9 глава

«Дети! Берегитесь баобабов».

Еще одна неделя проходит в безуспешных поисках работы… Стоит уже признать, что положение становится почти отчаянным — пособия по безработице, которое я сейчас получаю, едва хватает на покрытие наших c детьми нужд, и следует, должно быть, озаботиться поиском более дешевого варианта жилья для нас. Одной мне нашу квартиру не потянуть…

Таким образом теперь я вынуждена разрываться между поиском работы и поиском новой же квартиры, что занимает львиную долю моего времени, которого и так почти ни на что не хватает.

А если и было что-то хорошее в эти безумные семь дней, то этим хорошим, конечно же, было знакомство с Гертом Мюллером, который — истинная правда! — произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он оказался настоящим здоровяком с огромными, накачанными ручищами и шевелюрой песочного цвета, которая едва-едва покрывала его голову жесткой, колючей щетиной, настолько коротко он был острижен. «Чтобы не мешало в работе», пояснил он мне немного смущенно, заметив, насколько внимательно я рассматриваю эту его почти нулевую стрижку. Глаза у него карие и очень добрые, это заметно, как говорится, невооруженным глазом, и я сразу прониклась к нему искренней симпатией; особенно меня впечатлило то обожание, с которым он смотрел на Хелену: прямо Винни Пух и его «горшочек с медом».

За один этот взгляд я готова была принять его в наш тесный, маленький мирок вместе со всеми его столярными инструментами и грузовичком, на котором в тот день он и подвез нас с Хеленой до дома. Знакомство произошло в маленьком кафе в Гостенхофе…

И вот я стою на тратуаре около своего «ниссана», комкая второй за неделю штраф за неправильную парковку, и слышу, как кто-то окликает меня по имени.

Ванесса!

Только не это… Я навешиваю на лицо фальшую приветливую улыбку и поворачиваюсь к ней, спешащей ко мне с не менее радостной улыбкой — словно встреча со мной исполнила ее давнюю и заветнейшую мечту! — и говорю, что очень рада ее видеть и так далее и тому подобное, и все это, конечно же, ложь, а что делать… Взрослые постоянно лгут друг другу, как бы печально это ни было!

Она тоже отзывается ответной ложью и мы стоим, как дуэлянты, обмениваясь слабыми «выстрелами», а потом Ванесса бъет прямо в сердце:

Я слышала, вы ищите работу…

Утвердительно киваю в знак подтверждения этого безрадостного факта.

Мне Хелена об этом сказала, она очень волнуется за вас, — продолжает девушка с доброжелательной интонацией. — И ваши поиски, я так понимаю, все еще не увенчались успехом…

Я снова вяло киваю. И отчего меня так нервирует этот ее покровительственный тон?!

Я тут подумала, — голосок Ванессы становится еще сахарнее, — что, возможно, смогла бы вам помочь с работой. Правда, не знаю, согласитесь ли вы…

Мужественно сглатываю свою необъяснимую антипатию к собеседнице и говорю:

С радостью выслушаю любое предложение, — тут уж, признаться, мне становится по-настоящему любопытно. Навряд ли стоит ожидать чего-то стоящего, но все же…

Дело в том, что наша домработница, проработавшая у нас последние десять лет, серьезно заболела, — начинает Ванесса с разбегу, — и отец был вынужден отправить ее на лечение (за наш счет, конечно!), — вставляет она многозначительно, — и мы таким образом остались без надежного работника, на которого всегда могли положиться. И вот я подумала… может быть, вы, Джессика, могли бы попробовать себя в новой роли… на новом месте… Отец был бы рад найти кого-то подходящего в столь краткий срок…

Я стою немного оглушенная этим неожиданным предложением, прокручивая в голове сотни две различных отговорок, и при этом продолжаю улыбаться… Не уверена, что эта улыбка подходит к данному случаю, но меня, что говорится, заклинило.

Домработница?!

Ванессина служанка…

Да, гордость во мне явно взыгрывает по полной, подступив к горлу терпким, колючим комком, который я — к счастью! — вовремя успеваю сглотнуть и произнести:

Не уверена, что смогу… я никогда ничем подобным не занималась… — Если не считать работы по собственному дому, конечно. Но это, наверное, не в счет.

