Глава 18
«Он не ответил ни на один мой вопрос, но ведь когда краснеешь, это значит «да», не так ли?»
****************************
На следующий день у меня выходной, и я весь день сижу дома с книжкой в руках; Хелена звонит узнать о моем самочувствии, и я вру, что меня постоянно рвет… Хочу отбить у нее охоту навестить меня. На душе так тоскливо, что хоть волком вой… Я скучаю по Доминику. Я боюсь, что потеряла его, даже толком и не имея.
А потом вдруг раздается звонок в дверь, и мое глупое сердце замирает ровно на долю секунды, после чего пускается в бешеный, безудержный галоп, словно уже знает, кто нажимает на кнопку звонка. Я распахиваю дверь настежь…
Там стоит Доминик… немного другой, даже чуточку непривычный, но все же он: все то же красивое лицо, слишком совершенное, чтобы быть настоящим, все те же завораживающие голубые глаза под тенью черных рестниц, но нынче эти глаза какие-то блеклые и словно полинявшие, с беспредельной усталостью в уголках…
Сердце невольно бъется сильнее, словно в него вкололи дозу адриналина, даже дышать становится тяжело…
Доминик, — произношу я как можно спокойнее, хотя хочется взвиться юлой и заключить этого упрямого мальчишку в объятия. Чего только мне стоит это кажущееся спокойствие…
Мы можем поговорить?
Голос тихий, почти неживой. Как же его однако пробрало… Горло сдавливает так сильно, что даже свое «конечно, проходи» я продавливаю почти через силу, покосившись на своего жданного — ох как жданного! — гостя, не заметил ли он этого. Не заметил — слишком поглощен своими ботинками.
Ник! — восклицает Элиас, вбегая в прихожую со скоростью ракеты и повисая на Доминике, словно обезьянка. — Ты пришел в гости? Я по тебе скучал…
Лицо моего гостя делается смущенным и немного более живым от прилившей к нему крови… Он глядит на меня, на Еву, безмолвно застывшую на пороге, и наконец произносит:
Я тоже по тебе скучал… и не забыл про наш уговор.
Тот рад этой маленькой как бы тайне, и потому начинает канючить:
Ты сыграешь со мной в «Монополию»? Я получил ее в подарок на Рождество…
Доминик смущенно переминается с ноги на ногу.
Я бы сыграл, — отвечает он моему сыну, — но сейчас мне надо поговорить с твоей мамой…
Он настолько трогателен в своем смущении, что, да, признаюсь, я немножко любуюсь им и потому не особо спешу на помощь, но тут, к счастью, Ева произносит:
Давай я с тобой поиграю. Я просто монстр Монополии… Вот увидишь, разделаю тебя под орех! — И она, схватив брата в охапку, скачет с ним по дому в свою комнату, где тот радостно верещит, как все та же маленькая мартышка.
Хочешь чаю? Или кофе? — спрашиваю я, чтобы разрядить наконец ватную тишину, в которую мы неожиданно погрузились. Нужно разорвать ее, пока она не поглотила нас целиком…
Нет, ничего не хочу… только поговорить…
Тогда пойдем ко мне, там нам никто не помешает. — И я веду его в свою комнату, по дороге пытаясь припомнить, все ли там в порядке… по-девчачьи чувствуя внутреннее волнение от мысли, что вот он, любимый мною мужчина, окажется в моей спальне. Глупость какая-то! Я давно не девчонка, а в спальне у меня всегда идеальный порядок (еще бы и в голове царил подобный же, но, нет, мысли с такой скоростью мятутся в моем сознании, что там явно должен произойти какой-нибудь критический для разума сбой).
Мы входим и словно по команде останавливаемся посреди маленького, пушистого коврика около кровати… Дивана здесь нет. Мы молчим… Минуту, две, три — долго, как мне кажется, а в голове одна-единственная мысль: «поцелуй, поцелуй меня снова».
Ты хотел поговорить, — наконец произношу я, — говори, я тебя слушаю… Жаль, что мы не сделали этого раньше. После тех поцелуев ты упрямо избегал меня…
Доминик переминается с ноги на ногу.
