6 глава

«Разлука научит тебя любить по-настоящему».

**************************

Мне нравится живость Доминикова характера: то как он может одним своим присутствием оживлять самую скучную из бесед — это представляется мне чем-то феноменальным, как некая суперспособность, наравне с левитацией или телекинезом. Можно часами сидеть и слушать его бесконечные рассказы о друзьях, учебе и вечеринках, на которых постоянно что-нибудь случается и не всегда без его помощи.

Он — душа любой компании, это ясно с первого же взгляда…

Но после утреннего разговора с Юргеном я больше не могу позволять себе слишком явно проявлять свою симпатию к парню, я боюсь, что это может быть неправильно истолковано, и потому возвращение Доминика в Мюнхен кажется мне необходимым благом, тогда как для Хелены — ясное дело! — оно представляется почти концом света: она который день с удвоенной силой «успокаивает нервы» на кухне, объясняя этот свой нервный припадок скорым отъездом Доминика, который — благодаря своему «папаше-шельмецу» — может не столько вернуться к учебе, сколько «умотать на край света, который она даже на карте не знает как отыскать».

Из-за всей этой ее нервозной возбужденности, она, к счастью, не замечает моего явного смущения, которое я испытываю в общении с ней первые пару дней после нашей «партизанской засады» в комнате Томми. Мне, к счастью, даже не приходится объясняться с Хеленой: Доминик придумывает вполне сносную историю, объясняющую появление Томми поутру в своей кроватке, историю, верную ровно процентов этак на девяносто, и я ее с радостью подтверждаю.

Он специально засылает моего мальчика неизвестно куда! — возмущается она в очередной раз, почти впихивая в меня свои вишневые меренги. — Я этого так не оставлю.

Послушай, Япония — это явно не край света, Хелена, — решаюсь поделиться я с ней своим мнением. — Тем более Доминик говорит, это открывает хорошие перспективы… Отец не стал бы вредить своему ребенку.

Возможно он хочет навредить мне, — неуверенно предполагает Хелена. — От этого мерзавца всего можно ожидать!

Да, в этом вся Хелена: считает, что весь мир крутится вокруг ее блондинистой персоны и не допускать и мысли об обратном.

Я как раз расправляюсь с той самой вишневой меренгой, когда по улице рокочет мотоцикл и резко тормозит около Хелененых дверей, мы с ней недоуменно переглядываемся и дружно выглядываем в окно. Там у деревянной калитки стоит новенький черно-красный байк, на котором восседает Доминик, и его глаза в прорезях шлема лучезарно нам улыбаются, словно бросая некий вызов. Хелена меланхолично замечает:

Точно такой же «зверь» был у моего второго мужа, — она смотрит на меня и ностальгически улыбается, — мы могли с ним часами напролет носиться по ночным улицам и все нам было ни по чем, — тяжелый полувздох. — Это было чудесное время! Да мы даже в роддом приехали на байке, представляешь?! — теперь ее улыбка выглядит по-настоящему счастливой.

Представить такое для меня сложновато, но я молчу, поскольку в этот момент в двери вваливается наш новоиспеченный байкер со шлемом под мышкой, и я снова невольно им любуюсь: просто картинка из женского журнала, вдруг облачившаяся в плоть и кровь, просто мистер Торнтон современного образца! Ну да, всегда была неравнодушна к этому книжному герою.

Как вам мой новый «друг»? — вопрошает наш «мистер Торнтон» все с той же улыбкой в пол лица. — Правда, хорош? Непременно куплю себе такой же…

Он не успевает еще договорить, а брови Хелены уже сходятся на переносице в явном неудовольствии.

Да, да, я знаю, — тут же добавляет Доминик с чуть меньшим энтузиазмом, и улыбка его теперь выглядит почти покаянной, — „байки — это жуткая вещь, от которой лучше держаться подальше». — По всему видно, что он цитирует чужие слова, хорошо ему знакомые чужие слова, и, судя по всему, их автором является сама Хелена, которая тут же мне и поясняет:

Мой второй муж, тот самый, что гонял на байке дни и ночи напролет, разбился насмерть, оставив меня с двухлетним ребенком на руках. Его хоронили в закрытом гробу! — многозначительно акцентирует подруга в конце.

