4 глава
«Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».
************************
Не забудь положить салфетки! — напоминает мне Хелена, направляясь с полной корзиной еды к машине, которой надлежит доставит нас в городской парк, где нынче у нас запланировано настоящее торжество в честь дня рождения Доминика. Это полностью идея Хелены, которая просто искрит от еле сдерживаемой энергии: сделать именины старшего сына незабываемыми — ее идея фикс последние десять дней. Устроить тихие посиделки дома ей показалось скучным и стариковским, нет, здесь стоило проявить фантазию, и фантазия завела нас… в парк, где прямо на зеленой лужайке нам предстоит устроить нечто незабываемое для ее любимого сыночка.
Не знаю, как все получится с незабываемостью, но я уже была бы не прочь позабыть о всей этой безумной суете, которая кружит голову похлеще самой быстрой карусели, в которую я, заметьте, не села бы по собственной доброй воле. Но меня никто не спрашивает, и вот я пакую сумки и собираю корзинки, как добрая пай-девочка, а сам виновник этого суетливого безумия пропадает неизвестно где. Это, надо признаться, немного сердит…
И пока я составляю кексики с клубникой и орешками кешью в специальную кексницу (даже и не знала, что такие существуют!), в голове невольно крутится недавний разговор с Хеленой…
Ты мне не говорила, что твой сын действует на женщин также, как банка с медом — на пчел… Кажется, за последнюю неделю он сменил уже третью подружку, ты не находишь это чем-то чрезмерным?
Разве мальчик виноват, что они сами вешаются на него?! — изумляется Хелена с улыбкой. — Это все гены, его отец, мой первый муженек, был такой же: красивый, статный мужчина, которого не могла обойти взглядом ни одна женщина, и я в том числе, как ты понимаешь… Скольких же усилий мне стоило обратить его внимание на себя!
Тебе? — я недоверчиво приподнимаю брови — уж если кто и мог привлекать мужчин одним своим видом, то это точно была Хелена.
Мне, моя дорогая, именно мне, — вздыхает она настольгически. — Знаешь, сколько таких вот «хелен» вилось вокруг него толпами, но в итоге я обошла их всех, — тут ее мечтательный взгляд делается почти брезгливым, — правда ненадолго. Ровно через год он остыл ко мне и завел очередную любовницу из числа многих… Но он до сих пор поддерживает нашего мальчика, оплачивает его учебу и готов помочь после с работой, так что о большем я и не прошу, — тихий вздох. — А Доминик так похож на Гюнтера, та же харизма, те же глаза и голос, мне порой даже не по себе становится… Но, признайся, он хорош! — добавляет она, хватая меня за руку, в ее глазах пляшут искринки материнского восторга. — Он заслуживает каждого восхищенного взгляда, которым его одаривают юные красотки!
Трудно с этим не согласиться, и я пожимаю плечами, мол, да, признаю, все так и есть. А сама думаю о том, что как по мне, так он даже слишком хорош, прямо какой-то имбирный пряник, а не человек, мне до сих пор неловко в его присутствии, словно он загримированная суперзвезда, а я слюнявая фанатка. Стыдобище!
Так вы поэтому расстались c отцом Доминика, — любопытствую я против воли, — из-за его измен?
Хелена улыбается мне одной из своих мечтательно-настольгических полуулыбок.
Нет, — отвечает она просто, — разошлись мы из-за Алекса, отца Пауля… я встретила его в тот самый момент, когда узнала в новой подружке Гюнтера свою же бывшую подругу… Алекс же был на байке, в кожаной куртке и с белозубой улыбкой в поллица и смотрел на меня так восхищенно, так трепетно, что я влюбилась абсолютно без памяти… Думаю, только его одного я и любила по-настоящему, — откровенничает Хелена, накручивая кончик своих волос на палец. — Поверить не могу, что ему непременно нужно было погибнуть в самом расцвете лет…
Не представляю, каково это, потерять любимого человека, и потому молчу, не зная, что на это ответить.
Тогда-то я и забрала Ника и ушла от Гюнтера, — продолжает подруга задумчиво. — Мне давно следовало это сделать, да я все не решалась…
А как же Доминик, как он перенес ваше расставание?
Да неплохо, — пожимает она плечами, но заметив выражение моего лица, покорно добавляет: — Ну да, ему, наверное, было тяжело, признаю, но я была так влюблена в Алекса, что, боюсь, не очень обращала на мальчика внимание… Ему было семь, Джессика, я думала он ничего не понимает!
Мы замолкаем, каждый думая о своем.
Ты собралась тут до вечера стоять? — врывается на кухню Хелена, выхватывая кексницу прямо из моих рук. — Отомри!
Я ей улыбаюсь, ну ладно, я ей почти улыбаюсь, прищуривая глаза в немом возмущении. Но она лишь добавляет на ходу:
Заверни в газету пару фужеров, хочу быть ко всему готова!
