14 глава
«Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать».
*************************
Уведомлять Ванессу о нашем с детьми переезде ни мы сами, ни Доминик, конечно же, не стали — наверное подспудно чувствовали, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но примерно недели через две после данного события все неожиданно открылось… Это случилось однажды вечером, когда я, к счастью, уже отбыла домой и поэтому меня сия сцена благополучно миновала, но Доминику, как я слышала, досталось по полной… Именно тогда он и ушел из дома, хлопнув, что говорится, дверью.
Погода в тот вечер выдалась морозной и не особо располагающей к пешим прогулкам, прочищающим, как известно, мысли и успокаивающим душу, а потому Ник напрямую отправляется в Нордштадт к матери. В доме царила абсолютная тишина, обычно никак не свойственная Хелене, которая одна-единственная словно создавала вокруг себя вихрь, лишь на диване у телевизора тихонько ютились Пауль с Томасом — смотрели документальный фильм про космос.
В тот знаменательный вечер дома отсутствовала не только одна Хелена: меня дома тоже не было — меня нынче вытащили на двойное свидание. Да-да, абсолютно глупая затея, на которую я согласилась только ради Герта, помощь которого в переезде была неоценимой, а на свидание меня звал тот самый Стефан — его друг. Как ни крути, отказывать было неловко…
Я же не замуж тебя отдаю, — заявила мне подруга, сообщая о данном мероприятии. — Просто сходим вместе в кино и все. А там кто знает, вдруг миляга Стеф тебе и приглянется…
Я знала, что улыбчивому Стефану ни за что не тронуть моего сердца, даже если он банально измудрится достать для меня звезду с неба, но говорить, конечно, ничего не стала, и теперь сидела в темном зале кинотеатра, поеданием попкорна заглушая неловкость, которую с каждой минутой просмотра ощущала все сильнее и сильнее. Фильм, как назло, был выбран самый что ни на есть романтичный, и героиня, старая дева с притензиями, все никак не могла определиться, кто из двух неожиданно свалившихся на нее холостяков (причем свалившихся в прямом смысле) нравится ей больше. Ответ был очевиден каждому, кроме нее самой, и я порядком подустала от происходящего на экране, а вот моего названного кавалера вся эта галиматья с метаниями очень даже веселила: он хохотал так оглушительно, что мне даже становилось чуточку неловко. А еще он постоянно норовил сцапать меня за руку и все это как бы ненароком, случайно…
Я не была уверена, что закончу этот вечер без скандала!
Между тем Доминик, присевший было рядом с братьями на диван, вдруг интересуется, куда, собственно, пропала их мать. И Пауль, глянув на него как бы искоса, отвечает:
Мама сегодня на свидании… на двойном свидании, если быть точным!
Двойное свидание? — усмехается Доминик хмуро. — Я думал, такие только в кино бывают…
В таком случае, мама с Джессикой живут как в кино! — саркастически отзывается Пауль, продолжая смотреть в телевизор или, по крайней мере, продолжая делать вид, что увлечен происходящим на экране.
Так Джессика пошла с ней? — Доминик вдруг ощущает, как его мрачное настроение становится еще паршивее. — И с кем, если не секрет?
Да какой уж тут секрет, — в том же тоне отзывается брат, — друг Герта, Стефан, тот самый, что помогал с переездом.
Доминик разом припоминает этого парня с улыбкой во все тридцать два зуба и потому рад темноте, скрывающей его мгновенную бледность и задергавшуюся в дикой пляске жилку на виске.
Почему с ним? — едва выдавливает он сквозь неожиданно осипшее горло.
Пауль больше не смотрит в телевизор, теперь все его внимание сосредоточено на старшем брате, лицо которого за долгие годы он научился отлично читать.
Может стоило бы спросить по-другому: почему не с тобой, братец? Думаю, твоя компания пришлась бы Джессике больше по душе…
Дерзский тон брата язвит, как змеиное жало, и Ник чувствует неожиданную злость, поднимающуюся откуда-то из самых затаенных душевных глубин.