Несмотря на этот словесный нагоняй, Доминик продожает улыбаться.

Не переживай, в скором времени он мне все равно не понадобится, — говорит он просто. — А это байк друга, ма! Я просто пару раз прокачусь, вот и все.

Я знаю, что Хелена не сможет долго сердиться на своего драгоценного Ника и сдастся, как и выходит ровно через секунду, а парень, получив таким образом прощение, интересуется:

Кататься ты со мной, я так понимаю, не поедешь?

Даже и не надейся, — отзывается на это его мать. — После закрытого гроба я зареклась садиться на эту штуковину.

А ты, Джессика, — обращается он ко мне, — готова рискнуть своей головой? Уверен, ты никогда не гоняла на байке.

Он прав, не гоняла, хотя искушение узнать, каково это, присутствовало всегда, ведь каждый мало-мальски достойный книжный мачо-герой непременно водит это опасное транспортное средство, а я, как любая нормальная книжная девочка, хочу посидеть за спиной своего «плохого» парня.

Нет, Доминик, конечно, не мой плохой парень, но он парень, парень, у которого вот прямо сейчас есть байк и я могу на нем прокатиться. Я кошусь на Хелену… Интересно, столь же она проницательна, как и Юрген, видит ли она этот маниакальный блеск в глазах сына, устремленных на меня? Похоже, что нет. Прекрасно! Самой же мне абсолютно не понятно, что увидел во мне этот красивый ребенок, чтобы вдруг заинтересоваться мной… Новизну ощущений? Возможно. Это приятно, конечно, это тешит мое женское самолюбие, но ведь он всего лишь красивый мальчик, вдруг заинтересовавшийся чем-то новым, и я ему просто улыбаюсь.

Ты прав, не гоняла, — кураж в моем голосе удивляет меня самое, — и сегодня я открыта для новых впечатлений!

Ты, правда, готова доверить ему свою голову? — округляет глаза Хелена и, поняв по моему лицу, что я не шучу, добавляет: — Непременно надень шлем, иначе Юрген мне этого не простит!

Лицо Доминика выглядит донельзя довольным, красивые голубые глаза так и горят огнем.

Ма, с ней все будет хорошо, — Ник поспешно чмокает мать в щеку. — Верну ее в целости и сохранности, полную самых незабываемых впечатлений!

Ох, то, как он это говорит, меня, признаться, настороживает, и сердце вдруг подскакивает к самому горлу. Давненько я не испытывала такого всплеска адреналина! Доминик между тем протягивает мне второй шлем и сам же застегивает его мне под подбородком, одаривая возбужденную меня такими странными взглядами, что у меня даже кончики пальцев немеют от напряжения. Под чем я только что подписалась? Начинаю понимать, что вся эта ситуация искуссно подстроена с некой целью… Но с какой?

Приятно прокатиться! — напутствует нас подруга, когда мы уже уносимся прочь и я, словно дикая лиана, обхватываю худощавое тело Доминика с силой десяти африканских слонов. Мой нос, упертый в его лопатки, кажется здорово веселит парня — интересно, как бы он развеселился, если бы увидел и мои плотно зажмуренные глаза, которые едва ли что на свете способно заставить меня раскрыть. А потому я лишь слышу жуткий вой ветра в ушах и вдыхаю запах Доминика, приятный, терпкий запах Доминика, состоящий из аромата хвои и… карамели, странная смесь леса и материнской выпечки, от которой даже немного кружится голова. Что бы сказала Хелена, узнай она только, что я вот так по-девчачьи наслаждаюсь запахом ее сына? И имеют ли место такие вот мысли, когда ты любишь другого человека? Правильно ли это? Конечно же, нет, отвечаю самой себе мысленно и наконец распахиваю глаза: мы как раз сворачиваем с главной дороги под таким диким углом, что я в испуге начинаю верещать и этим в очередной раз несказанно веселю Доминика, который резко ударяет по тормозам и останавливает байк.

