Глава 11

«Ах, малыш, малыш, как я люблю, когда ты смеешься!»

******************************

Последующие несколько дней мы с Домиником больше не видимся, но я ощущаю такую душевную легкость, словно огромный камень свалился с моей души: хочется если не парить, то хотя бы дышать полной грудью… Это состояние немного похоже на счастье, но я так давно его не испытывала, что могу и ошибиться.

Однажды после обеда меня останавливает Ванесса, с которой у нас нынче молчаливый нейтралитет, и говорит:

Джессика, приготовьте, пожалуйста, голубую спальню, у нас ожидаются гости.

При этом она выглядит такой оживленной и погруженной в себя одновремнно, что сомневаться в важности этих самых гостей не приходится. Мне становится крайне любопытно, кого же это собираются привечать Вайсы и что для этого потребуется от меня самой, и тут Ванесса произносит, как бы отвечая на мой негласный вопрос:

Мы ждем Гюнтера Шрайбера, отца Доминика. Он приедет поздравить нас с помолвкой! — торжествующий взгляд в мою сторону завершает это эпохальное для нее заявление, а потом она и вовсе поглаживает камень на своем помолвочном кольце и стремительно удаляется. Триумфальной походкой… Маленький Наполеон в юбке, не иначе.

Сама новость о приезде Гюнтера Шрайбера не то чтобы удивляет меня, но взволновывает определенно. Я чувствую странное предвкушение от встречи с отцом Доминика — мне действительно хочется увидеть того, кто однажды покорил сердце Хелены, а потом и вовсе наградил ее таким восхитительным сыном. И хотя я помню все нелестные отзывы подруги о нем, все-таки мечтаю составить об этом мужчине собственное представление…

Мы с Моникой два часа наводим лоск в голубой спальне (из голубого в ней только голубые занавески и коврики на полу), но голубые же пятна, подобно солнечным зайчикам, все-таки мелькают перед моими глазами последующие пару часов после уборки. А уже вечером, когда я в телефонную трубку сообщаю подруге о скором визите ее бывшего муженька, то почти вижу, как она плюется в нее презрительным «пффф» и столь же презрительно поджимает губы.

Ник уже сообщил мне об этом, — отрывисто сообщает она мне. — Только мне нет до этого никакого дела… Мы не виделись последние лет восемь и, надеюсь, не увидимся и впредь. Терпеть не могу, как он потирает руку о руку, словно колбаски из теста катает…

Меня веселят эти ее слова, а Хелена стремительно добавляет:

Надеюсь, тебе не придется с ним свидеться, Джессика, поверь, от гадюк лучше держаться подальше…

Ленни! — не удерживаюсь от удивленного возгласа. — Он ведь был твоим мужем.

Ну и что, — сопит она в трубку, — раньше мне нравились синтетические витамины, так что же мне теперь всю жизнь ими травиться…

С этой железной логикой не поспорить, и я заканчиваю разговор с мыслями о том, как непредстказуемо любовь обращается в ненависть и… как все-таки я жажду увидеть такую противоречивую для меня личность, как Гюнтер Шрайбер. Ведь не может же в самом деле отец Доминика быть настолько ужасен, насколько преподносит мне это Хелена…

Итак, что я там вчера говорила о Гюнтере Шрайбере, мол, он не может быть настолько уж плох, как о нем говорят? Правда, неужели я могла быть настолько наивна?! Даже стыдно за самое себя.

Так вот, на работу в это утро я иду в самом приподнятом настроении — ну да, жду незабываемой встречи! Думаю, вы уже и сами догадались об этом. Я как раз собираюсь войти в небольшой чуланчик, заменяющий нам с девочками гардеробную, чуланчик, в котором, соответственно, хранятся орудия нашего нелегкого труда: швабры, тряпки, пылесосы и разные чистящие средства, когда оттуда высовывается перепуганное личико Моники с черными разводами от туши, превратившими ее обычно прелестное личико в жуткую плаксивую маску, и опасливо оглядывается. Заметив меня, девушка облегченно выдыхает и почти кидается мне на шею…

