10 глава

«Знаешь, отчего хороша пустыня? Где-то в ней скрываются родники».

********************************

Итак, в моей жизни произошли коренные перемены… И у меня было такое чувство, словно сама судьба решила вмешаться и перекроить все мое существование на свой собственный, индивидуальный лад. Вот, к примеру, я никогда не собиралась становиться… домоправительницей. Да-да, слишком вычурное слово для простой уборщицы, я понимаю, тем более, что управляться мне предстояло лишь с пылью и мусором, но все-таки я стала ей… домоправительницей, или лучше было бы окрестить меня пылеуправительницей. Как знать…

Новая должность.

Новые перспективы! Ха.

Скажем так, работать у Вайсов мне даже нравилось, особенно после того, как я поняла, чего примерно от меня ожидали, а ожидали банальной чистоты и ничего более. В первый же день я познакомилась с Сюзанной и Моникой, теми самыми «вертихвостками», которыми была так недовольна предыдущая… домоуправительница, и мы легко нашли с ними общий язык, да и работы они не чурались, как можно было бы предположить по той же нелестной характеристике Хильдегард, поэтому мы с ними, на мой взгляд, составили неплохую команду.

В первое же мое рабочее утро Михаэль Вайс, стоя на пороге своего дома и «страшно спеша» на работу, как бы невзначай обмолвился, что его кабинет нынче похож на свинарник, и я догадалась тогда, что, чураясь прямых приказов, это он мне таким образом недвусмысленно намекает на тот фронт работы, который мне следовало бы избрать, как первостепенный. Возможно, это даже был некий тест, от прохождения которого зависела наша с моим новым шефом трудовая совместимость! Ого.

И вот мы с моими помощницами взялись за дело: скребли, мели, мыли, оттирали — и все это до тех пор, пока даже самый придирчивый зануда не смог бы найти ничего достойного упрека в этом строгом, но несколько захламленном рабочими вещами помещении.

И результат того стоил: когда я, едва удерживая на лице серьезное выражение, смотрела как представительный мужчина в дорогом пиджаке и галстуке лезет на стул и проводит пальцем по верху своего высоченного бюро, с которым, к слову, нам пришлось особенно повозиться, а потом расплывается в блаженной улыбке — именно тогда я и поняла, что тест на совместимость пройден! Этот чистюля и я просто созданы друг для друга… в рабочем смысле этого слова, конечно. Ничего более!

Я долгое время просил Хильдегард протереть пыль на этом шкафу, — провозглашает он, продолжая держать свой палец — к слову, абсолютно чистый, как вы догадались — поднятым вверх, словно некое священное знамя, — но она бессовестно уверяла меня, что там чище, чем в хирургическом кабинете, — тут следует непередаваемая игра бровями. — А между тем на меня сыпались хлопья пыли и паучьи иссушенные тельца — на которых у меня, между прочим, жуткая аллергия — и я был вынужден все это терпеть… Не самому же мне бегать по дому с тряпкой?!

Почему он не уволил эту самую Хильдегард точно так же, как обещал при необходимости сделать со мной, так и осталось для меня тайной. А мужчина торжественно заключил:

Чувствую, мы с вами сработаемся, Джессика! Я ведь могу вас так называть, не так ли?

Конечно, можете, уверила я его самым доброжелательным образом, а потом весь день ходила чуточку опьяненная этим простым признанием своих трудов, словно не просто банально навела чистоту в одной из комнат этого огромного дома, а сделала, например, открытие мирового значения в области медицины.

Эх, Джессика, Джессика… Я даже на полном серьезе рассматривала возможность благодарственного письма Ванессе, ну, не письма, конечно, но подойти и сказать банальное «спасибо» за предоставленное мне рабочее место, представлялось мне вполне правильным и логичным.

К счастью, в ближайшие пару дней я так этого и не сделала, случая не представилось, а потом я и вовсе поняла, что не душевная доброта и отзывчивость двигали названной особой, когда она так своевременно явилась на моем пути со своим рабочим предложением.

Так вот, в тот день я почти заканчиваю свою работу, когда Моника вдруг сообщает мне, что фрау Вайс (а между нами просто задавака) желает переговорить со мной, при этом моя помощница закатывает глаза, мол, снова та строит из себя знатную особу. Такой снобизм, к сожалению, был очень свойственен Ванессе… Я поднимаюсь наверх и стучу в дверь ее спальни. Сначала решаю было, что в комнате никого нет и что Моника ошиблась, назвав местом встречи данную комнату, но потом слышится приглушенная возня… и томный голосок девушки просит меня войти.