Я боялся того, что ты могла мне сказать, — признается вдруг он, впервые посмотрев мне прямо в глаза. — Немного немужественно в этом признаваться, я знаю, но ты… ты, Джессика, мне всю душу исстрепала, я устал с этим бороться… Стоит только закрыть глаза и представить тебя с моим братом, как… как он касается тебя, как шепчет тебе на ухо, словно пылкий любовник, как держит за руку… я дышать не могу! Эта сцена вчера, — Доминик запускает пальцы в свои непослушные волосы, — он специально это делал, я знаю, но все же, понимаешь ли ты, насколько жестоко это было…
Он говорит, открывая мне свою душу, а я вижу лишь движение его губ, от которых не могу отвести своих глаз, и сердце… мое глупое, влюбленное сердце бухает прямо у меня в ушах, словно набат. И моя рука, движимая незримым магнитом, поднимается и ложится на щеку молодого человека… горячую, покрытую минимум двухдневной щетиной щеку, прикосновение к которой кажется таким привычным и таким… необыкновенным.
В тот же момент мы оба выдыхаем, словно всплывшие на поверхность жертвы караблекрушения…
А понимаешь ли ты, что мне нет никакого дела до твоего брата? — отвечаю я просто. — Ни до него, ни до кого-либо другого, кроме тебя? И если бы ты раньше осмелился спросить меня об этом — я так бы тебе и ответила… — Я замолкаю, наслаждаясь теплом Доминиковой кожи, просачивающимся в меня сквозь ладонь, прижатую к его щеке. Он слегка склоняет голову и трется об нее, как маленький пушистый котенок. — Ты выглядишь уставшим, — констатирую я наконец. — Неужели, действительно, хотя бы на йоту поверил Паулю?
Вы были очень убедительны…
Глупый… Иди сюда! — я скидываю тапочки и забираюсь на кровать, похлопывая по покрывалу рядом с собой. — Не бойся, я не кусаюсь…
Помедлив секунду, Ник тоже неловко скидывает туфли и придвигается ко мне… Несмело, почти опасливо.
Ложись и послушай меня.
Он послушно ложится — большой маленький мальчик, заблудившийся в своих чувствах — и я льну к его спине, положив руку ему на грудь, где наши пальцы привычно сплетаются маленькими зверьками в зимнюю стужу.
Мой любимый… мой дорогой…
Через время (мне трудно исчислять его точными отрезками) я приподнимаюсь и шепчу ему в самое ухо, так что кончики его встрепанной шевелюры трепещут от моего теплого дыхания:
Постоянно думаю о том, что могла бы никогда тебя не встретить, что прошла бы мимо читающего подростка на детской площадке или… мне бы не понравилась выпечка твоей мамы и мы бы не стали с ней подругами, — тихонько хихикаю, как девчонка, — но теперь ты есть в моей жизни, и это мучительно и восхитительно одновременно.
Чувствую, как тело Доминика расслабляется под моими руками, словно стальная пружина, сжатая в глубине его естества вдруг распрямляется… Он так крепко сжимает мои пальцы, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть и не вспугнуть его.
Мне знакомо это чувство, — глухо произносит он. — Я целый год прожил словно в тумане, прежде чем меня отпустило… думал, что вывел тебя из своей крови, думал, излечился, уехав на край света, но стоило снова тебя увидеть… — Он двигается, прижимая мою руку к своим губам. — Джесс, ты мой наркотик, болезнь, от которой нет излечения!
Всего лишь час назад я бы все отдала, чтобы услышать эти слова, и от беспредельной нежности, затопившей меня теперь, снова сжимается горло… Доминик поворачивается, ложится на спину… и я прижимаюсь к желанным губам, словно истомленный жаждою путник приникает к источнику воды, его руки мягко обхватывают меня, и я оказываюсь прижатой к его груди.
Эта трепетная близость вызывает дрожь по всему телу и словно взрывает тысячи фейерверков под моими прикрытыми веками. Мы целуемся долго и трепетно: может, несколько долгих лет, а, может, лишь одну крошечную секунду, не могу сказать. Но у этого времени абсолютный вкус счастья…
Не хочу, чтобы ты излечивался от этой болезни, — шепчу ему в губы с легким придыханием. — У меня тот же недуг, если ты еще не заметил…
Он проводит рукой по моим волосам…
Это словно какое-то святотатство, — Ник заглядывает мне в глаза и касается пальцами припухших от поцелуев губ, — я целую жену Юргена, я обнимаю его жену… она вся здесь и только моя…
Ему не следовало этого делать, вспоминать Юргена было неправильно, особенно теперь, когда я лежу в объятиях другого мужчины… Я на секунду замираю и вижу, что Ник понимает свой промах — его лицо утрачивает блаженное, опьяненное выражение, и я снова тянусь к нему за поцелуем, но он уже поднимается с кровати…
Куда ты? Не уходи.
