Глава 17

«Среди людей тоже одиноко» — заметила змея».

**************

Как оказалось, наши с Вайсами представления о скромных семейных праздневствах сильно разнились: если я представляла себе ужин на семь-восемь персон с традиционными уткой или гусем под яблочным соусом, из которых месье Рошель сотворил бы свое очередное кулинарное чудо, то Вайсы видели нечто вроде настоящего пира из трех перемен блюд, трехэтажного торта с фигуркой Санты на верхушке и дорогого французского вина в хрустальных фужерах от Риделя.

Количество гостей варьировалось от пятнадцати до двадцати человек, и для обслуживания всего этого «скромного семейного торжества» была нанята кейтеринговая фирма, представители которой сновали среди гостей с фужерами на подносах.

Классный дом! — ахает восхищенная Ева. — Здорово, что нас тоже позвали на ужин, правда?

Я не то чтобы с ней не согласна, но среди всего этого обилия вечерних платьев и сияющих драгоценностей (настоящих ли, судить не берусь), я ощущаю себя бедной Золушкой, прибывшей на бал в королевский дворец… Только вот принц, увы, занят не мной: Доминик — мой Доминик — стоит рядом с Ванессой и приветствует гостей с радушием истинного хозяина. В первый момент, когда я замечаю это, мое глупое сердце тут же готово остановиться от мощного удара поддых, вызванного данным зрелищем, но потом разум берет верх над чувствами и тихонечко шепчет: «Дыши, Джессика, дыши глубже: между вами не было сказано ни слова любви, никто никому ничего не обещал…» Осознавать это больно, но факт остается фактом.

И вот я приветливо улыбаюсь незнакомым мне людям, перешептываюсь с дочерью и Паулем, слежу за Хеленой, которая вливается в происходящее с явной сноровкой и знанием, и мужественно делаю вид, что мне здесь просто необыкновенно радостно находиться и… что мое платье не кажется мне чуточку откровенее, чем хотелось бы.

Пометка: никогда не доверяйте выбор вечернего платья подругам с белокурыми волосами!

Добрый вечер, деточка! — неожиданно приветствует меня старческий замогильный голосок за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу высокую, слегка согбенную старушку в солнечно-желтом кардигане поверх изумрудно-зеленого платья, и старушка эта мне улыбается, посасывая кончик прикуренной сигареты.

Добрый вечер, — отзываюсь я, слегка пораженная этим обилием неординарности как в одежде, так и в самом выражении лица своей собеседницы.

Что, гадаешь, кто я такая? — посмеивается она. — Я Хильдегард Стребер, — протягивает она мне свою по-птичьи тонкую лапку, то бишь руку, — слыхала о такой?

Бывшая домоправительница приглашена на семейный ужин, поражаюсь я мысленно: нет, у нас с Вайсами, конечно, разные представления о семейных торжествах, но не настолько же… И она, похоже, считывает ответ прямо с моего лица, так как тут же добавляет:

Я свояченица Михаэля и тетка Ванессы соответственно… Что, не знала? Так и думала, что никому нет до этого никакого дела… — Она смачно затягивается сигаретой, а потом вдруг начинает надрывно кашлять, так что я почитаю себя обязанной пару раз несильно хлопнуть ее по тощей спине.

Я действительно не знала, что вы родственники, — смущенно произношу я при этом.

Ах, брось, — кидает она сквозь стихающий кашель, — кому есть до этого дело… К работе я больше не вернусь, если ты этого испугалась… Я теперь-то и дышу через силу — у меня рак, милочка, но ты не бери в голову, я свое отжила!

Мне очень жаль, — все, что могу пролепетать я в ответ.

Да мне и самой жаль, что уж скрывать, — сипит Хильдегард с грустной гримасой на лице, — но сделать уже ничего нельзя, так что и говорить здесь не о чем. — К моему удивлению она снова затягивается никотином… — Ты так не смотри, девочка, — взмахивает она рукой с сигаретой, — это моя первая за последние месяцы сигаретка — изголодалась я по ним, если хочешь знать, всю жизнь дымила, как паровоз — первая и последняя, если смогу удержаться.

Ее хриплый, каркающий смех привлекает внимание других гостей, и те косятся на нас, подобно стайке любопытных попугаев.

Хорошо, что Михаэль так быстро нашел мне достойную замену, — с хитринкой в своих бледно-голубых глазах говорит она мне. — Ты ведь достойная замена, не так ли?