Как хорошо, что с некоторых пор я научилась быть неплохой актрисой! Все-таки верно сказал Шекспир: весь мир театр, а люди в нем — актеры. Итак, сцена: спальня юной нимфетки (относительно юной, но все же) в бежево-шоколадных тонах с мазками розового и голубого, слегка развороченная кровать — искуссно развороченная, никак специально постарались — и по центру два главных героя: молодой и прекрасный Доминик Шрайбер в распахнутой на груди рубашке со следами помады на шее и скулах (мне тоже эти скулы всегда нравились) и та самая юная нимфетка, хозяйка комнаты и сердца (судя по сюжету) молодого и прекрасного героя. Она, кстати, в мнимом порыве стыдливости стягивает на груди свою ярко-алую блузку и столь же «стыдливо» отводит глаза в сторону.

Прямо картина маслом! «Застукали» называется.

Едва минует первый шок от увиденного, как я ощущаю острый приступ неконтролируемой веселости, вызванный надуманностью данной ситуации, которая не может не веселить меня… Ванесса приложила столько усилий, чтобы уязвить меня посильнее — вон как сверкает глазищами из-под своей косой челки — а мне видите ли смешно… Она сама, того не осознавая, чрезвычайно смешна! А вот Нику далеко не смешно… Он мне не рад, это я могу сказать однозначно: он вообще в принципе мне не рад после возвращения в Германию, но в этот конкретный момент эта его нерадость какая-то особенно яростная. Как обычно пишут в романах: будь у него вместо глаз оптическая винтовка — убил бы на месте! Уж он-то меня, в отличии от Ванессы, видеть здесь не желал — конечно, прервала на самом интересном!

Знать бы только, чего эта девочка добивается? Хочет показать, что Ник ее собственность? Так я и не претендую. Забирай, пожалуйста. И не за чем выставлять меня этакой дурой…

Я навешиваю на лицо вежливую полуулыбку и невозмутимо осведомляюсь:

— Мне передали, что вы хотели меня видеть…

Да, именно так, — тут же щебечет эта «голубка», ослабляя хватку на своей блузке и демонстрируя мне кружевной бюстгалтер черного цвета. — Извини, Никки, — это уже в сторону нашего застывшего мраморной статуй героя, — я просто забыла, что Джессика должна была зайти на минутку.

Ага, так-то она и забыла… Врушка. Но талантливая!

И снова — мне:

Сегодня вечером у нас с подругами намечаются небольшие посиделки, и я ума не приложу, как одна управлюсь со всеми закусками… Джессика, не могли бы вы остаться и помочь мне с этим! Вам обязательно это оплатят, я обещаю.

Закуски? Разве я нанималась прислуживать ее подругам? Тем более, мне надо сына из садика забрать, о чем я Ванессе и сообщаю.

Но ведь ты можешь кого-нибудь попросить сделать это вместо тебя, разве нет? — плаксивым голоском осведомляется она. — Джессика, прошу вас, выручите по-дружески.

Вот так прямо «по-дружески»… Даже смешно.

Разве тебе не могут помочь Сюзанна или Моника? — прорезается голос у нашего молчаливого героя. — Попроси их.

Я просила, но они сегодня не могут — приглашены на вечеринку.

Уверена, она придумала это прямо на ходу… Но унижаться как-то не хочется и я уверяю ее, что так и быть, останусь и помогу ей с закусками. Долгую, томительную секунду после этого мы все молчим — наверное, из-за неловкости, от которой, как ни крути, даже воздух вокруг нас вибрирует. И тогда, повинуясь неведомому куражу, я неожиданно произношу:

У вашего мальчика пуговка вот тут оторвалась, — не решаюсь тыкать пальцев в сторону Доминика и указываю на собственную шею, — если хотите, могу подсобить с этим.

Пуговка, действительно, еле держится, и мне забавно наблюдать, как вспыхивает личико девушки, обращенное к Доминику, и как он сам вскакивает с кровати, на которой все это время неподвижно восседал мраморной статуей, и сопит так отчаянно, что вполне мог бы поучавствовать в корриде… вместо быка в самой разъяренной его ипостаси.

Но мне совершенно не страшно… Красная блузка-то не на мне!

Восторг я, да, ощущаю, но не страх. Чего мне, спрашивается, бояться?

Могу даже помочь снять рубашку, если вам это не под силу, — добиваю я мальчика с оторванной пуговицей, который продолжает сверлить меня почти ненавидящим взглядом. Я тоже смотрю на него — дерзко и вызывающе. Мне стыдиться нечего, это не я тут в нижнем белье красуюсь перед чужим человеком! А некоторые и вовсе голым торсом щеголяют… что, впрочем, не впервой.