Звучит так, словно меня склоняют к проституции, а я добродетельно отнекиваюсь. С трудом сдержав нервный смешок, еще крепче сжимаю в руке злосчастный штрафной талончик.

Джессика, вы не думайте, что от вас будет требоваться что-то особенное, — увещевает меня невеста Доминика, — это только звучит так страшно, а на самом деле все легче простого, уверена вы справитесь. По крайней мере приходите и поговорите с отцом, тогда уж и примите решение. Никто вас ни к чему не принуждает!

И в самом деле, что мне терять, думаю я не без горечи: бедным выбирать не приходится. Интересно, Доминик знает об этой ее благотворительности?

Между тем Ванесса сует мне в руку бумажку со своим адресом и заключает:

Приходите завтра часов в пять, отец обычно в это время уже дома и с радостью побеседует с вами… Я скажу ему, что вы придете. Ведь придете же, правда?

И столько искренней заинтересованности и доброжелательности в этом ее восторженном голоске, что я даже немного оттаиваю по отношению к ней, решив, что, должно быть, была слишком строга в своих суждениях и оценках, которые обычно меня не подводят… а тут вот подвели.

Я обещаю быть завтра ровно в пять, и мы расстаемся почти подругами, по крайней мере со стороны, я думаю, все именно так и выглядит.

В тот вечер я возвращаюсь домой приободренной — так сильно подействовало на меня одно-единственное предложение работы, на которую я даже не была уверена, что соглашусь, и дети встречают это мое настроение радостными улыбками и веселым перезвоном голосов за нашим скромным обедом из пиццы и салата, который предусмотрительно приготовила Ева.

Это почти прежнее наше счастливое застолье, которое Юрген, еще будучи жив, называл «мясорубкой для мозга», поскольку дети говорили всегда хором и на самые разные темы, так что у нас голова шла кругом от обилия вопросов и информации.

Приятно хотя бы на миг стать прежними…

Стать снова счастливыми… пусть и самую малость.

Я никому не рассказываю о предстоящем собеседовании — ни к чему, навряд ли я стану работать на Махаэля Вайса и его миленькую дочурку, в доме которых, как я знаю, с некоторых пор живет и Доминик Шрайбер.

Домоправительница…

А что, звучит очень даже солидно, думаю я не без улыбки — вспомнить хотя бы миссис Дэнверс или Джейн Эйр… Нет, Джейн, конечно, не была домоправительницей, но тоже, однако, была девушкой подневольной, именно такой, какой могу стать и я, если соглашусь работать на Вайсов, а там, как знать, может даже встречу своего мистера Рочестера, мрачного и притягательного мистера Рочестера с голубыми глазами.

От этой мысли, которая становится неожиданностью даже для меня самой, внутри словно что-то сжимается, подобно пружине, а потом выстреливает новой волной отчаяния… Сдерживая руками рвущиеся наружу рыдания, я бросаюсь в ванную, где и сижу последующие полчаса, скрывая слезы за потоком медленно льющейся воды.

Двухэтажный особняк Вайсов с двумя огромными панарамными окнами располагается, как и следовало ожидать, в самом красивом и престижном районе Нюрнберга — в Эрленштегене. Одна только аренда квартиры могла обойтись здесь в две-три тысячи евро в месяц, а уж наличие собственного жилья в триста квадратных метров — а дом Вайсов занимает площадь никак не меньшую, чем три наших с детьми квартиры — должно быть, вообще представляется невероятным счастьем. Один мой знакомый так и говорит: «Когда выиграю в лотерею — куплю себе дом в Эрленштегене». Ясное дело, в лотерею он пока не выиграл, а потому, подобно мне, продолжает жить в Нордштадте и мечтать о несбыточном.

Так вот, дом, в котором мне, возможно, предстояло работать, стоит на Штайнплаттенштрассе среди других столь же внушительного вида домов за витыми железными заборчиками и зелеными лужайками, которые сейчас в октябре, хотя и не поражают изумрудно-салатовым разнообразием зелени, но багрянеют, желтеют и оранжевеют самым неожиданным образом. Осеннее буйство красок в самом разгаре!