Так ты же уже упаковала целый батальон фужеров!
Я же сказала: хочу быть готовой ко всему.
И выскакивает за дверь. В открытое окно доносятся веселые голоса Элиаса и Томми, которые гоняют мяч на лужайке, раздается голос Юргена… Он грузит пляжные шезлонги и целую гору подушек.
… В тот вечер после нашего с Домиником «кекса примирения» и последующего праздничного ужина в честь его приезда, Юрген и говорит мне:
Не такой уж он и плохой парень этот Доминик Шрайбер, как ты мне накануне расписывала… Может, чрезмерно смазлив, этого у него не отнять, но в целом он мне даже понравился.
Я со стоном утыкаюсь лицом в его плечо: самой стыдно вспоминать, как я поносила его еще только вчера. Вот уж воистину говорят, не суди человека, пока не пройдешь милю в его обуви…
Не напоминай мне об этом, — мычу я в плечо Юргена, прижимаясь телом к теплому боку.
Он негромко посмеивается, зная, как я сейчас себя чувствую, особенно после того, как рассказала ему о признании Доминика, то есть о причинах его странного поведения при нашем первом знакомстве.
Признайся, ты была предвзята?
Признаю, я была предвзята, — послушно соглашаюсь я. — Но он меня просто ошарашил своим поведением, — не удерживаюсь я тут же, — он появился весь такой… идеальный… и голый. И он флиртовал со мной… Со мной сто лет никто не флиртовал! — восклицаю я так возмущенно, словно это может все объяснить.
Юрген поворачивается и смотрит на меня своими смеющимися глазами.
Мне стоит начинать ревновать? — продолжает забавляться он. — Моя жена мечтает о флирте…
И вовсе я о нем не мечтаю, — хлопаю мужа по животу. — Не говори ерунды. Просто он застал меня врасплох…
В любом случае, он мне нравится… хотя мы с ним абсолютно разные. Да и Пауль тоже абсолютно другой…
Они братья лишь на половину, может в этом все дело?
Может быть, — соглашается Юрген, целуя меня в кончик носа. — Может быть.
… И вот я сижу в парке в окружении целой армии тарелок, стаканов и разнообразной еды, а самого именинника, в честь которого все это устроено, нет и в помине. Хелена пытается держать лицо и не выставлять себя строгой мамочкой, которая вне себя от очередной выходки своего отпрыска, словно опаздывать на свои собственные именины — это такой новый вид светсткого этикета и нет ничего странного, что Доминик ему следует.
Я сердита. Мне не нравятся безответственные люди, мало того, они меня раздрожают, особенно если я отдала столько сил на нечто, призванное порадовать их, а тем и дела нет…
Пауль пытается читать, но Ева постоянно дергает его, задавая вопросы, на которые тому лень отвечать… Я все подмечаю.
Мне обидно за Хелену — она так старалась.
Прошел уже час с оговоренного времени встречи, а Ника все нет. Просто нет слов! И вдруг…
Мама, Ник идет! — кричит Томми, несясь к нас со всех ног. Они с Элиасом единственные наслаждаются данным мероприятием, скача повсюду, как два неугомонных заводных апельсина.
Хелена, враз оживившись, вскакивает на ноги, и мы с Паулем заговорнически переглядываемся — его взгляд словно говорит «я знал, что он нас не подведет», а мой отвечает: «я не была так в этом уверена, но рада, что ты оказался прав». Юрген сжимает мою ладошку — это он пытался меня успокоить, он всегда знает, когда я не в себе.
Невежливо было заставлять нас так долго ждать! — отзываюсь я на этот его жест сердитым голосом.
Не порти Хелене праздник, — следует ожидаемый отклик. И я отворачиваюсь, чтобы наконец-то лицезреть нашего именинника, шагающего по зеленой лужайке под ручку с некой девицей… Это было оговорено заранее? Судя по удивленному лицу Хелены, нет.
А девица стоит каждой секунда того удивления, которое сейчас читается на наших лицах и, судя по тому, как она призывно повиливает бедрами и откидывает волны блондинистых волос своей холеной, маленькой ручкой с ярко-фиолетовым маникюром, ей хорошо известно о том впечатлении, которое она на нас производит. Если уж говорить начистоту, то она будто юная копия самой Хелены — не знаю, видит ли это еще кто-либо, кроме меня, но челюсть у Пауля явно немного отвисает (не думаю, что дело только в моем воображении), а глаза Юргена так и искрятся улыбкой…
Так вот, девица юна, фигуриста и очень хороша собой: мало того, что ее огромный бюст двумя белоснежными полукружиями вздымается над вырезом ее розовой маечки, так еще и ее юбка — право слово, юбка ли это вообще?! — просто возмутительно-неприлично коротка. У меня возникает вполне уместный вопрос: как она собирается сидеть с нами на этом вот импровизированном празднестве без какого-либо стула? Хотя и со стулом ее ноги явно не стали бы более прикрытыми.