Хотелось бы верить, что да, — улыбаюсь я собеседнице. — Однако, уверена, вас мне не превзойти!

Та продолжает посмеивается и грозит мне при этом пальцем, как маленькому ребенку:

Уверена, так и есть, милочка, уверена, так и есть… Но ты все же старайся. — А потом резко меняет тему, интересуясь: — Не знаешь, когда намечается счастливый денек?

Я не сразу понимаю, о чем идет речь… или не хочу понимать, как знать. Тогда старушка указывает головой на свою племянницу и Доминика, уточняя:

Когда свадьба, не знаешь?

По-моему, точная дата еще не назначена…

Старушка выпускает в воздух новую струйку дума.

Надеюсь, я до нее доживу, — задумчиво произносит она, на секунду становясь серьезной, а потом снова подмигивает мне и добавляет: — Неплохого красавчика урвала себя Нессочка, не находишь? Так бы и облизала его всего с ног до головы…

Я выгляжу по-настоящему шокированной, хотя и пытаюсь казаться невозмутимой…

Ой-ой-ой, — хрипит старушка мне в лицо, — можно подумать, у меня одной в этом зале подобные мысли в голове? А я, между прочим, восьмой десяток разменяла, милочка… Ты замужем?

Была, — отвечаю я просто.

Вдова? — догадывается она по выражению моего лица, и я утвердительно киваю. — Я тоже была однажды замужем, — задумчиво сообщает она, — только муженек мой преставился сразу же после Берты, сестры моей, и осталась я одна-одинешенька, неприкаянная, пока Михаэль не зазвал меня в свой дом — пожалел горемыку… И вот. — Она замолкает на секунду, погруженная в свои безрадостные мысли, а потом неожиданно заключает: — И все-таки, согласись, его невозможно не хотеть? — при этом она продолжает поедать глазами будущего мужа своей единственной племянницы.

Я улыбаюсь Хильдегард искренне и смущенно одновременно: Доминика действительно невозможно не хотеть! От прилива нежности в нему у меня даже сердце екает, и наши с ним взгляды на секунду встречаются… Похоже, он заметил наш интерес к собственной персоне.

Настоящий принц! — провозглашает Хильдегард, снова затягиваясь сигаретой, готовой вот-вот опалить ее пергаментные пальцы.

Ну вот, стенаю я мысленно, если Ник — принц, а я — злополучная Золушка в этом… вызывающем платье… Подтягиваю лиф повыше. То, надеюсь, хотя бы мне не придется, следуя сюжету, убегать с бала, теряя по дороге собственные туфли!

… Надеждам моим, как показали дальнейшие события, не суждено было сбыться: наверное, просто нельзя переписывать сказки на свой собственный, индивидуальный лад, но пока я этого еще не знала, и стоило Хильдгард отсолютовать мне ручкой и удалиться, как ее место занял Михаэль Вайс с несколько покаянной улыбкой на губах…

Я видел, вы беседовали с Хильдегард, — говорит он мне с грустинкой в голосе, — боюсь, Джессика, мы не просветили вас на ее счет…

Она охотно сделала это за вас, — отзываюсь я на его слова. — Очень «милая» старушка, — добавляю с беззлобной насмешкой, которую собеседник тут же улавливает.

О, Хильдегард всегда была эксцентричной бунтаркой! — посмеивается он. — Не знаю, сказала ли она вам: у нее рак легких, прогнозы врачей неутешительны.

Я так и вижу кольца дыма, пускаемые ее в потолок (почти идеальная имитация Гэндальфа, как подумалось мне тогда)… Вот к чему, догадываюсь я, были разговоры о последней сигаретке!

Да, она сказала об этом, — отвечаю я Михаэлю и хочу добавить было, что его свояченица, похоже, смирилась со своей печальной судьбой, как его окликает группка мужчин, активно обсуждающих политическое положение Германии и проблему эмигрантов в целом. Я слышу это даже отсюда…

Извините, Джессика, — вежливо кивает мне работодатель, — хозяйский долг зовет. Но вы не скучайте… Восхитительно выглядите, кстати, — подмигивает он мне. — С Рождеством! — И наконец оставляет меня одну.

Окидываю взглядом окружающих меня людей и чувствую себя более одинокой, чем когда-либо в жизни. Почти…

За столом я сижу между Паулем и дородной дамой в бархатном платье, цвет которого почти неотличим от цвета лица самой дамы — темно-бордовый и слегка пьянящий одним своим видом.

