5 глава

«Если ты любишь без надежды на взаимность, молчи о своей любви. В тишине она сделается плодоносной».

*************************

Пикник в тот день, по-моему, удался на славу: слегка захмелевшая Хелена все продолжала сыпать шутками о своей прежней распрекрасной жизни, а Доминик, который совсем недавно убеждал меня в моей непревзойденности для него, возлежал на коленях Алины и смотрел на девушку таким плотоядным взглядом, словно был готов слопать ее вместе с ее розовой маечкой и юбкой-недоростком впридачу.

Я руками развела от этого его мальчишеского непостоянства и обняла Юргена — у меня было такое чувство, словно я совершила нечто предосудительное, и теперь, наконец, могла освободиться от этого. Что значат слова дамского угодника? Ровным счетом ничего, сказала я себе и потянулась за салатницей.

Теперь же, когда минула неделя с того памятного дня и мое волнение, вызванное словами Доминика, как-то выцвело и поисстерлось, мне казалось забавным собственное волнение… К тому же при трех наших последующих встречах, хоть и давольно-таки непродолжительных, Ник вел себя вполне обычно, словно ничего между нами и не произошло. Это радовало…

Теперь же нам с Юргеном предстояло сыграть роль нянек для двух босоногих мальчишек — Томми и Элиаса — которые в предвкушении совместной ночевки возбужденно носились по дому, никак не желая угомониться.

Дело в том, что Хелена собралась на свидание! «Я так давно не была на свидании, что, верно, забыла как это делается!» Я не стала ей говорить, что месяц назад у нее уже был подобный опыт, правда, в тот раз она была крайне разочарована скупостью своего спутника, который повел ее всего лишь в греческий ресторан, а все греческое, как она мне тогда пояснила, претит ей чрезвычайно. И вот у нее очередной друг… и так как оба старших брата Томми имели на этот вечер свои собственные планы, то мы с мужем вызвались присмотреть за их младшим братом.

Он очень не любит спать не в своей постели, — в сотый раз повторяет нам Хелена, передавая из рук в руки своего сына и все необходимые ему для ночевки вещи. — Надеюсь, он не устроит вам концерт посреди ночи!

Мы уверяем ее, что ничего подобного не случится, хотя полной уверенности у нас, конечно же, нет, но дружеский долг заключается в этих маленьких убедительных полуобманах, и мы с Юргеном прибегаем к ним, не мешкая.

И все-таки я оставлю вам ключи от дома, вдруг что…

Вечер проходит абсолютно обыденно: мы играем с детьми в настольные игры, едим шпагетти под соусом «болоньезе», потом позволяем им подольше побалагурить в постели, мысленно предвкушая скорые тишину и покой, а потом… я стою с маленьким Томми на пороге его дома и вставляю этот «а вдруг что»-ключ в замочную скважину.

Да, да, этот маленький непоседа, благополучно было уснувший рядом с Элиасом, около полуночи закатил нам настоящий концерт, как Хелена и подозревала, он лил такие горючие слезы и так убивался по своей подушке с принтом из зеленых динозавриков, что мне пришлось завернуть убитое горем дитя в одеяло и повезти домой.

Посреди ночи дом Хелены кажется мне совсем незнакомым и даже пугающим, словно таинственный особняк с привидениями, внушающий трепет… Стоило все-таки послушаться Юргена и позволить ему нас проводить, но я настояла, чтобы он остался дома: присмотреть за детьми да и просто лечь выспаться — ему завтра на работу — а я уложу Томми в его кроватку и дождусь возвращения Хелены. На том мы и порешили…

Томми невероятно тяжел для своих четырех лет, и я вся натужно дышу, когда просто доношу его от машины до порога дома… Бряцанье ключей кажется почти оглушающим. Внутри стоит звенящая тишина…

Томми, ты спишь? — интересуюсь я шепотом. — Мы дома.

Угу, — сонно мычит тот, и я радуюсь, что не совсем одна в этой странной фантасмагории пляшущих по полу теней и световых бликов от уличных фанарей. Темноты я не боюсь, но с моей-то неуемной фантазией, когда в каждом цветочном горшке и каждой складке на шторах мерещится чье-то незнакомое лицо, полумрак немного напрягает… Я нащупываю рукой выключатель, чтобы прогнать любого вида призраков, метущихся в моей голове, и тут со стороны кухни ко мне обращается негромкий, удивленный голос:

Джессика, это ты? — тишина. — Что ты здесь делаешь?