Не пойму, о чем ты, — высокомерно бросает он, вперив в Пауля холодный взгляд.
Тот оскорбительно усмехается:
Ах, перестань, меня-то можешь не обманывать! Я еще тем летом знал, что ты запал на мамину подружку, а теперь, похоже, старое чувство проснулось вновь… Хочешь сказать, я ошибаюсь?
Ты ошибаешься, — цедит парень сквозь стиснутые зубы.
Тем лучше, — Пауль только улыбается, словно не замечая взбешенного состояния брата, — в таком случае я, как единственный из нас, не связанный брачными договоренностями, могу со спокойной совестью приударить за нашей милой Джессикой, — он многозначительно поигрывает бровями. — Знаешь ли, мне она тоже симпатична, как я недавно понял! Молодая вдовушка с…
Заткнись! — Доминик подскакивает и вцепляется в толстовку брата двумя руками. — Не смей так говорить о ней.
Пауль продолжает издевательски улыбаться, когда все в том же духе продолжает:
Отчего же, тебе-то до нее нет никакого дела, не так ли? А у нас с ней взаимопонимание, как ты сам слышал от мамы… Я вот подумываю, не прочитать ли мне «Любовника леди Чаттерлей» и не вызвать ли Джессику на дискуссию… Как ты думаешь, ей это понравится?
Парень с таким особенным значением произносит слово «это», что не понять истинного подтекста просто невозможно, и Доминик сжимает толстовку брата еще чуточку сильнее.
Ты не посмеешь! — присовокупляет он с опасным блеском в глазах.
Это у тебя не хватает смелости, братец, а я это сделаю, обещаю тебе.
Не посмеешь! — снова повторяет Ник, отшвыривая брата на диван, где малыш Томми испуганными глазами следит за всей этой потасовкой.
И ты все еще хочешь меня уверить, что тебе нет до нее никакого дела, Доминик? — кричит Пауль в сторону брата, быстро натягивающего куртку. — Да ты еще больший дурак, чем я думал… Хватит, признайся уже хотя бы самому себе, что тебе плевать на Ванессу и что все твои мысли если кем и заняты, так это только Джессикой и никем иным…
Доминик кое-как впихивает ноги в ботинки и с ненавистью смотрит на Пауля: тот отбрасывает свой насмешливый тон, и его голос звучит почти умоляющие. Но Ник только распахивает дверь и выскакивает за порог…
Дурак, ты ведь ей тоже небезразличен! — доносятся до него последние слова брата, прежде чем входная дверь с шумом захлопывается.
Оказавшись на улице, Ник поглубже втягивает шею в поднятый воротник пальто — ледяной декабрьский ветер так и жалит кожу. Он все еще так сердит на брата, что его руки слегка подрагивают, как у паралитика, и он несколько раз сжамает и разжимает кулаки, чтобы наконец привести себя в норму.
Идти ему некуда: с Ванессой они разругались из-за Джессики, Джессика же променяла его на парня с рекламной улыбкой, а родной брат обозвал дураком, сказав такое…от чего у Доминика до сих пор перехватывает горло. Лгал ли Пауль, сказав, что хочет приударить за Джесс? Было ли это лишь желанием вывести его из себя или Пауль… От одной мысли, что Пауль может действительно захотеть Джессику, Ника обдает горячей кровью, как кипятком.