Что с тобой приключилось? — любопытствую я, пораженная ее видом. Та быстро затягивает меня вовнутрь и захлопывает дверь…

Этот гость, для которого я вчера — дура! — спальню вылизывала — полный козел! — припечатывает она с ходу. И столько праведного огня в ее больших серых глазищах, что я не могу своей юной помощницей не залюбоваться! Она-то и без того очень симпатичная девчушка с довольно миленьким и приятным личицом, но сейчас она просто Жана Д'Арк местного разлива…

Вот так просто — раз! — и козел? — я пытаюсь сдержать рвущуюся наружу улыбку. Но Моника на мою «шпильку» не реагирует, только сцепляет руки в замок и говорит:

Я, значит, иду утром, как прилежная девушка, порядок в спальне у гостя навести, думала, они с хозяином на кухне французские тосты уминают, — тут она для полноты эффекта натужно всхлипывает, — а этот… этот… гость, — ей явно хочется применить словечко покрепче, но она сдерживается, — оказывается в дУше был… Я только за край одеяла взялась, чтобы встряхнуть его хорошенько, а этот… этот гость возьми и схвати меня сзади за… за грудь в общем…

Я округляю глаза — не могу поверить в услышанное.

Я начала вырываться, а он мне, знаешь, что говорит: ты, говорит, такая сладкая девочка, что я, пожалуй, готов осчастливить тебя своим вниманием! Беее… — И Моника так точно изображает рвотный позыв, что я абсолютно неуместно прыскаю со смеху..

Так тебе удалось от него избавиться? — уточняю я на всякий случай.

Боюсь, я нанесла мощный удар в область его мужского достоинства! — хихикает она вместе со мной.

Так чего же тогда слезы льешь? — удивляюсь я.

Так обидно же, Джессика! — восклицает она с достоинством. — Был бы он еще хотя бы вполовину так хорош, как его сын… Доминик то есть, — смущается девчушка, — так нет же, этой старой мумии уже лет под шестьдесят, наверное, не меньше. — Потом мечтательно накручивает свой светлый локон на указательный пальчик и добавляет: — От Доминика я бы, пожалуй, и вырываться не стала… Жаль только, он рукам воли не дает.

При упоминании имени Доминика я испытываю странное колющее чувство в области сердца, даже горе девушки перестает казаться таким уж значимым — подумаешь, похотливый старик потискал ее за грудь. Вот уж проблема… Собственная реакция ужасает меня, и я кидаюсь обнимать горемыку.

По-любому, я его больше видеть не желаю, — припечатывает та капризно, — руки он, может, распускать больше и не станет, но мало ли чего может хозяину про меня наговорить… Мне место терять не хочется.

Таким образом, когда месье Рошель просит одну из нас подать кофе в оранжерею — сделать это предстоит именно мне…

Месье Шрайбер знать толк в хороший кофе! — страшно коверкает немецкий повар-француз. — Ты отнести ему сразу целый кофейник…

Кофейник так кофейник, думаю я, подхватывая поднос с кофейными принадлежностями. Я наконец-то увижу отца Доминика и мне все равно, будет ли при этом у меня в руках кофейник или грязная половая тряпка… Я ведь не замуж за него собираюсь.

На подносе две кофейные чашки, размышляю я по дороге, значит либо Ник, либо Михаэль находится сейчас с ним — по крайней мере, моей добродетели ничто не угрожает, веселюсь я, толкая стеклянную дверь оранжереи…

Гюнтер Шрайбер сидит в плетеном кресле и читает газету — это первое, что я вижу, направляясь к кофейному столику, и пока он занят этим крайне важным для него делом, я позволяю себе хорошенько его рассмотреть… Ну, не мумия, конечно, думается мне сразу, но мужчине явно хорошенько за пятьдесят, а для двадцатилетней девчушки это практически глубокая старость, лицо несколько одутловатое, явно свидетельствующее об излишествах, в которых тот себе не привык отказывать, но волосы по-прежнему густые, хотя и посеребренные сединой… Есть что-то пренебрежительное во всей его царственной позе праздного гуляки, которую он сейчас на себя напустил, и я понимаю, что Гюнтер Шрайбер мне не нравится… То ли Хелена виновата в этом моем предубеждении, то ли я сама дошла до подобного отношения простым беглым взглядом — сама не берусь судить. Только вот я ставлю поднос на стеклянный столик и собираюсь было молча ретироваться, как мужчина вдруг вскидывает на меня свои почти прозрачные, голубые глаза и произносит… с ленцой так произносит:

О, новая девочка! Чудесно.