Она, если я правильно понимаю, двоюродная свояченица брата сестры Михаэля… ой, или я что-то напутала, не уверена… Я не очень сильна во всех этих межсемейных тонкостях.

Попробуйте вот этот крабовый салатик, — тычет она в мою тарелку вилкою, — он очень даже неплох, как по мне.

Я послушно подношу ко рту наколотый кусочек помидора и медленно его пережевываю. Как там говорится: кто долго жует, тот долго живет. Не хочу жить долго без Доминика…

Я так давно была впервые влюблена, что почти забыла, каково это, томиться от любви и не знать, есть ли у вашего чувства будущее. Кусок в горло не лезет… причем буквально.

Ты уверена, что те поцелуи тебе не приснились? — между десятым и одиннадцатым пережевыванием несчастного помидора шепчет мне на ухо Пауль, и я смотрю на него так потерянно и тоскливо, что он с улыбкой откидывается на стуле.

Нет, они мне не приснились, думаю я, смотря на Домника долгим пристальным взглядом, и ты тоже их не забыл, мысленно обращаюсь я к предмету своего наблюдения.

В этот момент по комнате проносится радостный перезвон колокольчика: кто-то поставил такой около каждого гостя, как предмет сервировки, — это Хелена соскакивает со стула и слегка осипшим голосом сообщает:

Раз уж сегодня у нас семейные посиделки в тесном, дружеском кругу, — она окидывает сидящих одним сиящим взглядом, — то мы с Гертом хотели бы вам сообщить, — тот тоже встает рядом с невестой, — что наконец-то определились с днем нашей свадьбы. Февраль, — выстреливает она названием месяца, словно пробкой от шампаского, — февраль двенадцатого числа. Мы подумали, что если уж холода свели нас вместе, то пусть и повенчают нас тоже они…

Гости начинают радостно перешептываться.

О, как это здорово, Хелена! — восклицает Ванесса, хлопая в ладоши. — Поздравляю! — Доминик невозмутим, как собственная салфетка, которой он вытирает уголок рта, но матери все же улыбается… хоть и с опозданием.

Половина из этих людей Хелены до сегодняшнего вечера даже в лицо не видела, но теперь они начинает наперебой поздравлять их с Гертом с предстоящим событием и вспоминать собственные свадебные истории. Настоящий застольный ажиотаж! Я даже вижу как Ванесса наклоняется к Доминику — моему Доминику — и шепчет ему на ухо нечто пикантное, судя по ее раскрасневшимся щекам… Может быть, тоже предлагает ему выбрать подходящую дату свадьбы.

Я слежу за ними голодным, убийственным взглядом — даже сообщение о скорой свадьбе подруги не особо меня взбадривает — и тут, как ведро холодной воды, рука моего застольного соседа осторожно обхватывает меня за талию и слегка тянет ошалевшую меня на себя… Одариваю Пауля многозначительным «уж не ошибся ли ты адресом» взглядом, но он лишь улыбается мне в лицо и так близко склоняется к моему уху, что я ощущаю горячее дыхание его губ, обжигающих мне кончики ушей, словно огнем.

Ты сегодня хорошо выглядишь, Джессика, — шепчет он мне с интимными придыханиями в голосе. — Думаю, я бы тоже смог влюбиться в тебя при случае…

Я резко отшатываюсь от него, сведя нахмуренные брови на переносице. Это что еще за шутки такие?!

Тебе шампанское ударило в голову? — шепчу я сердито. — Что на тебя нашло?! Сейчас же перестань.

Но он и не думает меня слушаться: наоборот, снова подается ко мне и начинает водить пальцем по моей обнаженной руке, от чего меня невольно передергивает.

Что он творит, бъется отчаянная жилка на моем виске, а потом я ловлю взгляд Доминика, который смотрит с такой непримиримой ожесточенностью в своих голубых глазах, что я начинаю задыхаться. Буквально…

Перестань! — отдергиваю я руку и смотрю на Пауля с полнейшим отчаянием. — Зачем ты все это делаешь?

Он отвечает мне взглядом умудренного опытом родителя, который как бы намекает на мое полное незнание реалий этой непростой жизни… Сама частенько использую такой по отношению к своей дочери, поэтому легко его узнаю…

Я обещал, что все у вас будет хорошо, — присовокупляет он к своему красноречивому взгляду, — вот и доверься мне, Джессика. — А потом снова проводит пальцем по моей руке снизу вверх.