Паулю лишь девятнадцать… Джесс никогда не пойдет на это, убеждает он себя, сжимая руль автомобиля и направляясь туда, где, как ему представляется, он может найти единственное пристанище — в бар. И хотя искать решение проблемы в выпивке, кажется ему абсолютно безнадежным делом, он все же предпочитает проигнорировать голос разума и заказать сразу два коктейля. Для начала… И чем больше алкоголя плещется в его крови, тем более безумные картины рисуются в Доминиковой голове: вот он видит, как Пауль читает Джессике Шекспира, и та, томно закатив глаза, гладит его по колену и расхваливает его непревзойденный вкус в литературе, а потом это уже Стефан, сверкающий белозубой улыбкой, в черном фраке и галстуке-бабочке рядом с Джессикой в свадебном платье…
Как она могла, как ей удалось так вероломно разрушить все его тщательно построенные заслоны, проникнуть не только в его дом, но и в сердце… вцепиться в него своими белыми пальцами и сдавить так, что нет силы вздохнуть?! И все пустое… все эти ее взгляды и пожатия рук, внезапные откровения и улыбки, не точно ли так же она ведет себя сейчас и со Стефаном, опутывая и его своим странным, непознанным волшебством?
Все эти мысли настолько захлестывают его мозг, что Ник болезненно стонет, скрежеща зубами…
Эй, парень, — окликает его бармен, с опаской вглядываясь в его лицо, — с тобой все в порядке? Не пора ли тебе домой? Хочешь, вызову такси…
Ник усмехается, дома-то у него и нет, зато в сердце такие боль и тоска, что непременно хочется излить их на того, кто виновен в его адовых муках. Например, на Джессику… Черт возьми, почему он один должен быть так убийственно несчастлив! Не они ли с Паулем во всем виноваты…
Когда такси привозит упившегося вдрызг парня к моему подъезду, часы показывают начало второго ночи, и мы с детьми видим далеко не первое по счету сновидение.
Оглушительный дверной звонок так резко вырывает меня из сна, что я не сразу понимаю, где нахожусь — на диване в гостиной, который заменяет мне постель на период ремонта — а потом не без тревоги поднимаю трубку домофона.
Джессика, это я, Шрайбер, открой эту чертову дверь, мне надо кое-что тебе сказать! — слышу я заплетающийся голос Доминика.
Мам, кто там? — испуганно интересуется Ева, разбуженная звонком, как и я.
Это Доминик, — отзываюсь я негромко, нажав кнопку и впуская дебошира в подъезд. — Не волнуйся, не думаю, что случилось что-то по настоящему серьезное.
Когда парень вваливается в квартиру, гарсируя на заплетающихся ногах, Ева удивленно ахает.
Иди спать, милая, — говорю я дочери как можно спокойнее, — все будет хорошо.
Та еще ненадолго задерживается в пятне лунного света около дивана, а потом послушно закрывает за собой дверь комнаты.
Наконец я могу полностью сконцентрироваться на своем ночном госте и невольно морщусь от жуткого алкогольного амбре, которое окутывает его словно коконом. Сам он полулежит-полустоит у стены и не совсем понятно, кто кого подпирает…
Ник, ты бессовестно пьян! — обращаюсь я к парню. — На это неприятно смотреть…
Так не смотри, — грубо обрезает он, неловко взмахивая рукой. — В конце концов я не в гляделки пришел играть…
Никогда не видела его таким, никогда он не был груб со мной, даже когда пытался казаться равнодушным и невозмутимым.
Тогда зачем ты здесь? — спрашиваю спокойно, стараясь не провоцировать его агрессию. — Зачем вообще довел себя до такого свинского состояния?
Не разговаривай со мной этими своими книжными фразами, Джессика, — огрызается он холодно. — Ты знаешь, мне до вас с Паулем далеко, у вас, видите ли, книжное взаимопонимание…
Он цедит фразу по слогам, словно исторгая смертельный яд, пропитавший все его тело.
Не понимаю, о чем ты…
Все ты понимаешь! — снова повышает он голос. — Я видел, как брат держал тебя за руку в ресторане…
Да это никак сцена ревности, с улыбкой понимаю вдруг я, кто бы мог подумать…
Тогда ты видел и также, что это рукопожатие не было мне по нраву, — говорю я Доминику, делая шаг в его сторону и откидывая расстрепавшуюся челку с его высокого лба.