От неожиданности едва не роняю мальчика на пол, а он, заерзав, сонно сипит:

Ник, это ты?

Мое же собственное сердце отбивает такую барабанную дробь, что, наверное, способно даже через одеяло оставить синяки на хрупких ребрышках мальчика, и дышу я как заправский паровоз.

До чего же ты меня напугал! — в полголоса возмущаюсь я, когда Доминик неясной тенью предстает предо мной в кухонном проеме двери. — У меня чуть сердце не остановилось. Что ты тут вообще делаешь в темноте? Хелена говорила, тебя не будет до утра…

Планы изменились, — говорит он тем же тихим полушепотом, которым мы с ним общаемся с самого начала, словно боясь разбудить его брата, хотя неожиданное появление Ника, кажется, его лишь разбузыкало, и Томми смотрит на силуэт брата в лунном свете большими, совиными глазами.

Мог бы хотя бы свет включить, — я немного злюсь на него за свой испуг, и Доминик это понимает — он тихо хмыкает и улыбается из темноты.

Так бы и сделал, знай я, что ты появишься тут посреди ночи.

И я снова повторяю вопрос:

Что ты там делал в темноте? Мечтал о несбыточном?

Снова улыбка, неслышная, тихая, почти скрытая, как фонарь в темноте, накрытый плотной тканью, и проблеском этого света — едва заметный промельк зубов, когда он вдруг начинает улыбаться.

Я думал, — звучит его ответ. И я понимаю, что с удовольствием ловлю тихие вибрации Доминикова голоса в этой пугающей темноте чужого дома, который вдруг перестает казаться мне странным и одиноким — присутствие Доминика разогнало всех сумрачных монстров…

Не знала, что ты подвержен этой болезни! — отзываюсь я на это признание, с трудом удерживая голову Томми на своем плече.

Ты много чего обо мне не знаешь, хотя и уверена в обратном…

Меня удивляют эти его слова, сказанные с некой латентной обидой в голосе, хочу парировать этот выпад, но тут Томми еле слышно шепчет:

Хочу спать. Можно мне в кроватку?

Я удобнее перехватываю его руками.

Конечно, малыш. Пойдем!

Доминик подходит и берет у меня мальчика.

Спасибо, — благодарно охаю я, разминая затекшие мышцы и бредя вверх по лестнице каким-то стопудовым мешком с картошкой.

Ник бережно укладывает брата в кровать, и тот даже прикрывает глаза, как бы намереваясь сразу же уснуть, и я спрашиваю Доминика:

Так ты сегодня никуда больше не собираешься?

Нет.

А как же твоя вечеринка?

Никак. — Ну что ж, немногословно, думаю я про себя, но вопросов больше не задаю…

Значит я могу пойти домой. Ты ведь присмотришь за Томми? Думаю, Хелена скоро вернется.

Доминик поправляет покрывало в ногах брата, а потом смотрит на меня долгим, задумчивым взглядом. Уверена, что он хочет сказать мне нечто другое, когда тихо произносит:

Да, я присмотрю за братом.

И тут этот негодник открывает глаза и берет меня за руку:

Тетя Джессика, расскажите сказку! Пожалуйста.

Я невольно улыбаюсь, так как это не первая подобная просьба Томми.

Какую же сказку ты хотел бы услышать? — интересуюсь я, и личико мальчика лучится хитрицой в свете бледной настольной лампы.

Про короля с ослиными ушами! — Я знаю заранее, что именно это он и скажет — маленького Томми неизменно интригует бамбуковая дудочка, извещающая подданных об ослиных ушах их короля.

Хорошо, я буду рассказывать, а ты закрывай глазки. — Пристраиваюсь под боком у мальчика, и ощущаю, как говорится, затылком, внимательный взгляд его брата, наблюдающий за нами.

Могу я тоже послушать? — интересуется он, присаживаясь с другого края кровати. — Никогда не слышал этой сказки.