За девочку, конечно, спасибо, отзываюсь я мысленно, но вот всего остального лучше бы не надо…

Месье Рошель просил передать вам кофе, — произношу я невозмутимым тоном, и меня награждают заинтересованным взглядом. — Могу еще быть чем-то вам полезна?

Ох не нравится мне эта его улыбочка! Ощущаю себя черной рабыней на невольничьем рынке, которую оценивает будущий хозяин… Мерзкое чувство.

Налей мне чашечку кофе, дорогая, — произносит тот с той же ленивой интонацией. — Боюсь, я в этом не очень силен…

Послушно выполняю его просьбу и едва успеваю поставить горячий кофейник назад на поднос, как ощущаю руку старого развратника, вспорхнувшую на заднюю часть моего колена и слегка скользящую вверх…

— Добавь сливок, пожалуйста!

Замираю ровно на секунду, а потом послушно вливаю в горячий кофе сливки, попутно размышляя о том, вылить ли мне этот напиток в область его паха или огреть этим самым кувшинчиком из-под сливок по его бессовестной макушке… Мужская рука между тем проскальзывает чуть выше по ноге мне под юбку, и я поднимаю чашку с кофе, намереваясь уже пресечь подобные вольности в самом их корне (кошусь на серые брюки распутника с мстительным блеском в глазах), и тут дверь в оранжерею снова распахивается, и на пороге появляется Доминик…

Отец, я нашел папку с бумагами по… нашему делу, — заканчивает он, прекрасно видя, как рука отца сначала замирает на моей ноге, а потом преспокойно падает назад на его же колено.

Ваш кофе, — невозмутимо провозглашаю я и протягиваю Гюнтеру Шрайберу чашечку с названным напитком. — Будьте осторожны с горячим…

Он кидает на меня стремительный взгляд, а потом машет рукой, словно прогоняет назойливую мушку. Доминик подходит и садится рядом с отцом в пустующее кресло.

Спасибо, Джессика, — обращается он ко мне, и я вижу, насколько ему неловко смотреть мне вглаза.

Тогда я подхватываюсь и спешу прочь от обоих Шрайберов, которые кажутся такими же разными, как разнятся Индийский и Северно-Ледовитый океаны…

Приятная девица, — доносится мне в спину голос Доминикова отца, — только уж очень строптива… Будь я лет на десяток моложе, то уж задал бы ей жару, будь покоен!

Папа, Джессика — мамина подруга, — говорит ему его сын.

Слышу, как тот презрительно хмыкает.

Я не видел твоей матери последние лет десять, — присовокупляет он к своему фырканью, — так какое мне дело до чувств ее глупых подруг?!

Я наконец захлопываю дверь и отгораживаю себя от обоих Шрайберов этим стеклянным барьером.

Итак, сказать, что я разочаровалась в Гюнтере Шрайбере, значит, ничего не сказать… От Великого и Страшного я ждала хотя бы оледеняющей серьезности в стиле «а-ля Доминик», а получила какой-то пошлый водевиль с самым неприятным послевкусием, заесть которое можно было только вкусностями Хелены.

И вот сижу я в своем «ниссане», который должен меня к этим самым вкусностям поскорее доставить, и битых десять минут безуспешно пытаюсь его завести. Как будто бы мне и без того недостаточно неприятностей на сегодня!

Джессика! — слышу окликающий меня голос Доминика, и вот он уже сам стучит костяшками пальцев в боковое стекло. — Проблемы с машиной?

Опускаю стекло и смотрю на него измученным взглядом — прямо героиня Гете в женском обличьи.