Тогда на адреналине я и не осознавала, насколько больно мне было видеть этот его насупленно-разгневанный взгляд, но после… после я весь остаток дня только и видела внутренним взором эти его голубые и такие непримиримые глаза. Что я тебе сделала, хотелось полюбопытствовать мне, почему ты вообще стал таким… другим…

— Думаю, я сама могу ему помочь, — наконец приходит в себя Ванесса и протягивает к Доминику руку. — Спасибо за предложение!

Но тот отшатывается от нее и срывает с себя рубашку так стремительно, что та даже трещит по швам, потом швыряет ее мне в руки, и желваки его так и ходят, так и ходят… Прямо загрыз бы меня, если бы мог!

Вернусь как можно скорее, — с трудом ворочаю языком — чувствую, как адреналин медленно покидает мою кровь, а вместе с ним выходит и весь запал.

Не торопись! — пропевает Ванесса мне вслед. — У нас с Ником есть чем заняться…

Я захлопываю дверь, припадаю к ней спиной и трясущимися руками прижимаю к себе еще хранящую тепло Доминика рубашку. Интересно, он все еще пахнет хвоей и карамелью или новый Ник и пахнет теперь по-новому? Я окидываю коридор опасливым взглядом на предмет нескромных взглядов, а потом подношу злополучный предмет одежды к своему лицу…

Хвоя…

И карамель! Поразительно.

Значит не все еще потеряно, думается мне в этот момент, значит этот «другой» Ник еще не совсем потерян для меня… Что значит это «для меня» я анализировать не берусь, просто беру телефон и спешу позвонить Паулю с просьбой забрать Элиаса из детского садика.

Пауль, который всегда рад прийти мне на помощь, сегодня моей просьбой тяготится: у него дружеский баскетбольный матч, который он никак не может пропустить, и потому мою просьбу встречает безрадостным вздохом.

Просто забери его и оставь дома с Томми, — почти умоляю я парня. — Хелена придет быстрее, чем они успеют просмотреть первый мультик… А Ева сегодня на дне рождения у подруги.

Пауль недолго молчит в трубку, а потом согласно вздыхает.

Спасибо, — с искренним чувством отзываюсь я на этот полувздох. — Ты мой лучший друг и спаситель!

Вечер с закусками оказывается страннее странного: меня гоняют по самым разнообразным делам то туда то сюда, так что в скором времени я уже с ног валюсь от усталости и при этом понимаю, что мне банально мстят… Знать бы еще за что! Ник в этот вечер так ни разу и не появляется в поле моего зрения, хотя я и занесла починеную рубашку в их с Ванессой комнату, которая — вот ведь неожиданость! — оказалась пуста. А ведь я потратила на пришивание пуговицы не более пяти минут…

И рубашка осталась сиротливо лежать на краюшке кровати…

Когда же я наконец возвращаюсь домой, намереваясь замертво упасть в кровать и наконец отдохнуть, Ева, преспокойно сидящая за уроками, на мой вопрос «где Элиас?» отвечает недоуменным взглядом с пожатием плечами.

Я думала, ты его у Шрайберов оставила с Томми поиграть. Я сама лишь недавно вернулась, — поясняет она мне, и тогда я звоню Хелене…

Я вообще не знала, что его должен был забрать Пауль, — отвечает мне подруга в трубку. — Наверное, он с Евой…

Ева дома… одна! — кричу я в панике срывающимся голосом и набираю Пауля.

Тот не отвечает: должно быть, оставил телефон в раздевалке, и вот я уже несусь по улицам Нюрнберга безумным аллюром, едва замечая размытые пятна светофоров, которые как на зло постоянно горят красным.

Где Элиас? — кричу я теперь уже Паулю, едва завидев его в толпе подростков, стремительно исторгаемых дверями раздевалок. — Ты должен был его забрать и отвезти домой к матери!

Парень ошарашенно смотрит в мои безумные глаза и кажется не понимает, чем вызвана вся эта экзальтация.

Джесси, он должен быть с Домиником. Разве он еще не дома?

С Домиником?! — продолжаю истерить я. — Каким таким образом он оказался с твоим братом?

Он сам предложил свою помощь, — отвечает мне парень, нервно приглаживая вздыбленные волосы, — сказал, что знает о твоей задержке на работе и о моем баскетбольном матче… Мы встретились у детского сада, и я передал ему мальчика с рук на руки.