Хелена смотрит на нас! — пытаюсь урезонить я парня, тактика которого хоть и становится мне ясна, но покоя на сердце не вызывает.

Она ничего не поймет — все ее мысли заняты предстоящей свадьбой. — И так дерзко улыбается мне, что я даже покрываюсь испариной, а потом сердито произношу:

Я серьезно подумываю о том, уж не влепить ли мне тебе смачную пощечину… Ты, определенно, переигрываешь.

Тот продолжает улыбаться.

Можешь ударить, если очень хочется, — миролюбиво дает он добро, — делу это не помешает… — И вдруг заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос, а потом, опуская руку, как бы ненароком касается моей левой груди. Той самой, что мое слегка фривольное платье обнажило сверх всякой меры…

Это уж слишком! Я так резко вскакиваю со стула, что фужер с шампанским опрокидывается на скатерть. Все головы поворачиваются в мою сторону, и я, неловко извиняясь, пулей вылетаю из комнаты…

Извините, пойду узнаю, не нужна ли Джессике помощь, — слышу я за спиной голос Пауля, и вот он уже в два счета догоняет меня и вталкивает в двери гостевого туалета.

Что ты вообще творишь?! — злобно шиплю ему в лицо, пытаясь оттолкнуть руки, зажавшие меня в кольцо. — Думаешь, Доминик не разгадает твои неумелые манипуляции?

Пауль смеривает меня все тем же дерзким взглядом и хватку не ослабляет.

По-моему, очень даже умелые, — шепчет он, снова заправляя мне за ухо выбившуюся прядь волос. — Вот увидишь, он это оценит…

Не знаю, оценит ли весь этот «цирк» Доминик, но лично я сыта им по горло.

Не надо меня трогать, хорошо! — отталкиваю я его руку. — Здесь нас никто не видит, вот и прекрати этот балаган. Чувствую себя совратительницей малолетних, — в сердцах добавляю я.

Парень продолжает смотреть на меня с лукавой полуулыбкой, словно знает нечто такое, что доступно только ему одному, а потом загадочно произносит:

А теперь постарайся не убить меня, хорошо? — хватает меня за бедра, прижимая к себе. В ту же секунду распахивается дверь…

О, я, кажется, забыл запереть дверь, — произносит Пауль спокойным голосом, не выдающим ни йоты его внутреннего волнения. Хотя я стою достаточно близко к нему, чтобы почувствовать быстрый перестук его сердца!

Повернуться и посмотреть, к кому обращены эти слова, сил нет абсолютно… Чувствую, как горят щеки и как отчаянно хочется провалиться сквозь землю!

Не будем мешать! — продолжает между тем Пауль и выводит меня вон, словно послушную марионетку.

Пожалуй, это я вам помешал, — скрежещет зубами Доминик — ну, конечно же, это он! — провожая нас негодующим взглядом. На самом деле я всего этого не вижу, потому что от стыда не могу поднять головы… Но Пауль живопишет мне все это в самых мельчайших подробностях, едва мы оказываемся вне поля зрения его брата, и тогда я бъю его кулаком в плечо… Бъю так сильно, что он отшатывается от меня к стене! Глаза большие и испуганные.

Я не просила тебя этого делать! — почти ору я, не заботясь о приличиях. — И ты не имел права вытворять все это… Мы делаем ему больно… он этого не заслуживает…

Слезы начинают течь из моих глаз, размазывая подводку, и я едва успеваю их смаргивать.

Слушай, — осторожно говорит Пауль, явно шокированный моей реакцией, — я лишь хотел как лучше… Ты же видела, он сидел с этой Ванессой как ни в чем не бывало… Небольшая взбучка ему не повредит!

Этого больше не повторится, — тычу я в него пальцем. — Никогда!

Хорошо, — соглашается тот покорно и начинает рыскать по карманам в поисках салфетки.

Туда я тоже больше не вернусь, — говорю ему жестко, как проштрафившемуся пажу, — пойди и скажи, что у меня что-то с желудком… Скажем, желудочный грипп или еще что похуже. Мне все равно, — не могу смотреть на него. — Я буду ждать в машине, приведи моих детей. И еще, — торможу парня на полпути, — скажи матери, что мне так плохо, что я никого не хочу видеть! Даже ее.

Пауль кивает головой — и вот мы уже едем домой, оставив позади весь этот отвратительный и абсолютно несносный вечер.