Можешь начинать дышать! — говорит он мне, стаскивая с головы шлем. — По крайней мере я уж точно вздохну полной грудью — ты едва не удушила меня своими руками. Неужели было так страшно?

Я тоже стаскиваю с головы мотоциклетный шлем и на негнущихся ногах падаю на деревянную скамейку, поставленную в этом месте, наверное, лишь для релаксации велотуристов.

Да, я трусиха, — признаюсь честно. — Может, темноты я и не боюсь, но вот возможность стать инвалидом на всю жизнь, это, признаться, внушает мне определенный ужас…

Доминик молчит, рассматривая меня все с той же лучезарной улыбкой чеширского кота, которая нынче намертво приклеилась к его лицу. Я же в очередной раз пытаюсь понять ее значение, но все возможные варианты выходят какими-то однобокими и… неправильными, так что я спешу отогнать их прочь, тем более что Ник уже протягивает мне руку, приглашая пройтись размять ноги. От его руки я отмахиваюсь шуткой, и вот мы уже бредем по едва утоптанной тропке в густом подлеске, который, если верить словам моего спутника, должна вывести нас в «дивное местечко» на берегу ручья.

Ручей действительно оказывается… ручьем, тонкой лентой идеально прозрачной воды, неспешно бегущей в своем каменистом русле, покрытом зелеными мшистыми бережками. Это тихое журчание навевает странное успокоение, так что я почти было расслабляюсь и позволяю лесу и воде утишить мое явное волнение от нашего с Домиником здесь пребывания, но если природа и навевает покой, то Ник определенно не успокаивать меня сюда привез, поскольку вдруг произносит:

Джессика, нам надо с тобой поговорить! — И все мое умиротворение разлетается на тысячи мельчайших кусочков — уже и не собрать.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Меня накрывает волной почти неконтролируемой паники: мысленно я уже в тысяче световых лет как от самого этого места, так и от данного момента в частности, но мое тело, мое бедное, бренное тело все еще продолжает стоять на том самом пяточке зеленого лесного умиротворения и тщательно делать вид, что некий тайный разговор между мной и этим красивым парнем дело для нас с ним абсолютно обыденное. Я даже улыбаюсь… Наверное, чтобы подбодрить самое себя или, возможно, это такая разновидность нервного тика, не знаю, только Доминик вдруг продолжает:

Я хотел признаться тебе кое в чем…

Нет. Нет. Нет. Нет, Ник, лучше бы тебе на этом остановиться! Но вслух, конечно, я этого не произношу, хотя и вижу, что Доминик ждет моей реакции на свои слова. В итоге — лишь приподнятые в недоумении брови, а о сердце у самого горла лучше и вовсе не упоминать…

На самом деле вопрос с моим отъездом в Японию уже давно решен между нами с отцом, — продолжает он, так и не дождавшись от меня адекватной реакции, — и я приехал не просто на каникулы, как ты понимаешь, я приехал проститься с семьей… Просто маме об этом не говорил, чтобы не портить ей наше совместное лето.

Пауль знает? — наконец выдавливаю я два простых слова в надежде, что это все признания, которые Ник собирается сегодня мне сделать. Но надеяться на это, конечно же, слишком наивно…

Да, ему я сказал. — Тут Доминик смотрит мне прямо в глаза, и я понимаю, что улыбкой ничего больше не исправить, нужно просто держать удар. — Но дело даже не в этом, Джессика, мы оба это понимаем, не так ли? — ох, лучше бы я действительно ничего не понимала, но парень ждет моей реакции, а я только и могу, что плотно обхватить руками свои плечи в тщетной попытке отгородиться от всей этой ситуации. — Когда я ехал сюда, я еще не знал, что встречу тебя… Нет, — тут же исправляется он, — я, конечно же, знал, что познакомлюсь с некой Джессикой Кернерр, маминой подругой, но я не думал, что она… ты, Джессика, так западешь мне в сердце, — он снова на секунду замолкает, вглядываясь в мое лицо, а потом почти с надрывом заканчивает: — Как я теперь могу уехать и бросить тебя?! Я даже суток не могу без тебя прожить… Ты как наркотик в моей крови. Как мне быть? Подскажи.