Вот так мы все на нее и пялимся, как сборище каких-то безумных недотеп, прежде не видевших ни одной красивой девушки, а Ник между тем подводит ее к нам и представляет Алиной. Та смущенно краснеет ровно в том месте, где ее бюст встречается с маечкой, словно тот специально симафорит о необходимости обратить на сие достоинство (на два достоинства, если быть точной) дополнительное внимание, если вдруг до этого кто-то мог упустить такое зрелище. Я ощущаю себя жалким лягушонком рядом с этой алеющей «розой» — просто неприлично быть такой чрезмерно женственной. Кажется, даже Хелена неловко поерзывает, а уж ей-то точно нечего за себя стыдиться…
Присаживайтесь! — указывает она вновь прибывшим на свободные места на покрывале. — Мы уже вас заждались, а между тем мое шоколодное суфле на торте не становится от этого лучше… Боюсь, оно может потечь! — виноватое пожатие плечами. Как будто бы это она виновна в подпорченном суфле! — Поэтому давайте сразу и приступим. — С этими словами она ловко зажигает свечку на торте и произносит целую поздравительную речь, из которой я мало что улавливаю — слишком увлечена разглядыванием юной кипии своей подруги. Значит, вот как выглядят девушки, которые нравятся красивым мальчикам! Примерно так я и полагала… Хотя книги упорно пытаются убедить нас в обратном: мол, иногда красивым мальчикам нравятся простые девочки, такие как я, например… Нет, я, конечно, ничего такого не хочу сказать, но все-таки жизнь — это не книга. И вот новое тому доказательство! Интересно, а сам Доминик понимает, что эта девица феноменально напоминает его собственную мать? Было бы любопытно это узнать.
Пока я занята всеми этими размышлениями, Доминик задувает свечу, Хелена разрезает торт на огромнейшие порции, и я получаю свою тарелку этого колорийного буйства из рук именинника, который улыбается мне самым лучезарнейшим образом. С чего бы это?
Может, ты предпочитаешь кексики? — интересуется он как бы между прочим. — Уверен, у мамы найдется и такая выпечка.
И к чему он вдруг спрашивает?! Уж не намекает ли на те миленькие маффины, что я каждый день нахожу на пороге нашей квартиры со времен нашего с ним примирения? Да, я их съедала без зазрения совести, но к чему сейчас поднимать эту тему… Не понимаю.
Кажется, в последнее время я замечаю за собой явную нелюбовь к данному виду выпечки, — парирую я насмешливо. — Нынче от кексов у меня несварение…
С каких это пор?! — всплескивает руками Хелена, кажется не на шутку пугаясь возможной потери своего самого верного дегустатора, то есть меня, конечно.
Где-то со вторника, если мне не изменяет память, — подпускаю я в голос трагичности. — Некоторые «кексы», — тут я делаю особое ударение, — хоть и красивы снаружи, внутри абсолютно несъедобны…
Слышу, как Пауль прыскает со смеху, и Ева начинает похихикивать следом за ним, хотя, не думаю, что она понимает причину данного веселья. А вот Юрген снова сжимает мою руку в предупреждающем жесте… Да, да, иногда меня заносит, но это бывает лишь в тех случаях, когда, как мне кажется, попирается справедливость, а разве справедливо сначала заставлять нас битый час ждать себя, а потом заявляться как ни в чем ни бывало да еще и лезть с многозначительными вопросами…
Борец за права униженных и оскорбленных поднимает во мне свою голову!
Хочешь сказать, я разучилась печь кексы? — вопрос Хелены разряжает тревожную атмосферу, вызванную моими словами. Ну не прям-таки тревожную, но взгляд Доминика мне совсем не нравится, он словно бросает мне вызов своей невозмутимостью. Уверена, только внешней…
Мам, твои кексы самые лучшие! — отвечает ей Ник, отворачиваясь от меня. — Просто некоторые не могут прочувствовать все тонкости вкуса…
И что бы это могло значить?! Я наклоняюсь к мужу и шепчу ему в ухо:
Это была провокация или мне только показалось?
Думаю, иногда стоит просто прикусить язычок, милая! Не нападай на парня в его день рождения, — и Юрген поглаживает меня по щеке.
Это я-то нападаю?!
Мне придется тебя поцеловать, если ты сейчас же не примешься за этот чудесный торт! — отзывается на мое возмущение Юрген. — Когда в твоей крови падает уровень сахара, ты становишься немного… злой?