Любуясь белыми декоративными плитками под своими ногами, я прохожу к дверям и нажимаю звонок… Даже странно, думается мне, что тут нет дверного молотка в виде какой-нибудь жуткой горгульи с высунутым языком! Дверь распахивается почти мгновенно, словно Ванесса караулила меня у окна, что выглядит по-настоящему странно… Но я гоню от себя подозрительные мысли и бегло осматриваюсь.

Дом, как я узнаю несколько позже, построен еще в 1950 году отцом нынешнего хозяина, неким Бернхардом Вайсом, который мечтал оставить после себя нечто незыблемое и прекрасное — не знаю, как много «прекрасного» осталось от той первоначальной версии этого дома, но теперь он претерпел несколько основательных перестроек и выглядит по-настоящему современно и модернизированно. Первыми мне в глаза бросаются мраморные полы с легким розоватым оттенком и респектабельная лестница на второй этаж, которая так и вопиет о красной ковровой дорожке и королевской особе, следующей по ней в свои покои на втором этаже.

Потом я, конечно, влюблюсь и в большой импозантный камин из мрамора в гостиной, и в зимний сад с самыми разнообразными растениями, но пока что Ванесса чмокает меня в щеку — клюет, если быть честной! — и быстро ведет по той самой мраморной лестнице к кабинету своего отца.

— Надеюсь, у вас получится договориться! — кидает она мне и стучит в самую крайнюю дверь. Нас просят войти, что я и делаю в полном одиночестве, ведь Ванесса спешит уйти, бросив меня на произвол судьбы… Ну почти. Просто я немного нервничаю и даже ее поддержка была бы мне хорошим подспорьем.

Михаэль Вайс сидит за большим рабочим столом и оказывается высоким, импозантным мужчиной лет этак пятидесяти пяти или более, занятия спортом наградили его подтянутой фигурой атлета, которая, как я полагаю, сбавляет ему с десяток лет (про его спортивные достижения я тоже узнаю, конечно же, значительно позже), а густая шевелюра лишь способствует этому. Если в его волосах и пошаливает седина, то он искуссно скрывает это с помощью своего парикмахера и коробочки с каштановой краской. Другими словами, Михаэль Вайс чуточку тщеславен, что, я полагаю, свойственно и лучшим из нас, но зато выглядит крайне располагающим и дружелюбным…

Он встречает меня радушной улыбкой, в которой отсутствует даже малая толика снисходительности или высокомерия, свойственных богатым людям по отношению к своим менее удачливым сотоварищам, что, стоит признаться честно, меня сразу же подкупает. Он протягивает мне руку, указывает на стул и сразу же переходит к делу:

Ванесса, я полагаю, рассказала вам, что наша бывшая домработница слегла с тяжелой болезнью и теперь находится на лечении в клинике, которое, к сожалению, никто не может знать точно, сколько продлится, — выдает он почти на одном дыхании.

Да, я слышала об этом.

Прекрасно, — сияет мой работодатель довольной улыбкой. — Таким образом, я полагаю, вы понимаете, насколько нам важно найти ей замену в самое ближайшее время, поскольку дом у нас большой и требует постоянного к себе внимания.

Испуг отображается на моем лице прежде, чем я успеваю как-то с ним справиться, и мужчина сразу же это замечает.

Нет, нет, — восклицает он живо, словно успокаивая испуганного ребенка, — вам вовсе не стоит бояться: в штат моих слуг входит месье Рошель (француз, как вы понимаете), который верховодит на кухне и правит там единолично, так что кухня не входит в сферу ваших обязанностей (разве что помощь в накрытии стола); в саду управляется Бернхард Ротт, это наш садовник, умелый малый и страшный зануда, — он понижает голос, словно доверяет мне страшную тайну, — но вы после и сами это поймете. В доме же работают еще две горничные, молоденькие девчушки, которых Хильдегард — бывшая домработница — называла ленивыми вертихвостками, за которыми нужен глаз да глаз. Вот такой вот надежный «глаз» мне и нужен, фрау Керрнер. И если вы готовы попробовать (а дочка уверила меня, что я могу на вас положиться), то место за вами. Я ни в коем случае на вас не давлю… Но буду рад, если вы согласитесь.