Глаза моего мальчика — мне больно это видеть — утрачивают свою открытость — моя реакция вспугивает его…
— Останься, — прошу я с нежностью в голосе, — ты выглядишь уставшим, не хочу, чтобы ты сейчас садился за руль. — Откидываю край покрывала. — Если, конечно, тебе не надо ехать…
«К Ванессе» хочу было добавить я, но не решаюсь: мысль о ней, ожидающей Ника в своей теплой постели, мне весьма неприятна, если не сказать больше… После всех наших поцелуев мысль о губах Ника на других губах нестерпима, словно ожог!
Он молчит, и я с удовлетворением понимаю, что это мысль о ночевке в моей постели, делает моего мальчика чуточку немым… Главное, он не говорит «нет».
Посмотрю, как там дети, а ты можешь пока ложиться, — кидаю я быстро, чтобы не дать ему времени передумать, и выхожу из комнаты.
Сердце продолжает клокотать… Надрывно и глухо.
Моя дочь сидит на диване в одиночестве и смотрит телевизор. Боюсь, я не сразу замечаю ее, слишком много всего происходит в моей голове…
Мам, — зовет она меня из темноты, пристально всматриваясь в мое лицо, — как ты? Все в порядке?
Где Элиас? Спит? — отвечаю вопросом на воспрос.
Да, я уложила его.
Который час?
Ева хмыкает совсем по-взрослому, так что я невольно краснею. Мы не говорили с ней про Доминика, но, думаю, она и так уже обо всем догадалась….
Уже одиннадцать, мам. Счастливые часов не наблюдают?!
Так и есть, догадалась… От волнения мне становится нестерпимо жарко, и я поспешно интересуюсь:
Ник останется у нас, ты не против? — ощущаю себя при этом зеленым подростком.
Моя дочь встает и кладет руки мне на плечи, и я в этот самый момент, как откровение, осознаю и ее высокий рост, и силу ее тонких рук, и даже не по годам мудрый взгляд…
А если бы я была против, — подначивает она меня, — что бы ты тогда сделала, мама?
Дала тебе подзатыльник и отправила в кровать? — в тон ей отвечаю я.
Очень умно! — Ева обнимает меня. — Но ты же знаешь, я не против… Папа любил тебя и желал самого лучшего, — она отстраняется с грустной улыбкой. — Доминик — твое лучшее сейчас! И, нет, я не против… спокойной ночи!
И когда она с этой своей взрослой полуулыбкой на губах снова садится у телевизора, а я стою, словно Алиса в каком-то немыслимом Зазеркалье, дочь вдруг добавляет:
Ты сейчас даже пахнешь Ником! — тихий смешок. — Не то чтобы я, действительно, знала, как он там пахнет, но ты определенно не пахнешь моей мамой, а значит… — еще один тихий смешок. — Ник пахнет карамелью! — и она одаривает меня кривой полуулыбкой, даже не представляя, какое душевное смятение пораждают во мне ее слова.
Моей дочери четырнадцать… моя дочь почти взрослая. А я влюблена в парня моложе себя на десять лет! Влюблена в сына моей лучшей подруги, что еще важнее… На ватных ногах я прохожу на кухню и залпом выпиваю стакан воды… И этот парень ждет меня в моей спальне, в моей кровати…
Пора возвращаться. Я ведь не боюсь, правда? Совсем нет. Ни чуточки.
Подумаешь руки трясутся… нервы абсолютно негодные в последнее время… И Доминик тут абсолютно не при чем!