Совсем никогда?! — удивляется маленький Томми. — Но ведь ты такой большой…

Доминик хмыкает.

У меня не было такой вот Джессики, которая бы рассказывала мне сказки на ночь, — произносит он, обращаясь к брату, а потом — ко мне: — Мама не была сильна в историях, думаю, ты сама это знаешь. Так могу я остаться?

Это твой дом, тебе не нужно спрашивать, — отвечаю я, чувствуя себя участницей все той же фантасмагории, сотканной из теней и полусвета. А Томми лишь протягивает брату руку, и Доминик, сжав маленькую, хрупкую ладошку, растягивается по другую сторону от него, подложив другую себе под голову. Я обращаю внимание на то, какие глубокие тени залегают на его щеках под густыми рестницами и как это несправедливо, когда у мужчины они такие темные и густые… Легкая щетина покрывает его высокие скулы, похоже он сегодня еще не брился, и мне эта его небритостость кажется очень притягательной. Просто невероятно, насколько красивы могут быть некоторые люди!

А сказка? — вырывает меня из созерцательности голос Томми.

Да, я тоже заждался, — усмехается Доминик, не открывая глаз. Должно быть, он догадывается, что я рассматривала его!

Смущенно отвожу взгляд в сторону и принимаюсь рассказывать историю про ослиные уши примерно в сотый раз кряду. Где-то на половине истории дыхание мальчика становится мерным и глубоким — похоже, он уснул, и я замолкаю, чтобы убедиться в этом. Доминик тоже кажется спящим, по крайней мере он ни разу не пошевелился с самого начала истории.

Гляжу на часы, показывающие начало третьего ночи, и тихонько шевелюсь, чтобы размять затекшее тело. С неудовольствием думаю о том, что Хелена могла бы уже и вернуться… Где можно пропадать так долго?!

Разве ты не станешь рассказывать дальше? — вырывает меня из задумчивости голос Доминика. — Ты остановилась на самом интересном.

Я думала, ты уснул, — отзываюсь на это, только теперь заметив, что он смотрит на меня.

Не думаю, что смог бы уснуть рядом с тобой. — Да, это определенно слова с подтекстом, который я в данном случае предпочитаю не понимать. Этакая глупышка тридцати с лишним лет… К счастью, Ник избавляет меня от необходимости как-либо реагировать на свои слова, быстро добавив:

Мне, действительно, хочется узнать, чем вся эта история закончилась. Бывало в детстве Пауль полночи кряду пересказывал мне прочитанные им книги… Это было здорово.

Внимательно всматриваюсь в его глаза, которые как будто хотят мне о чем-то сказать.

Извини, Ник, но уже очень поздно и мне пора домой, — осторожно спускаю ноги на пол, нащупывая ногами свои баретки, — да к тому же ты достаточно большой мальчик и можешь сам узнать концовку, — встаю и выразительно смотрю на него.

Да, я большой мальчик и даже умею читать, — отзывается он совсем тихо, — но мне все равно нравится слушать твой голос.

Очередную долгую секунду мы смотрим друг другу в глаза: я пытаюсь понять, зачем он говорит мне все эти вещи, какую игру ведет, а он словно хочет убедить меня в чем-то… В чем? В своем интересе, искренности? Не знаю, но игривости в этом взгляде нет точно, и это меня немного пугает.

Мне пора, Ник, — говорю я, отводя взгляд, посколько в голове вместе с пульсом бъется одна-единственная мысль о бегстве — мне не хочется вести эти итимные разговоры. — Проследи за Томми, пожалуйста.

Он теперь проспит до утра, не стоит волноваться.

Я лишь киваю на это головой и собираюсь было выйти в коридор, когда внизу хлопает входная дверь… Хелена. О, и кажется не одна… Ее переливчатый смех, приглушенный приложенной ладонью или, возможно, чужими губами, мужскими чужими губами, если судить по второму баритону, явственно отзывается в пустом доме каким-то инородным отзвуком другой жизни. Мы с Домиником переглядываемся, а через секунду он уже стоит рядом со мной у перил лестницы и выглядывает вниз, пытаясь оценить происходящее.