Переступая порог этого богатого дома на Штайнплаттенштрассе в окружении аккуратно подстриженных лужаек и искуссно выстреженных кустов, я была практически на сто процентов уверена, что откажусь от любого предложения, которое мне могут тут сделать, и вот теперь, смотря в заинтересованные глаза Михаэля Вайса, неожиданно понимаю, что готова согласиться, даже более: мне симпатичны как сам этот новомодный дом в стиле люкс, так и его хозяин с его сеточкой веселых морщинок у рта и маленькими очочками в деревянной оправе. Говорю, что готова попробовать, только не хотелось бы никого разочаровывать…

Михаэль Вайс подрывается с места и спешит пожать мне руку, потом с ходу выстреливает суммой, которую готов платить мне за мой скромный труд (сумма оказывается более чем приличной, я даже ушам своим не верю) и тут же с самым серьезным видом добавляет:

Но есть один момент, на который я бы хотел особенно обратить ваше внимание…

Ну вот, думается мне, сейчас последует нечто жуткое, тот самый «сыр» в бесплатной мышеловке.

Фрау Керрнер, — говорит мой работодатель почти строго, — я крайне чистоплотный человек и требую идеального порядка в любой из комнат моего жилища. Если только я посчитаю вас недостаточно пригодной для этой работы, то, уж не обессудьте, но я вас сразу же уволю.

Я облегченно выдыхаю, как человек, который долгое время сдерживал дыхание.

Это вполне разумное требование с вашей стороны, — отзываюсь я все с тем же облегчением в голосе. — Постараюсь не допустить ничего подобного.

Мой визави тут же расплывается в довольной улыбке и снова добавляет:

Наши горничные носят рабочую форму, фрау Керрнер, — он окидывает взглядом мой неказистый наряд, — надеюсь, с этим у вас не будет никаких проблем?

Я уверяю его, что с радостью облачусь в любую форму, которую он посчитает приемлемой для себя (лишь бы только это не была пятисантиметровая юбочка и чулки, вздыхаю я про себя), и тогда Михаэль Вайс предлагает мне переговорить с его дочерью на счет этой самой формы, которую она должна помочь мне достать самого подходящего размера.

Я провожу вас в библиотеку, — с этими словами он учтиво распахивает передо мной дверь, — в это время дня она должна быть там.

Мы спускаемся по монументальной лестнице, которая вполне могла бы соперничать с любой из своих товарок по викторианским романам, как я уже и упоминала, так что я невольно припоминаю Скарлетт, которая однажды навернулась с точно такой же, потеряв своего неродившегося ребенка… И с чего это мне в голову лезут все эти читанные некогда сюжеты?! Никак я возомнила себя героиней одного из них. Чудно, однако! Тем временем мой спутник распахивает передо мной — нет, не массивную дубовую дверь с резными виньетками — дверь (красивую, но все же просто дверь) в библиотеку, и я вижу Ванессу и Доминика, сидящих в обнимку у настоящего полыхающего жаром камина и мило беседующих.

Нет, наше вторжение, конечно же, этот милый разговор прерывает, поскольку я не без удовольствия замечаю, как маска невозмутимого спокойствия на секунду слетает с Доминикова лица, явив миру недоуменно-испуганное выражение, на которое я реагирую спокойной улыбкой.

С чего бы ему вообще быть испуганным?

Неужели боится наших с Ванессой возможных откровений? Но не он ли сам первым все ей о нас и разболтал?! О несуществующих «нас», что, однако, не мешает ему относиться ко мне столь пренебрежительно… Стыдится себя прошлого, это ясно как день, а я постоянное тому напоминание.

Детка, милая, мы с фрау Керрнер обо всем договорились, — объявляет отец юной невесты прямо с порога, — не могла бы ты позаботиться о форме для нее… Я был бы тебе очень признателен. — И уже в сторону Доминика: — Ты сегодня рано освободился — значит, в кой-то веке сможем вместе поужинать. Я пока поработаю в библиотеке…

Он выходит было за дверь, но все же говорит мне с порога:

Так значит, завтра увидимся. Всего доброго, фрау Керрнер!