Вот именно, не при чем. Под такой внутренний монолог я и переступаю порог своей комнаты, в которой продолжает гореть приглушенный свет торшера у стены и в которой на моей кровати впервые за долгое время снова лежит мужчина. Диван в гостинной не считается…
И этот мужчина не шевелится…
Нет, он не спит, я абсолютно уверена в этом — слишком скованная поза для спящего, но он и не шевелится. Одежда аккуратно сложена на моем стуле у стены — просто отрада для глаз перфекциониста — так что я невольно улыбаюсь… и расслабляюсь. Никогда не раздевалась в присутствии чужого человека, кроме Юргена, конечно — он был единственным, перед кем я могла обнажиться, как физически, так и душевно, он был моей скалой, моей опорой, моим всем…
Стягиваю одежду, расстегиваю бюстгальтер и тихонько проскальзываю в ночную сорочку, не самая изысканная вещь, если говорить честно, мужчину ей не соблазнить, планировала бы заранее эту ночь — купила бы что-нибудь посексуальнее. От этих мыслей у меня даже пальцы на ногах поджимаются — давненько со мной такого не бывало. Это все тело в моей постели виновато… тело Доминика, красивое тело Доминика, которое я дважды видела обнаженным, и оно было прекрасно.
Пальцы на ногах поджимаются еще чуточку сильнее… это от холода, конечно! Хватит тут стоять и предаваться размышлениям: решительно откидываю свой край одеяла и юркаю в привычное тепло постели, прогретой мужским присутствием. Как же быстро возвращаются все эти, казалось бы, забытые воспоминания… осталось только прижаться к любимомому теплому боку и почувствовать сонное объятие, каким обычно награждал меня Юрген…
Стоп, Юрген мертв! Осторожно прижимаюсь к спине Доминика, который неподвижнее мраморной статуи. Спит ли? Уверена, что нет.
Робко, с грацией истинной скромницы, вновь кладу руку ему на грудь и чувствую быстрое биение его сердца. Не спит… Боже, я чувствую себя такой юной, словно девствнница на первом свидании! Вспомнилось, как я ошалело пялилась на грудь Ника три года назад при нашем первом знакомстве и как до ломоты в пальцах хотелось проверить твердость его мышц своими руками… Глупость несусветная, но иногда прекрасные картины хочется не только лицезреть, но и ощутить шераховатость холста подушечками своих пальцев.
… Тело под моими пальцами идеально гладкое. Сама не знаю, как моя рука оказывается под футболкой Доминика… я лишь утыкаюсь носом в уютное тепло его спины и еле слышно шепчу: «я люблю тебя, я так сильно люблю тебя», и мои пальцы продолжают рисовать круги на атласе его кожи.
Что ты делаешь, Джесс? — слышу наконец его хриплый голос. — Смерти моей хочешь, не иначе…
Мертвый ты мне ни к чему, — насмешливо улыбаюсь я. — Это было бы каким-то извращением, ты не находишь?!
Он с секунду молчит, словно обдумывая мои слова, а потом глухо сипит в ответ:
Ты знаешь, о чем я говорю… — Поворачивается ко мне с напряженной улыбкой на красивом лице, челюсти плотно сжаты… наверное, боится вцепиться в меня зубами, думается мне некстати, пытаюсь сдержать прижатой ко рту ладонью, рвущийся из глубины счастливый смешок. — Что с тобой, Джесс? Надо мной смеешься?
Отрицательно мотаю головой и, обхватив лицо парня руками, шепчу в самые губы:
Отчасти, возможно… Ты же знаешь, все эти нелепые фантазии в моей голове…
Расскажешь?
Не сейчас, мой милый, — отвожу волосы от его глаз и целую в уголок любимых губ. Он стонет, дыша рвано и натужно, словно страждущее животное… А я всегда была слишком сострадательна, особенно к раненым животным! — Думаю, ты достаточно большой мальчик, — горячо шепчу ему в губы, — чтобы я не шокировала тебя просьбой заняться со мной любовью…
Силы небесные, Джесс?! Я не могу, — выдыхает Доминик возбужденно.
Будь мне восемнадцать, я бы точно на небо разобиделась… Но все дело в том, что восемнадцать скоро будет моей дочери, и потому, перекинув ногу через торс парня, складываю руки на груди в образе строгой учительницы. Его джентельменство выглядит невероятно милым и возбуждающим одновременно, именно таким мне хочется соблазнить его еще больше: осознавать, как самоуверенный красавчик, гарсирующий передо мной своей длинноногой подружкой три года назад, вдруг превращается в робкого школьника приятно, как ни крути! Даже больше: это просто восхитительно.