Когда же на кухне включается чайник и начинают позвякивать пустые стаканы, а потом все это и вовсе перекрывает грохот упавшей на пол посуды, и Хелена отзывается на этот тарарам лишь тихим стоном — чувствую, как руки Доминики осторожно ложатся мне на плечи и тянут обратно в комнату. Мне не хочется, чтобы он видел мое красное лицо, поскольку нескромная догадка о происходящем внизу стыдливой волной ударяет мне в голову.

Эй, — шепчет Ник мне в самое ухо, — что с тобой? Она не знает, что мы здесь и не узнает, если ты этого боишься. Иди сюда! — мы ретируемся назад в комнату Томми, и Ник тихонько прикрывает дверь.

Как я теперь уйду домой? — вопрошаю почти риторически.

Ну да, сейчас не лучший момент для этого, — хмыкает парень с улыбкой. — Будет немного неловко застать мамочку на обеденном столе с ее новым кавалером…

Как ты можешь такое говорить? — возмущаюсь я скорее по привычке, заламывая руки. — Она все-таки твоя мать…

Ну знаешь, это не в первый и не в последний раз, Джессика, — произносит Доминик немного обиженно, но с улыбкой. — Наша мама, как ты уже заметила, несколько отличается от тебя; в ее отправдание скажу лишь одно: она не знает, что мы дома, — его руки все еще лежат на моих плечах. — Кажется, ты в шоке! Хочешь вылезти в окно? Я подсоблю.

Жуткая, жуткая ситуация: Хелена внизу… на обеденном столе… а я тут… с Домиником посреди ночи…

Мне надо позвонить Юргену, — говорю я наконец, доставая свой телефон. — Вдруг он придет искать меня. — От подобной перспективы меня даже передергивает.

Лучше напиши, иначе тебя могут услышать! — Ник скашивает глаза на дверь.

Я глухо стону и быстро набираю текст сообщения: «Я заперта в комнате Томми — Хелена внизу с кавалером «пьет чай» за обеденным столом. Ну, ты понимаешь!!! Не волнуйся за меня, схоронюсь до поры до времени».

Отлично получилось! — одобряет парень мое послание, бессовестно заглядывая через мое плечо. — „Пьют чай за обеденным столом» — непревзойденный эвфемизм.

Я уж хочу было пожурить его за подсматривание, но тут серия понятного рода стонов доносится до нашего слуха, и я отступаю к окну, словно лишние пару метров могут избавить меня от чрезмерного неудобства данной ситуации. Мало того, что Хелена занимается любовью прямо на кухне, так я еще вынуждена слушать все сопутствующие этому звуки вместе с ее собственным сыном… а с ним, с Домиником, это особенно невыносимо. Его же вся эта ситуация, кажется, только забавляет…

Тренькает мой телефон и я читаю сообщение Юргена: «Да у тебя настоящее приключение, дорогая! Сочувствую. Возвращайся, как только сможешь… и непременно расскажи обо всем». Я улыбаюсь и мне даже становится чуточку легче. Ник, следивший за мной со стороны, интересуется:

Ну что, остаемся или лезем в окно?

Я не умею лазать по крышам, если хочешь знать, — шепчу я все с той же улыбкой на лице, хотя, если честно, мы могли бы говорить в голос — увлеченная парочка навряд ли бы нас услышала, — поэтому лучше уж переждем «бурю» здесь…

О, новый эвфемизм! Да ты просто мастер по эвфемизмам, Джессика.

Перестань. — Скидываю баретки и сажусь на прежнее место рядом с уснувшим мальчиком. Подняв с пола маленькую декоративную подушечку, прижимаю ее к своему лицу. — И без твоих подколов достаточно тошно.

Доминик недоуменно приподнимает свои идеальные брови, мол, чего это такого тошного ты усмотерла во всей этой милой ситуации, так и вопрошают они. Я снова прижимаю подушку к лицу и бубню трагическим голосом:

А что если Хелена узнает, что я была этой ночью здесь и все слышала?!

Тогда она посмеется вместе с тобой.

Но мне не смешно…

А ей будет, — Ник тоже присаживается по другую сторону кровати, где и лежал до этого. — Так что перестань истерить и дорасскажи мне сказку, раз уж все так вышло.