Наконец дверь за ним закрывается, а я остаюсь стоять посреди напряженного молчания, которое никто из нас не спешит нарушить. Пока Доминик вдруг не произносит:

О чем твой отец договорился с Джессикой и при чем здесь рабочая форма?

Он даже не обращается ко мне, что продолжает быть оскорбительным. Мужлан! Япония сделала его мужланом.

Ванесса улыбается ему самой очаровательной улыбкой и переплетает их пальцы между собой:

Джессике была нужна работа, — она смотрит на меня, как бы призывая подтвердить ее слова, — вот я и предложила ей место Хильдегард. Только это и ничего более.

Место Хильдегард? — брови Ника сходятся на переносице. — Разве Джессика не окончила экономический колледж… зачем ей место горничной?

Мне надоедает слушать, как обо мне говорят так, словно меня в этой комнате вообще не существует, и я произношу:

У меня действительно есть такой диплом, — тут я выдерживаю небольшую паузу, — вот только опыта работы маловато, и никто не спешит меня им обеспечить. Опытом работы, хочу я сказать…

Мы все снова замолкаем.

Не думаю, что это хорошая идея, — наконец произносит Доминик каким-то замогильным голосом.

Я умею наводить порядок, не волнуйся, — отзываюсь я обиженно, хотя абсолютно уверена, что он имел в виду вовсе не это.

Его пальцы выскальзывают из Ванессыных рук и замирают полумертвыми зябликами на колене. Та, если и видит недовольство своего нареченного, вида не подает, только вдруг увлекает меня вон из комнаты, щебеча о том, какой там у меня размерчик и как миленько я буду смотреться в форме горничной, которую она же, Ванесса, когда-то сама и разработала.

Вот так я и становлюсь Джейн Эйр для двух юных девчушек, которых мне предстоит, однако, учить никак не французскому, который я и сама толком не знаю, а всем правилам идеальной уборки. Уж в этом-то я была настоящим талантом!

Кем-кем ты там теперь работаешь? — недоверчиво изгинает бровь Хелена, когда тем же вечером я сообщаю ей эту «сногсшибательную» новость. — Горничной? Девочкой на побегушках?

Я в мнимом возмущении упираю руки в бока.

Ты недооцениваешь мою новую должность, подруга, — произношу я с пафосом, — теперь я не просто Джессика Мария Керрнер, теперь я домоправительница!

Домо…кто?

Домоправительница, — повторяю я терпеливо. — И незачем быть такой желчной!

Хелена смотрит на меня долгую томительную минуту, словно сканируя меня изнутри, а потом, как бы сдаваясь, выдыхает:

Но это как-то неправильно, согласись: ты моя подруга, а Доминик мой сын… и ты станешь застилать за ним постель!

В этот момент я живо представляю себя и Доминика три года назад, когда он так трогательно признавался мне в любви, и, может быть, где-то в другой параллельной реальности другие мы были сейчас вместе… и я застилала за нами нашу постель. Боже, надеюсь, Хелена не может на самом деле считывать мои мысли! Неужели я сейчас на самом деле мечтала о ее сыне, о ее двадцатишестилетнем сыне, у которого, между прочим, есть невеста… Безумие какое-то.

Если ты так об этом переживаешь, — спешу я увести разговор в другое русло, — то для твоего душевного спокойствия скажу, что видеться с Ником нам почти не придется: он, как я слышала, домой приходит не раньше пяти часов вечера, а я и вовсе работаю до четырех, — и, не удержавшись, добавляю: — Постараюсь как можно меньше смущать твоего милого мальчика своей скромной персоной…

Хелена улавливает сарказм в моем голосе и как будто смущается.

Извини, Джессика, я понимаю, что тебе нужна эта работа, — говорит она совсем тихо, — просто прежде, как мне помнится, Доминик тобой особенно восхищался, а теперь ты станешь его служанкой…

Не его служанкой, Ленни, а служанкой его будущего тестя! — не удерживаюсь я от комментария.