Дело вовсе не в сахаре, и мой муж это знает, но я позволяю ему себя уговорить и принимаюсь за торт, запихивая огромные порции в рот и бросая недобрые взгляды на Доминика, который невозмутимо поглаживает колено своей спутницы. Та сидит неестественно выгнувшись в попытке прикрыть свои кружевные трусики, белоснежный цвет которых то и дело мелькает между ее почти обнаженными ножками. Это даже забавно! Уверена, Паулю и Юргену ее телодвижения тоже бросаются в глаза…
Вскоре я успокаиваюсь, поддавшись харизме Хелены, которая устраивает пантомиму с отгадываниями, полностью сглаживающей всеобщее настроение, даже девица Алина, отбросив жеманство, хохочет громче всех, как простая девчонка. Можно с уверенностью утверждать, что праздник удался. Ура! И когда Элиас с Томми утаскивают меня купить им мороженое, я пребываю в самом благодушном настроении, прямо добрая фея на пороге благих дел, и те, кого мне следует облагодетельствовать, несутся рядом счастливые донельзя. Я покупаю им два рожка с фисташковым мороженым и внезапно слышу знакомый голос:
Какое мороженое предпочитаешь? Я угощаю.
Окидываю парня насмешливым взглядом.
Думаешь, любую ссору можно заесть сладким? — выгинаю скептически бровь.
Ну, во-первых, я с тобой не ссорился, — говорит он с улыбкой, — а, во-вторых, в первый раз это сработало, разве нет?
Ну да, спорить не буду, сладкое я люблю, а потому отвечаю:
Хорошо, у меня сегодня вишневомороженное настроение. Спасибо! — Ник протягивает мне мой рожок и вдруг выдает невероятное:
Ты сегодня хорошо выглядишь, этот сарафан тебе очень идет! Тебе надо почаще носить такие женственные вещи…
На мне, действительно, мой любимый бирюзово-желтый сарафан, который, как мне казалось до встречи с Алиной, делает меня очень даже привлекательной, и потому этот комплимент приятен, что уж тут скрывать.
Правда? Спасибо на добром слове. — И тут же по глупости добавляю: — Но с твоей подружкой мне уж точно не тягаться, не та весовая категория.
А Доминик — в ответ:
Ты права, ей до тебя далеко — ты красивее раз в сто.
Сначала мне кажется, что я ослышалась или что Ник шутит таким вот престранным образом и сейчас рассмеется мне в лицо, мол, ты, надеюсь, не поверила, дуреха, но, нет, он смотрит как-то уж очень серьезно и потому… рассмеялась я. Он что, взаправду так думает?
И пока я продолжаю веселиться, лицо парня делается прямо-таки обиженным, словно я ненароком надругалась над малышом…
Нет, я, конечно, фантазерка, но уж точно не дура! — давненько мне не было так весело.
Ник продолжает сверлить меня почти злым взглядом, по крайней мере, это выражение точно похоже на злость. Хотя с чего бы ему злиться?
Нет, ты не дура, — произносит он с чувством, — ты круглая дура, Джессика. Даже не знаю лечится ли это.
Это ты меня сейчас оскорбил? — интересуюсь, нахмурив брови.
Нет, я тебе комплимент сделал, — отвечает тот с тем же обиженным выражением на лице, — а ты меня оскорбила своим недоверием. По-твоему, я лжец и моим словам веры нет?
Так, это уже что-то новенькое: Доминик оскорбился, значит… зря я, конечно, смеялась над ним, но его слова показались мне такими нелепыми, такими смешными, а он, похоже, был искренен. Приятно, было бы еще приятнее, не будь мне так неловко… и стыдно.
Послушай, у меня и в мыслях не было тебя оскорбить, ты же знаешь, — выдыхаю я наконец одиным махом. — Просто сравнивать меня с твоей подружкой нелепо, согласись? Она красотка, даже я это вижу и потому твои слова…
И потому мои слова абсолютно искренни, хотя ты им и не веришь.
Он произносит это так просто, без тени своей обычной насмешливости, так что я невольно любуюсь и его красивым четким профилем, высвеченным ярким летним солнцем, и мальчишеской подтянутой фигурой с широким разворотом плечей, а потом открываю рот и говорю самые «умные» в своей жизни слова:
А… хорошо.
Кажется, Доминика забавляет моя нынешняя говорливость, поскольку он вдруг сжимает мои плечи обеими руками и произносит:
Для меня ты красивее любой женщины в мире! Даже не сомневайся.
Потом отпускает и спешит прочь, увлекая за собой Элиаса с Томми — те, вымазанные мороженым и счастливые, несутся за ним следом, не обращая на меня никакого внимания.
Выражаясь книжным языком, даже ударившая рядом молния, не поразила бы меня сильнее, чем сделало сейчас это странное признание. Что он вообще хотел этим сказать, уж не в любви же признаться, право слово? Хотя очень похоже на нечто подобное.
И я стою не меньше двадцати минут, прежде чем решаюсь вернуться назад к нашему пикнику…