и всюду перессорился, — я многозначительно улыбаюсь. — Не глупи, мы будем рады твоей компании. Хотя бы во время завтрака…
Отпускать его не хочется абсолютно, надеюсь, что и ему не хочется уходить…
Можешь воспользоваться голубым халатом, — инструктирую я парня, отправляя его в ванную, — он мой… и чистый, — решаю присовокупить я. — Если хочешь, могу дать чистую футболку и джинсы…
Ник окидывает себя оценивающим взглядом и утвердительно кивает. Ни один из нас ничего не говорит о том, чьи это могут быть вещи, но по лицу Доминика я понимаю, что эта мысль проносится и в его голове… Я отправляюсь в дальнюю комнату, на время ремонта заменяющую нам склад, и выуживаю из-под завалов коробку с именем мужа на крышке: мне не хватило решимости избавиться от всех его вещей разом и я сохранила несколько футболок и джинс как память о нем. Казалось кощунством выбросить все его вещи в одночасье, словно такого человека, как Юрген Керрнер, и не существовало вовсе…
И вот я намерена поделиться этими вещами с мужчиной, который занял место мужа в моем сердце…
Я подношу чистые и отглаженные вещи к своему лицу, словно пытаясь вернуть память о мужчине, которого когда-то любила, но ощущаю лишь еле заметный цветочный аромат ополаскивателя и… ничего более. Эти вещи обезличились, стали просто грудой одежды, за которой уже никто не стоял.
Я уже и забыла, когда за завтраком в нашем доме бывало так весело: Ева приготовила отличный омлет, который все мы наперебой расхваливаем, Элиас же продолжает вспоминать «мороженный турнир», и Ник обещает ему повторить нечто подобное, только теперь еще и в компании Томми. Все почти как прежде, когда еще не было той злополучной аварии и сиротливого стула слева от меня, который никогда не давал нам забыть о том, что мы с детьми потеряли. Но теперь на этом стуле сидит Доминик в слегка нескладно сидящей на нем одежде Юргена, и мы ощущаем странное воодушевление — я замечаю его в каждом из нас. Одним словом, это завтрак счастливых людей, не больше не меньше!
Из раздумий меня вырывает голосок дочери, сообщавший Нику о том, что сегодня у нас по плану поклейка обоев и лишняя пару рук нам бы точно не помешала.
Ева! — спешу возмутиться я. — Мы не можем заставлять человека с похмельной головой заниматься поклейкой наших обоев. Справимся сами…
Дочь, похоже, не воспринимает мое возмущение всерьез, поскольку тут же восклицает:
Неужели мой шикарный завтрак не достоин толики благодарности?!
Благодарностей уже было более чем достаточно, — возражаю я ей.
Но я правда, хотел бы вам помочь, — вмешивается в наши пререкания Доминик. — Ева права, лишняя пара рук никогда не помешает…
… лишь бы эти руки росли из правильного места! — дерзко обрывает его моя беспардонная дочь.
Ева! — вскрикиваю я смущенно. — Где твои манеры?
Она улыбается мне покаянной улыбкой и говорит, обращаясь к Доминику:
Уверена, твои руки растут из правильного места, просто шутка показалась уместной.
И они оба так заразительно смеются, что просто невозможно не последовать их примеру и не присоединиться к общему веселью.
Этот радостный настрой сохраняется весь этот длинный обоепоклеивательный день, который прерывает лишь краткий визит Пауля… Ник как раз мажет раскатанный кусок обоев клеем, когда Пауль входит в комнату и вдруг замирает, заметив брата с кисточкой в руках. Они обмениваются хмурыми взглядами, а потом Пауль быстро говорит:
Я вижу, вам сегодня моя помощь не нужна… к счастью. У меня наметились кое-какие дела, уж извините. — И уходит так быстро, что Ева даже обиженно сопит, что лишь подтверждает мои предположения на счет ее чувств к брату Доминика.
К вечеру, когда мы радостно обозреваем плоды своего совместного труда, Ева шутливо замечает:
Тебе, Доминик, повезло, что мы не выбрали обои с розовыми единорожками!
О, да, — отзывается он в тон девочке, — не думаю, что смотрелся бы достаточно мужественно в комнате, полной розовых единорогов.
Зато здесь и сейчас ты смотришься достаточно гармонично!
Мы все неловко замолкаем — подтекст слишком очевиден для каждого, и Ник, не решаясь поднять на меня глаза, говорит, что ему пора уходить. Прощаться с ним кажется чем-то неправильным, это словно отсекать важную часть своего тела или вырывать здоровый зуб, но он быстро машет нам рукой и выходит за дверь. Но ровно через минуту снова появляется на нашем пороге: он забыл про брошенную около бара машину. В итоге мы выходим из дома вместе и продолжаем неловко молчать всю первую половину пути, пока Доминик наконец не произносит:
Я не совсем хорошо помню, что вчера говорил и как себя вел, но в любом случае еще раз прошу за это прощение.
Я помню только сегодняшний день, — отвечаю я Доминику, не отрывая взгляда от дороги. Мне хочется помнить только сегодняшний день и потому это не является ложью…
Сегодня был хороший день! — соглашается он со мной. — Мне было хорошо с вами.
А нам было хорошо с тобой…
Он смотрит на меня не отрываясь, я ощущаю это каждой частичкой своего тела. Что еще хочет он рассмотреть во мне, кроме любви, уже поселившейся в глубине моего сердца? Неужели он не видит ее в каждом моем ищущем взгляде, обращенном к нему, в каждом трепетании пальцев в процессе нашей дневной работы? Неужели он не видит всего этого…
Значит увидимся? — произносит он, выходя из машины в морозный морок вечера.
Возможно, завтра, — отзываюсь я с надеждой. — У тебя дома…
Он хмуро глядит на меня из-под своих странно насупленных бровей и произносит:
Это не мой дом, Джессика. Мой дом где-то в другом месте… — Потом захлопывает дверь, и я остаюсь одна.