Не трогай меня! — моя нежность сталкивается с яростным отпором. — Каждый раз, как ты меня касаешься, моя жизнь рушится, — жалуется парень почти по-детски обиженным голосом. — И не смотри на меня так, словно я нашкодившее дитя, которое тебе надо урезонить…
Так и не веди себя, как ребенок! — несмотря на гневную отповедь, я подхватываю еле стоящего парня под руку и почти волоку к своему дивану, единственному месту в комнате, на которое можно было присесть. Он буквально падает на него, вытянув вперед свои длинные ноги, а потом неловко ерзает, извлекая из-под себя книгу Эмилии Брикер, которую я читала перед сном, и, с трудом сфокусировав глаза, прочитывает ее название…
Лучше бы ты почитала «Любовника леди Чаттерлей», — подытоживает он свое любопытство. — Пауль жаждет обсудить с тобой эту книгу…
Не понимаю, при чем здесь Дэвид Лоуренс… Ник, похоже ты бредишь.
О нет, я не брежу, к сожалению, — с горечью произносит он, смотря на меня своими расфокусированными глазами, — вы с Паулем всегда были близки: на вот, Пауль, почитай эту книжку, а ты, Джесс, обрати внимание на эту, — сюсюкающим тоном передразнивает он. — А я, словно идиот, между вами обоими…
Ты знаешь, что это не так…
Так, Джессика, именно так! — кричит он, прерывая меня. — Мне бы, дураку, сразу понять, что ничего хорошего у нас с тобой не выйдет, выбросить все эти глупые фантазии, так нет же, повелся на твои разговоры о дружбе и на твою мнимую беззащитность… Думал, разыграю принца на белом коне, и ты сразу поймешь, какой Доминик хороший парень и как ты могла бы быть счастлива с ним. — Он замолкает, вперивая взгляд в неведомую точку за моей спиной, а потом с ожесточением заключает: — Ненавижу себя за это! И тебя хотел бы возненавидеть, только не получается…
Я не знаю, что послужило катализатором этого срыва, но зато я отчетливо вижу, насколько Доминику плохо, насколько он сломлен и несчастен, и от бесконечных тоски и нежности мое сердце невольно сжимается.
Послушай, Ник, — пытаюсь я урезонить его, — ты пьян и сам не знаешь, что говоришь… А я и без твоих подсказок знаю, насколько ты хорош, поверь мне, для этого тебе вовсе не нужно делать широкие жесты и рыцарствовать… Все «драконы» нынче живут только в твоей голове!
Я пытаюсь улыбкой развеять его мрачное настроение, но касаться больше не решаюсь. Он же вдруг вскидывает на меня свои осоловевшие глаза, а потом болезненно стонет…
О, боже, Джесс! — восклицает он под аккомпанемент своего стона, срывается с дивана и скрывается за дверью ванной комнаты. Даже сквозь захлопнувшуюся дверь, я слышу как его выворачивает в унитаз… Это продолжается какое-то время, пока наконец не повисает напряженная тишина, и я перестаю вообще что либо воспринимать, продолжая сидеть на диване все в той же позе, боясь пошевелиться, и мысли, одна отчаяннее другой, стремительным огненным ураганом мятутся ввысь, подобно огненным искрам.
Тишина давит и пульсирует, как живая, когда я осторожно приближаюсь к дверям ванной и тихонько стучу… Ответа нет. Тогда я толкаю дверь и заглядываю вовнутрь — Ник сидит на полу, свесив голову между коленей и кажется неживым.
Ник, — окликаю я парня, опускаясь перед ним на колени. — Как ты себя чувствуешь?
Он приподнимает голову и смотрит на меня мутным взглядом.
Иногда бывало и хуже.
Мы улыбаемся друг другу (кажется, его отпустило), и я тяну его вверх.
Пойдем, не будешь же ты сидеть тут всю ночь.