Я уже собираюсь было звонить Нику, то тут понимаю, что у меня нет его номера телефона и в отчаянии опускаю руки, но Пауль сам набирает номер брату, и я целую минуту вслушиваюсь в их разговор… Потом Пауль наконец говорит мне:

Все хорошо, Джессика, Элиас с Домиником ждут тебя около дома. Должно быть, вы совсем немного разминулись друг с другом…

Где они были?

Ели мороженое, кажется, — несколько виноватым голосом отвечает мне парень. Хотя это вовсе не он виноват в исчезновении моего ребенка…

Всю обратную дорогу домой мы с Паулем напряженно молчим, но это не значит, что и мысли в моей голове столь же безмолвны и не метутся ополоумевшими банши из одного нейрона в другой…

Зачем Доминик взялся помогать мне, тем более сразу же после моей дерзкой дневной выходки?

Или он помогал не мне, а брату?…

Это более вероятно.

Зачем он вообще вмешивается в мою жизнь? Я не хочу… хочу… не хочу этого… Сама не знаю, что за разброд царит в моих накрученных до предела нервах.

Две темные фигуры ждут нас на лавочке около дома, и тень поменьше, завидев меня, срывается с места и кидается мне в объятия с захлебывающимся рассказом:

Мама, мы с дядей Ником ели мороженое! Он сказал, что я могу выбрать любое, какое только захочу, и я выбрал клубничное, шоколадное и фисташковое, а дяда Ник взял карамельное — он сказал, что это его любимое, — мой сын рывком набирает полную грудь воздуха и продолжает: — А потом мы устроили соревнование, кто быстрее все съест… и я выиграл! Дядя Ник сказал, что я оказался быстрее ровно на две целых три десятых секунды… Жалко, что тебя с нами не было, — заключает мальчонка, в темноте не замечая тихих слез, бегущих из моих глаз. Слез облегчения, должно быть… Я только треплю сына по его холодной мордашке и говорю, что если уж Элиас разболеется после этого «холодного» соревнования ангиной, то лечить его придется все тому же дяде Нику, а потом обращаюсь к Паулю с просьбой завести мальчика в дом.

Тот смотрит на нас с Домиником опасливым взглядом, должно быть, понимая, что я слишком на взводе и потому простить его брата, не устроив ему хорошую взбучку, у меня не получится. Но все же покорно скрывается за дверью подъезда…

Никогда больше не смей так делать! — в сердцах кидаю я Доминику, неясной тенью проступающему в ночном полумраке, и тычу пальцем в его грудь. — Никогда, слышишь? Ты хоть представляешь, что я из-за тебя пережила?! У меня чуть сердце не остановилось от ужаса… Я себе такого напридумывала, что и встрашном сне не приснится. И все из-за тебя…

Дышу так рвано и натужно, словно стометровку пробежала, а сама даже не уверена, что тому виной: возмущение из-за исчезновения сына или само присутствие Доминика, с которым мы впервые после его исчезновения остались наедине.

Извини, не думал, что мы так задержимся, — покаянно произносит призрачная тень, и обычность ее голоса даже удивляет меня. — Я должен был лучше рассчитывать время.

Извини?! — продолжаю я все тем же возмущенным голосом. — По-твоему, после трех лет отсутствия и последующего упорного молчания… нет, даже не молчания, а полного игнорирования меня, словно я какое-то пустое место, теперь достаточно сказать простое «извини» и все разрешится само собой?

Выпалив все это одиным махом, я и сама вдруг понимаю, насколько обижена отношением Ника ко мне, раз уж это выплеснулось из меня, словно само собой, ненароком… Помимо моей воли. Я даже и не собиралась затрагивать эту тему… Доминик, если и удивлен таким поворотом разговора, вида не подает, я скорее чувствую, чем вижу, напряженную линию его губ и тяжелого подбородка.

Я, действительно, не думал, что ты все это так воспримешь, Джессика, — после некоторого молчания произносит он, — у меня и в мыслях не было обидеть тебя… Просто… просто ты должна понять, — голос его звучит глухо в вечерней тишине, — вновь встретиться с тобой уже было достаточно сложно, а тут еще новость о твоей работе в доме Вайсов…

Не я тебя преследую, — выдаю я стремительно. — Не знаю, что ты там порассказал Ванессе… — («про нас», хочется добавить мне, но я вовремя замолкаю, ведь никаких «нас» никогда не было), — но она явно имеет что-то против меня, и сегодня я поняла это с определенной ясностью. Разве ты не видел, что сцена в спальне была искуссно ею подстроена? Она недолюбливает меня, и это еще слабо сказано.