Она не заводится, — отвечаю ему, сжимая руль холодными пальцами.

Давай я попробую. — Мы меняемся с Ником местами: к счастью для моего эго и к несчастью в целом, машина так и не заводится. — Возможно, у тебя сел аккумулятор, — предполагает вдруг он. — Тут недалеко есть автомастерская, еще успеем до закрытия.

Думаешь, мы сможем ее туда дотолкать? — скептически осведомляюсь я, кивком головы указывая на бездействующий автомобиль.

Тот одаривает меня снисходительной улыбкой и велит ждать. Мне ничего другого и не остается! Я пританцовываю от промозглого ноябрьского холода, который так и льнет к моему телу, проникая сквозь плотные слои одежды. Ник между тем подгонят свой «БМВ» и достает из багажника веревку: через пять минут наши автомобили надежно сцеплены между собой, и я сижу за рулем «ниссана», который медленно тащат по дороге, словно упрямого и непокорного мула.

Я договорюсь с мастером, — бросает мне Доминик, когда мы добираемся до автосервиса, — а ты пока иди в кафе напротив и закажи нам чего-нибудь погорячее… Ты уже посинела от холода.

Я благодарно ему улыбаюсь и спешу в указанном направлении, где за большой стеклянной витриной виднеются счастливые — не замерзшие! — люди с горячими, исходящими паром чашками в руках. Похоже, это маленькое несетевое кафе, от по-домашнему уютной атмосферы в котором даже немного становится не по себе, словно ты случайно забрел в чужой дом непрошенным гостем. Но старушка за прилавком так приветливо мне улыбается, что я враз начинаю ощущать себя своей и званой и потому с блаженной улыбкой заказываю у нее две чашки горячего чая и два же куска орехового торта, который она особенно нахваливает… Едва успеваю занять малюсенький столик под картиной с пухлыми ангелочками, как напротив меня плюхается на стул Доминик.

Мне пообещали, что через полчаса твое авто будет полностью функциональным, — сообщает он мне, протягивая руки к горячей кружке с чаем. — Так что можем спокойно наслаждаться теплом… Что ты нам заказала?

Я подаю ему тарелку с тортом и интересуюсь, в чем собственно была проблема.

Как я и думал, твой аккумулятор приказал долго жить. Не помнишь, когда вы меняли его в последний раз?

Я смотрю на парня большими, испуганными глазами и выдаю что-то о том, что такими вопросами обычно занимался Юрген, сама же я полный профан в автомобилях. Упоминание имени мужа действует на нас чуточку угнетающе: я это вижу в глазах Доминика и ощущаю сама… К счастью, мой спутник первым прерывает повисшее было молчание:

Джессика, я собственно хотел попросить у тебя прощение… за моего отца, — говорит он мне, неловко комкая салфетку. — Я видел, что он позволил себе сегодня в оранжерее… Мне очень жаль, извини.

Я смотрю в его смущенное лицо и вдруг понимаю, что наслаждаюсь этим моментом.

Тебе не стоит за него извиняться, — невольно расплываюсь я в улыбке, — родителей, как известно, не выбирают. А досталось, между прочим, не только мне одной: твой любвеобильный отец успел даже Монику довести до слез своими неуместными приставаниями… он, знаешь ли, умудрился потискать ее за грудь, — закатываю глаза. — Так что, как видишь, я еще легко отделалась…

Доминик качает головой и даже прикрывает глаза в явном смущении.

Мне жаль, — повторяет он снова, и я не могу не веселиться, видя красные пятна на его щеках.

Ты уж извини, конечно, Доминик, но теперь я буду называть твоего отца не иначе, как Мистер Шаловливые Ручки.

Мы оба улыбаемся, и я знаю, что ему также легко и хорошо со мной, как и мне с ним в этот самый момент… Мне неожиданно хочется протянуть руку и потрепать его, например, за плечо, мол, ничего, парень, все в порядке. Хочу сказать ему, как рада, снова видеть прежнего улыбающегося Ника, но он опережает меня такими словами:

Как приятно снова видеть твою улыбку, Джессика. Мне ее, действительно, не хватало…

Немного смутившись, я отвечаю:

Поверь, я только что думала о том же, только в отношении тебя.