Да, пожалуй, будет лучше, если я пойду… Извини, Джессика!
Брось, — отзываюсь я с улыбкой, снова ведя его на прежнее место к дивану, — сегодня поспишь у меня, а завтра извинишься на трезвую голову.
Он на секунду задумывается, как бы обдумывая мое предложение, а потом говорит:
Сегодня я разругался сначала Ванессой, потом с Паулем, а теперь еще и с тобой, Джессика, — он как бы неверяще качает головой, а потом смущенно добавляет: — А поспать я могу и в машине! Я заслужил. — Он напрочь забывает, что оставил свое авто у бара.
— На улице минус десять, Ник, — усаживаю я его на диван, — не хочу быть виновницей твоей смерти от переохлаждения.
Повинуясь своей неведомой внутренней логике, все еще немного заплетающийся язык парня вдруг выдает:
Ты ходила на свидание с Рекламной улыбкой! Я узнал об этом от Пауля.
Вот значит, где собака зарыта, думается мне.
Поверь, мне это даже не понравилось, — уверяю его я, мягко толкая навзничь и прикрывая одеялом. — Это был своего рода благотворительный проект… Не бери в голову.
Он послушно ложится и закрывает глаза — мне даже начинает казаться, что парень уснул, но тут он снова зовет меня:
Джесс!
Да, Ник. Я здесь.
Скажи, я тоже твой благотворительный проект?
Странная мысль, — улыбаюсь я в темноту, хотя он того и не видит. — Если бы ты знал меня лучше, то давно понял бы, что ты… ты мой сердцевновьоживляющий проект, — шепчу ему почти на ухо, осторожно касаясь губами волос на виске.
Не знаю, слышит ли он меня в этот момент, находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью, только вскоре его дыхание становится ровным и спокойным… Ночной дебошир в Доминике мирно засыпает!
… Мой же внутренний анализатор начинает работать с новой силой: включается, как я понимаю, режим ускоренного самокопания, который дает о себе знать навязчивым желанием прикоснуться к спящему мальчику в моей постели. Я выключаю свет и тоже ложусь… Наверное, меня немного пьянят устойчивые алкогольные пары, все еще источаемые кожей Доминика, только он вдруг кажется мне еще прекраснее и… любимее, лежа таким вот расслабленым и безмятежным, словно… ангел. Уверена, такие образы не могут просто так рождаться в трезвой голове тридцатишестилетней женщины, давно перешагнувшей черту юношеских влюбленностей. Определенно я пьяна…
Пьяна от чего, глубоким басом бубнит мой внутренний анализатор, направляя мою руку к щеке моего спящего ангела. Не от любви ли?
«Кажется, рождественские чудеса иногда случаются!» думается мне в тот момент не без иронии и я провожу пальцем от щеки к подбородку этого рождественского чуда, которое спит так крепко, что даже не шевелится. Потом мои пальцы скользят к его векам и бровям, рисуя на нежной молодой коже замысловатые дуги и полукружия, сплетенные из нежности и любви.
Наверное, именно в тот момент, когда теплая жилка Ника у основания шеи трепетно подрагивает под моими пальцами, словно азбука Морзе, отбивающая некое тайное послание прямо мне в сердце, я понимаю, что это не просто парень, в которого я могла бы однажды влюбиться, нет, это уже был парень, которого я любила… И обманывать самое себя было бы глупо да и бесполезно.
Я люблю тебя! — шепчу совсем тихо, вырисовывая пальцами нежный обриз его верхней губы и замирая от ощущения счастья в самой глубине моего сердца. — Я люблю тебя, милый мой мальчик!
Ник слегка шевелится, выпростав из-под одеяла руку с тонкими пальцами, которые совсем недавно утешали меня… Я притягиваю безвольную ладонь к своему лицу и целую тонкое запястье, потом переплетаю наши пальцы и погружаюсь в умиротворяющий сон.