И зачем я вываливаю все это на него? Ему ведь нет никакого дела. Три года прошло… Остынь, Джессика.

Я ничего ей про тебя не рассказывал, — Ник переступает с ноги на ногу, — я лишь обмолвился однажды, что работа в Японии стала для меня неплохим способом бегства, вот и все. Она не стала расспрашивать, а я не углублялся в этот вопрос. Возможно, она сама сделала некие выводы, независимо от моего молчания, я не знаю… но с чего бы ей теперь недолюбливать тебя?

Это ты мне скажи, Доминик Шрайбер! — слишком эмоционально отзываюсь я. — Я уже ничего не понимаю, — снова всмотриваюсь в едва светлеющее пятно на месте его лица. — Сегодня ты был очень зол на меня… я бы даже сказала, ненавидел меня, — более тихим голосом добавляю я, — может быть, я и сама виновата, я готова это допустить, но когда-то мы неплохо ладили, можно сказать, были друзьями, и эта перемена в тебе глубоко меня ранит.

Темная фигура снова переступает с ноги на ногу.

Возможно, мне не следовало этого говорить, может, стоило продолжать делать вид, что между нами все так и должно быть, но темнота ночной улицы, словно тайная исповедальня, исторгала из меня все накопившиеся обиды и претензии.

Я вовсе не ненавижу тебя, Джессика, — отзывается на это Доминик, — с чего бы мне тебя ненавидеть? Просто ты права, то, что сегодня случилось… было мне неприятно. Я не хотел, чтобы ты врывалась в спальню и… срывала с меня рубашку… — Слышу в его голосе проклюнувшуюся улыбку и тоже улыбаюсь шутке. — Возможно, три года назад это и было моей наипервейшей мечтой, но теперь у меня для этого есть Ванесса.

…которая своего не упустит! — вставляю я в той же тональности.

В этом вся она, — Ник кажется немного смущенным. — Но перемена, о которой ты говоришь, — тут его голос становится серьезнее, — ты не права: разве я не тот же Ник, которого ты знала прежде? После своего возвращения я словно вернулся в прошлое, которое закрутилось вокруг меня стальной петлей… Словно и не было трех лет отсутствия, — секундная заминка. — Нет, я чувствую себя все тем же…

Говорит и вдруг замолкает, как бы почувствовав, что сказал лишнее, и вот я уже спешу сгладить возникшую было заминку шуткой:

Ты, может, и ощущаешь себя прежним, как знать, вот только даже родная мать уверена, что ее мальчика похитили инопланетяне и где-то в процессе исследования его генома промыли ему мозги, напрочь подменив ее Ника другим человеком.

Скажи, что ты шутишь?!

Я серьезна как никогда, Доминик. Ты изменился! — Мы стоим и смотрим друг на друга, так толком друг друга и не видя.

Это странно…

Это тревожно. И благотворно одновременно…

Я, действительно, не знал, что все настолько плохо, — наконец произносит Доминик с улыбкой. — С этого момента я постараюсь исправиться, обещаю.

Было бы неплохо. Хелена будет рада вернуть своего мальчика…

Мы снова замолкаем, и молчать с Ником по-прежнему приятно. Это открытие меня удивляет…

А ты, Джессика, ты будешь рада, если мы снова станем друзьями? — интересуется мой ночной собеседник, награждая меня настойчивым взглядом.

Конечно, — отвечаю с заминкой, — снова стать друзьями было бы здорово. Друзья мне нынче не помешают…

Доминик неуверенно делает шаг в мою сторону и протягивает руку для дружеского рукопажатия. Моя рука тонет в его теплой ладони, и на секунду я снова ощущаю себя юной и беззаботной, такой, какой была еще до встречи с Юргеном, словно это рукопожатие умело обращает время вспять…

Когда же мои пальцы выскользывают из его руки, я ощущаю почти сиротство, сиротство маленькой девочки, лишенной тепла и человеческого участия. Спешу отогнать это тревожное ощущение и быстро произношу:

Но все-таки больше не исчезай вместе с моим ребенком, ничего мне не сказав.

И Ник на это отзывается:

А ты больше не зови меня «мальчишкой», — проблеск зубов в темноте, — это, знаешь ли, немного выводит меня из себя! Возможно, ты заметила это сегодня…

Секунду обдумываю его слова, отдаваясь перестуку неугомонного сердца.

Обещаю больше не выводить тебя из себя, — усмехаюсь я в темноту. И мы расходимся в разные стороны…