Продолжаю молча водить пальцем по его груди и рукам… почти невинно. Уверена, долго ему не продержаться — и вот, я права: Доминик уже целует меня, притянув мою голову к себе, запутавшись пальцами в моих волосах, терзая мои губы с голодным неистовством. Я едва успеваю ахнуть, а он уже подминает меня под себя, заглядывая в глаза… Может, ждет, что я оттолкну его? Все еще боится чего-то?
Займись со мной любовью, — повторяю настойчиво. — Я хочу этого.
Мы смотрим друг другу в глаза, в очередной раз выпадая из времени и реальности одновременно, а потом Доминик признается мне еле слышно:
Не уверен, что знаю, как это делается. Никогда этим не занимался…
Ты смеешься надо мной? — хмыкаю я ему в губы. — Опыта у тебя, я в этом абсолютно уверена, уж точно побольше моего…
Опыта в сексе, но не в любви, — возражает он мне, — в этом, знаешь ли, мне как-то не везло…
Я несколько бесконечных секунд вглядываюсь в глубину его глаз: не чтобы увидеть там нечто новое для себя, нет, хочу, чтобы он увидел меня по-новому — безумно влюбленной и неистовой в своем желании, хочу, чтобы поверил… в нас.
Поверь, технически это одно и то же, — я поднимаю руки, чтобы он стянул мою бесформенную сорочку и ободряюще улыбаюсь ему, — уверена, ты с этим справишься…
Неугомонный писк будильника выдергивает меня из сна в привычные семь утра. На душе невероятная легкость… С чего бы это?
Доминик!
Разом припоминаю и наш вчерашний разговор… и все, что последовало за ним позже. Трепетное дрожание рук моего Ника, когда он касался меня, наши иступленные поцелуи, когда каждый терял себя в другом и словно обретал вновь, но уже иным, обновленным и цельным.
Ник.
В комнате его нет. Ушел. Ушел, пока я спала… Почему? Так, без паники. Успокойся.
Я одеваюсь со слабо трепещущей внутри надеждой: а вдруг он на кухне готовит кофе… Дуреха, он не пьет кофе! Хватит фантазировать.
Доброе утро, мам! — Ева готовит себе с братом хлопья, гремя тарелками. — Его здесь нет, — добавляет она следом, заметив мой ищущий взгляд. — Ушел минут двадцать назад. Торопился.
Я знаю, что не стоило бы спрашивать дочь о таком, но я должна была это знать…
Каким он тебе показался?
В смысле настроения? — уточняет та многозначительно, но заметив мой хмурый взгляд, отбросывает этот тон: — Серьезным? Задумчивым? Счастливым? Я бы сказала, серьезным, но счастливым. Впрочем, я могу и ошибаться: мы столкнулись лишь на секунду и всю эту долгую-долгую секунду он чувствовал себя абсолютно смущенным и не смотрел мне в глаза. Мам, ну что с тобой?
Это я падаю на стул и закрываю лицо руками. Понимаю, что также далека от определенности, как и вчера вечером до прихода Доминика ко мне. Что значила для него эта ночь? Станет ли он из-за меня менять свою жизнь?
В том, что он любит меня, я не сомневаюсь, я сомневаюсь в его готовности сказать «нет» Ванессе и всей его отлаженной системе ценностей. И я не могу ничего требовать от него, это тот выбор, который он должен был сделать сам… И судя по его бегству (как еще это назвать?) свое решение он еще не принял.
В любом случае я ни о чем не жалею…
Все хорошо, милая, — пытаюсь улыбнуться я. — Ты уже разбудила брата?
Мам, — Ева смотрит на меня с искренним беспокойством в карих глазах, — Ник вернется? Он ведь любит тебя, так? Он должен вернуться. Разве вы вчера не разобрались во всем?
Я сжимаю ее теплую ладонь. Такая большая маленькая девочка… И никому-то я не могу довериться, кроме тебя. Даже Хелене ничего не расскажешь по вполне понятным причинам.