И вовсе я не истерю! — возмущаюсь я абсолютно беззлобно, откидываясь на спину. Лежу и понимаю, насколько физически измучена и хочу спать… Прямо закрыла бы глаза и уснула, скажем так до зимы. — И я больше не в настроении для сказок…Уж извини.

Отлично, тогда можно мне задать тебе вопрос? — Ник тоже растягивается на кровати, повернувшись лицом в мою сторону. Сопящий нос Томми утыкается ему прямо в грудь.

И о чем же ты хочешь меня спросить? Валяй, друг по несчастью.

Слышала, ночные разговоры именно потому так откровенны, что усталость притупляет человеческую настороженность и скрытность, наверное, потому и я так спокойно воспринимаю вопрос Доминика:

Ты любишь Юргена, Джессика?

Ух ты, — удивляюсь я только, — это очень личный вопрос. Но ты и сам знаешь ответ на него…

Доминик откидывается на спину и говорит, что, да, знает, вот только хотел бы уточнить, за что именно я его люблю, мол, его, Доминика, видите ли, любопытство разбирает. Я молчу… Знаю, что Ник убедил себя в собственной заинтересованности мной и что он хочет убедить в этом и меня самое, но мне непонятно это его почти мазохистское желание выслушивать о нашей с Юргеном любви…

— Так почему все-таки? — продолжает допытываться он, и мне вдруг думается, что я еще ни разу в жизни ни с кем не говорила на подобную тему, даже с мамой — никто никогда не спрашивал меня, почему и за что я люблю собственного мужа… И вот на тебе, готова беседовать об этом с Домиником! Действительно готова. В любой другой раз я бы лишь возмутилась этим его нездоровым интересом, но не теперь.

Никогда об этом не задумывалась, — признаюсь честно в полудремотном состоянии. — Я просто люблю его вот и все. Люблю за доброту… за внимательность… за умение всегда меня развеселить. Даже не знаю. Он просто тот, с кем мне хорошо и спокойно… — я на секунду замолкаю, задумавшись. — С ним уютно даже просто молчать… И мне нравятся его руки… и морщинки в уголках глаз. Я просто люблю его… Раве можно объяснить любовь? — мы оба молчим. Я составляю в голове список того, за что люблю Юргена… Он длинный. Почти как расстояние от Земли до Марса и обратно (я, конечно, на Марс не летала, но мне кажется, что это подходящее сравнение). А потом добавляю:

Можно я тоже задам вопрос?

Молчание Доминика воспринимаю, как согласие и спрашиваю про его отца: какой он, этот Гюнтер Шрайбер, породивший это внешне совершенное существо, с которым мне нынче приходится коротать эти ночные часы… И сначала не слышу ничего, кроме уютного сопения Томми (даже любовная оргия внизу затихла), и уже практически засыпаю, когда Ник произносит:

— Довольно странно в этом признаваться, но я почти не знаю своего отца… Мне было семь, когда родители расстались, и из-за извечной занятости отец редко устраивал наши встречи, дядя Густав, отец Томми, даже больше мне отец, чем мой собственный, — усмехается парень в темноту. — Правда, и он нынче не на высоте! А Гюнтер — мой биологический отец — он, по сути, очень властный, высокомерный и вечно занятой…

Не очень приятная характеристика! — отзываюсь я на это. — Вы часто с ним видетесь?

Бывает, раз в неделю… или реже. Он не из тех отцов, что играют с детьми в футбол на лужайке за домом или ходят к пруду с удочками и ведут пространные беседы, зато он поддерживает меня финансово и обещает устроить хорошую стажировку после окончания учебы. Однажды обмолвился про Японию…

Япония?!

Да, это звучит круто! — Доминик невесело, как мне кажется, улыбается, — большие перспективы, как сказал бы отец.

Разве ты этому не рад?

Рад, наверное. Не знаю. — И тут же выдает то, о чем, наверное, до этого не решался признаться даже самому себе: — Просто иногда я боюсь стать таким же, как он…

Как твой отец?

Да.