Но Хелена никак на это не реагирует, погруженная в свои мысли, которые тут же и озвучивает:

Тебе не кажется, что Ник сильно изменился в последнее время? Иногда мне кажется, что теперь это абсолютно другой человек и меня это немного пугает…

Что же, по-твоему, в нем изменилось? — интересуюсь я, удивленная тем фактом, что не только я заметила изменения в Доминике. Я думала, что это только со мной он ведет себя теперь несколько иначе…

Не знаю, может быть он стал слишком серьезным…

Так это даже неплохо, — спешу я уверить подругу, хотя прекрасно понимаю, о чем именно она говорит. Я и сама, если уж быть честной с самой собой, скучаю по прежнему Нику, который, как я втайне мечтала, добавит немного жизнерадостности в наше унылое существование. Поправка: в мое унылое существование — Хелена нынче влюблена и вполне счастлива. Но если даже она говорит об изменениях…

Я знаю, знаю, — произносит она задумчиво, — я, наверно, неправильно выразилась… Он просто стал какой-то бесчувственный… холодный… Я даже не уверена, любит ли он эту жуткую Ванессу на самом деле или просто терпит ради ее же отца…

Ленни, перестань! Мальчик просто повзрослел — уверена, он не стал бы жениться только ради теплого местечка в компании чьего-либо отца. Разве Ник такой? Сама подумай.

Раньше я ответила бы, что нет, не такой, — тяжело вздыхает она, — но тогда я знала своего сына, а теперь он мне словно чужой…

Настроение Хелены передается и мне, так что я с тяжелым сердцем покидаю ее дом — мне еще предстоит приготовиться к новому рабочему дню. Около нашего подъезда я столкиваюсь с Паулем, который сообщает мне, что помогал Еве с математикой и теперь спешит на встречу с друзьями.

Что не так? — спрашивает вдруг он, заметив мой подавленный вид. — Это ведь не из-за Юргена, правда? Тебе пора бы двигаться дальше.

Я смотрю на него тем самым взглядом, который легко интерпретируется «не лезь не в свое дело», но юноша слишком хорошо знает, что может позволить себе говорить мне правду…

Я не хочу об этом говорить, — наконец присовокупляю я к этому взгляду, собираясь уйти. Но Пауль удерживает меня за рукав моей куртки: — Послушай, Джессика, если дело в Доминике…

С чего бы это Доминику иметь к моему настроению хоть какое-то отношение? — в сердцах восклицаю я, вырывая свою руку. Хватит с меня на сегодня всех этих доминикоразговоров! Сделала и тут же пожалела о своей резкости. Становится стыдно — опускаю глаза, враз заинтересовавшись серыми ступенями под ногами, именно потому, должно быть, и не замечаю каким взглядом смотрит на меня молодой человек.

Прости, — наконец выдаю я через силу. — Просто я немного взвинчена… Я нашла сегодня работу.

Так это же, вроде хорошо, разве нет? — отсторожно интересуется Пауль.

Это как посмотреть, — пытаюсь свести все к шутке, — теперь я домоправительница в доме будущего тестя твоего брата. Такие вот дела!

Он снова смотрит на меня долгим взглядом.

И чья это была идея? — спрашивает но наконец. — Доминика?

Ванессы, — признаюсь я нехотя. — Да какая, впрочем, разница, Пауль! Главное, что теперь я смогу спокойно искать новую квартиру, не переживая, что нас выставят на улицу, — я смотрю на него самым примирительным взглядом. — Извини, я действительно взвинчена, как уже и сказала, мне надо поесть и что-нибудь почитать, что-нибудь по-настоящему жизнеутверждающее… Иначе мне жутко хочется разреветься, а если я это сделаю, то могу уже больше и не остановиться!

Пауль нерешительно кладет руку на мое плечо.

Знаю, мне не следовало бы тебе об этом говорить, — продолжаю я свою маленькую исповедь, — но ты всегда такой не по годам смышленный, что хотя бы тебе я могу признаться в том, что у меня на сердце… Постоянное притворство изматывает меня. Прости, спасибо, что выслушал!

В тот вечер я читаю рассказы О. Генри и собираюсь хоть немного изменить свою жизнь.