Нет. Нет и еще раз нет. Зачем, Ник?!

Не знаю, что сообщает ему моя вымученная полуулыбка-полугримаса, только он вдруг кидается ко мне и сжимает мои плечи в таком безумном полуобъятии и все это с таким неподдельным чувством, что мне становится по-настоящему страшно. Нет, самого мальчика я не боюсь, даже в своем стремительном порыве он нежен со мной, его пальцы не причиняют боли, но я вдруг понимаю, что сама буду вынуждена причинить ему боль, вот это и пугает сильнее всего.

Почему ты молчишь? — взмаливается Ник, встряхивая меня, словно пальму, с которой следует стрясти пару кокосов — кокосами, похоже, должны быть, мои эмоции, которых он пока никак не может понять. — Ты не можешь не знать, что с ума меня сводишь… Я только о тебе и думаю эти проклятые два месяца. Скажи же хоть что-нибудь… — это почти мольба, и я, кое-как протолкнув грохочущее сердце туда, где ему самое место, то есть назад в грудную клетку, наконец произношу:

Ник… — Он слегка расслабляет руки, сжимаюшие мои плечи, и смотрит этими своими большими голубыми глазами, которые я впервые вижу так близко, с такой надеждой в каждом из их тысячи мелких крупиночек вдоль зрачка, что мне хочется закричать, завопить, изойти криком, осыпавшись к его ногам серым пеплом. Лишь бы не видеть этого вновь… — Я не люблю тебя. Не так, как ты этого хочешь…

Заставляю себя смотреть прямо, чтобы донести эту горькую истину враз, не оставляя и тени сомнения в сердце этого мальчика, доверившегося мне сейчас.

Ты дорог мне, как друг, как интересный собеседник, как сын моей лучшей подруги, просто как хороший человек, но не более. Прости меня, пожалуйста.

И мы стоим друг напротив друга, как два дуэлянта, а наши глаза — наше оружие.

Нет! — наконец произносит он твердо, разрывая наш зрительный и телесный контакты и отскакивая в сторону так стремительно, словно я всадила пулю ему в самое сердце. Прямо в упор. — Это неправда.

Правда, — теперь уже я подхожу к Доминику и кладу свои ладони на его горячие, покрытые легкой щетиной щеки, заставляя смотреть в свои глаза. — Это правда, Ник, и я не стала бы тебе лгать. Зачем, скажи мне, пожалуйста? Разве я вообще давала тебе повод думать, что влюблена в тебя? Да, ты красив, и я говорила об этом, но разве ты сам не знаешь, каков ты и как действуешь на людей… Прости, если ввела тебя в заблуждение, ничего такого я не планировала… и мне, если быть честной — теперь я это понимаю — вообще не стоило ничего подобного говорить.

Ладони Доминика медленно ложатся поверх моих рук на его щеках и он трется этой щекой о мою левую руку, ту самую, на которой обручальное кольцо. Его глаза прикрыты, и весь он кажется таким ранимым, юным, беспомощным в этом своем неожиданном душевном волнении, что от жалости у меня даже сердце щимит. Навряд ли ему могут понравиться эти мои чувства — он жаждет других…

Мне тридцать три года, — говорю ему торопливо, — подумай сам, между нами десять лет разницы, — и уже спокойнее добавляю: — Но даже если бы не разница в возрасте, Ник, есть ведь еще мой муж, наши c ним дети… и твоя мама…

Все это не имело бы для меня никакого значения, если бы ты только любила меня! — с горячностью отзывается Доминик.

Но я не люблю…

Даже самую малость?.. — уточняет он тихим голосом.

Мне с трудом удается выдержать этот его умоляющий взгляд.