«Дорогая подруга, эту ночь я провела с твоим сыном, и это было лучшим, что случалось со мной за последнее время, я вновь почувствовала себя живой и любимой. Но утром он просто ушел… Как думаешь, он еще вернется? Если нет, то не милосерднее ли пристрелить меня, словно бешеную собаку?! Я хочу его, Хелена, я так хочу всего, что с ним связано. Я хочу твоего сына и не знаю, как переживу такую потерю вновь.»
Вот что я бы могла сказать Хелене, но признаться своей дочери, что я мысленно задыхаюсь от возможной разлуки с мужчиной, который стал вдруг всем для меня, — это почти физически невозможно. Она не поймет да и не должна.
Дай ему время, Ева, — говорю я просто. — Иногда людям нужно время, чтобы во всем разобраться. Один разговор ничего не решает!
Но она не понимает и допытывается:
Так он бросит Ванессу или нет? — с детским максимализмом осведомляется она. — Что-то я ничего не понимаю.
Думаешь, я понимаю?! Ничуть.
Думаю, со временем это выяснится…
Так ты его прямо ни о чем не спросила?! — возмущается Ева. — О чем вы тогда вообще говорили вчера?
Не твое щенячье дело! — щелкаю я ее по носу, пытаясь казаться беззаботной. А потом серьезно добавляю: — Ева, я любила твоего отца, ты ведь знаешь это, милая, правда?
Она смотрит на меня и кивает головой.
Мам, я знаю, как вы с папой любили друг друга, но теперь его нет… — у нее на глазах выступают слезы. — И мне его очень не хватает.
Девочка моя, — я привлекаю ее к себе и крепко обнимаю.
Но после его смерти ты стала другой… казалось, даже мы тебе больше не нужны, — шепчет она мне в свитер, почти разрывая мое сердце надвое. — Я не хочу больше видеть тебя такой… С Ником ты снова прежняя… ты улыбаешься… и поэтому я рада за тебя.
И мы стоим с ней, обнявшись и плача одновременно, а за окном медленно кружатся белые мотыльки легкого, невесомого снега.
… Мы с Элиасом и Евой лепим снеговика во дворе, втыкаем ему морковный нос и обвязываем шарфом, сын утверждает, что тот похож на Пауля. Нам весело и хорошо вместе… не хватает только Доминика.
Потом Ева остается делать реферат по биологии, а мы с Элиасом идем к Хелене: пьем чай, восхищаемся рождественскими яслями, каждую из фигурок которых Герт самолично выстругал из кусочков дерева и рассматриваем детские фотографии мальчиков Шрайбер… Ник на них кажется мне маленьким ангелочком, от взгляда на которого у меня невольно замирает сердце.
Он всегда был самым красивым ребенком в мире, — тихонько шепчет мне Хелена, чтобы не услышали Пауль с Томми. Думаю, ей самой не верится, что она смогла породить нечто столь совершенное… Интересно, будет ли сын Ника хоть чуточку похож на своего отца? Эта мысль наполняет меня восторгом, и я незаметно кладу руку на свой плоский живот. Но тут же отдергиваю ее…
Он мне даже не позвонил…
… и не написал…
День почти заканчивается, и мы снова бредем с Элиасом по опустевшим улицам, подставляя лица пушистым снежинкам, пузатым, словно отъевшиеся мотыльки, которые падают нам прямо на языки и рестницы…
Снег всегда заставляет верить в лучшее, думается мне — когда идет снег, должны происходить чудеса!
Ева распахивает перед нами дверь с сияющей улыбкой на лице — не успеваю еще понять, что тому причиной, как вдруг замечаю большой чемодан прямо здесь у порога.
Доминик!
Надеюсь, приютите меня хотя бы на время, — говорит он мне с надеждой во взгляде. — Я нынче бездомный!
Подхожу и прижимаюсь к его груди, чувствуя быстрый перестук любимого сердца.
Это твой дом, можешь оставаться здесь сколько захочешь, — вдыхаю опьяняющий запах леса и карамели, растворяясь в умиротворяющем тепле мужского объятия, — тебе здесь всегда рады.
Он касается руками моей спины, лица, волос… Я почти готова разреветься, но сдерживаюсь.
В таком случае я, пожалуй, здесь задержусь, — произносит он звонко, целуя в уголок моих расплывшихся в блаженной улыбке губ.