Я, конечно мало тебя знаю, Доминик, — произношу я в ночную тишину, — но, по-моему, сама мысль о подобном уже делает тебя другим… Да ты и не кажешься мне ни властным, ни высокомерным, хотя, — хмыкаю я тихонько, — обычно чем больше узнаешь людей, тем больше в них разочаровываешься… Возможно, я просто плохо тебя знаю.

Слышу улыбку в его голосе, когда Ник произносит наигранно-несчастным тоном:

Ты просто разбиваешь мне сердце, маленький оракул!

Я тоже улыбаюсь, чувствуя, как сон все больше затягивает меня в свои сети, противиться усталости почти нет больше сил и я, засыпая, шепчу:

Но учитывая, что наше с тобой знакомство началось именно с разочарования, то есть вероятность обратного движения…

От разочарования к обожанию? — доносятся до меня слова Ника, но на них я уже не отзываюсь, только чувствую — хотя не могу сказать определенно, не привиделось ли мне это в полусне — как рука Доминика зависает на мгновение надо мной, словно он хочет коснуться моего лица… или волос, не уверена точно, но так и не решается. А потом я наконец-то проваливаюсь в глубокий сон…

… И просыпаюсь как от толчка. Хотя толчок, скорее всего, действительно, был, так как ноги Томми лежат прямо поперек моего живота, а головой он упирается Доминику в подмышку. Оба спят сном праведников — что подразумевает этот праведный сон, судить не берусь! — но полнейшее безмятежное умиротворение, написанное на их спящих лицах, так и напрашивается на подобное сравнение.

Тихонько высвобождаюсь и соскальзываю с кровати — следует уйти прежде, чем кто-либо из семейства Шрайбер проснется и увидит меня здесь…

Часы показывают шесть утра, когда я наконец возвращаюсь домой и юркаю в уютное тепло рядом со спящим мужем, тот даже не шевелится — утренний сон, как я знаю, у него самый крепкий. Тем лучше, мне и самой не помешает лишний час сна, которым я и спешу воспользоваться, а будит меня нежное поглаживание по бедру и тихий голос у самого уха:

Ну что, моя отважная партизанка, как прошла твоя ночная засада в комнате Томми?

Сносно, — отзываюсь я сонным голосом. — Но лучше бы такого больше не повторялось! Партизанка из меня явно некудышная.

Когда ты вернулась?

Около шести, ты спал, как суслик! — я потягиваюсь и чмокаю Юргена в колючую щеку. — Надеюсь, Доминик не проболтается Хелене о нашей засаде… — И я утыкаюсь лицом в подушку.

Так Доминик тоже был там?

Упс, я и в самом деле не сказала об этом Юргену и теперь виновато кошусь на него:

Да, он уже был дома, когда я привезла Томми… Сказал, что у него изменились планы на вечер и я обрадовалась, что смогу оставить мальчика на него, но тут вернулась Хелена с кавалером… и мне пришлось остаться.

Юрген смотрит на меня внимательным взглядом с легкой полуулыбкой, от которой мне становится, действительно, не по себе… Никогда не видела, чтобы он так на меня смотрел! Словно заглядывает в самое сердце.

Почему ты так на меня смотришь? — пытаюсь сгладить легкомысленным тоном впечатление этого взгляда. — Никак ревнуешь? Это даже забавно.

Юрген, однако не подхватывает мой игривый тон.

Ты знаешь, а мальчик влюблен в тебя? — произносит он все с той же полуулыбкой. — У него это прямо на лице написано.

Я собираюсь было отпираться, но понимаю, что лгать нету смысла да и не за чем.

Знаю, — отвечаю просто, смотря Юргену прямо в глаза, — но ты ведь знаешь, что я тут не при чем…

Вместо ответа он притягивает меня к себе и зарывается лицом в мои волосы, что красноречивее любых слов, но потом все же добавляет:

Никогда бы не хотел оказаться на его месте, Джессика… Хорошо, что скоро он уезжает… Хорошо для всех нас.

Я не уточняю, что он хочет этим сказать: хорошо для кого — для Доминика, для меня или для самого Юргена — я только продолжаю лежать на его груди и чувствовать тихую вибрацию его сердца, которое продолжает мерно стучать под моим ухом. И этот звук для меня дороже любой музыки…