Ник, неужели ты хотел бы, чтобы я бросила все это ради… Не знаю. Ради минутного увлечения… влюбленности, которая скоро пройдет? Подумай сам, насколько нелепо это звучит! Стоит только уехать и тебе станет легче, поверь мне! — говорю я ему вместо ответа на его вопрос и на секунду мне кажется, что буря прошла, я спасена — ура, но, нет, Ник вдруг весь напрягается, словно натянутая струна, так что я ощущаю это его волнение всем своим телом и произносит:

Значит, поверить тебе!? — Он с такой силой отбросывает мои руки, что я едва не отлетаю к ближайшему дереву. В этом злом, неистовом Нике я с трудом узнаю привычного мне парня с извечной улыбкой. — Значит ты готова уверить меня, что мое чувство это лишь пшик, секундная влюбленность и «нелепость», так? Ты готова поклясться, что это ничего не значащая блажь, — и в глазах — бездна презрительного осуждения. — Себя-то я вижу ты уже убедила, может, получится провернуть этот трюк и на мне, Джессика. Что ж, дерзай, попробуй…

Он произносит мое имя по слогам и с такой интонацией, словно из каждого его звука сочится черная, бесконечная скорбь.

Ник, мне тридцать три года?! — повторяю я с напором, как если бы он не понял этого ранее.

Мне все равно, сколько тебе лет! — восклицает он запальчиво. — Я люблю тебя.

Я смотрю на него с тоскою во взгляде.

Ник, мы все однажды были влюблены в кого-то намного старше себя, это обычный процесс взросления, прими это и живи дальше, — менторским тоном говорю я ему. — И я даже благодарна тебе за твое чувство, оно лестно для меня, но не более того… Прости меня, если можешь. — Мне хочется подойти и обнять его, утешить, сказать, что все этой пройдет, что это лишь сейчас кажется катастрофой всемирного масштаба, что однажды он вспомнит об этом моменте с улыбкой, как о нелепой шутке, сказанной невпопад.

Ты никогда не воспринимала меня всерьез, ведь так? — интересуется он спокойным голосом, продолжая сверлить меня взглядом. — Красивый мальчик, повеса и балагур… Ты решила, что знаешь меня и навесила ярлыки, как делаешь это и сейчас… Но на самом деле, ты ничего обо мне не знаешь, Джессика! И чувств моих ты не знаешь тоже! Поэтому не говори мне, что для меня лучше, — он заводит руки за голову и вцепляется пальцами в свои волосы. — Я уеду, потому что ты этого хочешь, потому что для тебя так будет лучше… не для меня, заметь, ведь я-то точно знаю, что чувствую к тебе и расстояние этого не изменит. Уверен.

Нет. Нет. Нет. Нет. Понимаю, что плачу, только когда слезы осолоняют мне губы, и я слизываю их кончиком языка… Никогда еще мне не признавались в любви в таком вот мелодраматическом ключе, а, может, думается мне невпопад, неразделенная любовь всегда такова… И слезы с новой силой начинают бежать из моих глаз. Даже не знаю, что тому причиной: то ли жалость к Доминику, то ли моя собственная вина, которую я почему-то ощущаю; пытаюсь отыскать в одном из карманов бумажную салфетку, но той, как на зло, нигде не оказывается, и тут Ник, молча прибизившись ко мне и проигнорировав мою протянутую руку, сам осторожно промакает мои слезы бумажной салфеткой, а потом вдруг обхватывает мою голову руками — все происходит ровно в долю секунды — и нежно проводит языком по моим сомкнутым губам…

Не слезы хотел я сцеловывать с твоих губ, Джессика, — говорит он грустным, бесцветным голосом. — Но по крайней мере ты не осталась равнодушной… Это было бы невыносимее всего.

Потом он берет меня за руку, и мы молча бредем назад к нашему байку, раздвигая низко нависающие хвойные лапы огромных туй, заграждающих нам дорогу, и я не противлюсь этой, казалось бы, неуместной итимности данного жеста — я дарую его мальчику, как последнее «прости», как щедрый дар, заслуженный собственной откровенностью, как дружескую вольность, не более, и я знаю, что Ник это понимает.

Он держит меня крепко-крепко… и я улыбаюсь сквозь слезы.

2 часть.