Мы какое-то время просто молча смотрим друг на друга и прихлебываем чай с тортом, и молчание это уютное, согревающее, которое как бы само по себе общение, даже в большей степени, чем слова.

Надолго ли приехал твой отец? — наконец интересуюсь я. Моника сегодня раз сто спрашивала меня об этом, но мне не у кого было навести справки… До этого момента.

Завтра утром его уже не будет… можешь облегченно выдохнуть. Я не обижусь! — посмеивается мой собеседник. — Ты же знаешь, он человек занятой, один свободный день в его плотном графике, это уже почти как незаслуженная милость…

Это ваша первая встреча после твоего возвращения?

Нет, мы уже виделись в Мюнхене, когда я только прилетел, — отвечает Доминик. — А это был, так сказать, официальный визит… к тому же отец не оставляет мечту перетянуть меня назад в Мюнхен. Ванессе эта идея очень даже нравится…

А тебе? — быстро любопытствую я, вдруг пугаясь мысли о доме на Штайнплаттенштрассе без Доминика. Хотя мы почти и не видимся с ним там…

Мне нравится работать с Михаэлем, — отвечает тот просто. — Он хороший человек.

Мы оба молчим, понимая, что скрывается за этими слова Доминика, и я незаметно выдыхаю от облегчения.

Я рада, что ты не похож на своего отца, — констатирую я с улыбкой.

Ник посмеивается, глядя на меня насмешливыми глазами:

Но к тому у меня были все предпосылки, согласись? — он с улыбкой делает глоток чая из чашки. — Помнится, ты постоянно меня за это высмеивала…

Я мгновенно понимаю, о чем он говорит и вторю ему с той же насмешливостью в голосе:

О да, Доминик Шрайбер, помнится до женского пола ты был тоже большой охотник…

Скорее это женский пол был склонен охотиться на меня! — парирует он мгновенно.

Боже, какое самомнение! — со стоном откидываюсь на спинку стула и даже прикрываю глаза рукою. — А ты уверен, что все-таки не похож на своего отца? Такое самомнение враз не изжить.

Я бы сказал, что мне помогли с ним справиться, — неожиданно серьезным голосом произносит молодой человек, и мне чудится в его словах скрытая многозначительность. Это ведь не может быть тем, о чем я сейчас подумала? Но любопытствовать, не я ли стала тем фактором, что так радикально изменил Доминика, было бы еще более самонадеянно, чем даже утверждать свою мужскую неотразимость… Поэтому я задаю совсем другой вопрос:

Почему ты так странно вел себя при наших первых встречах? Мне даже казалось, что ты не переносишь одного моего вида…

Что-то вспышкой проносится в глубине его голубых глаз, но говорит он явно не то, о чем сейчас думает:

Просто глупая блажь, давай забудем об этом, хорошо?

Я согласна киваю, хотя мы оба понимаем, что «глупая блажь» тут вовсе не при чем. Просто есть такое понятие, как тактичность… и мы ей молча уступаем.

Расскажи что-нибудь о своей жизни в Японии, — прошу я наконец. — Уверена, у тебя накопилось много забавных историй!

Доминик смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

Извини, Джессика, но я не очень люблю вспоминать то время, — удивляет меня он.

Все было настолько плохо?!

Да нет, Япония и японцы мне даже понравились, просто… я… Почему бы тебе самой не рассказать мне о вашей жизни здесь в эти три прошедших года… Буду рад любому рассказу.

Ник, который не хочет рассказывать, а готов слушать — это что-то новенькое для меня, обычно это он развлекал нас своими веселыми байками. К тому же что могу рассказать ему я: все, что было до трагедии с Юргеном, словно исстерлось из моей памяти, а говорить о грустном я не хочу.

Даже не знаю, что я могла бы тебе рассказать, — тяну я задумчиво. — Мы жили простой обывательской жизнью с ее мелкими заботами и волнениями, ничего сверхъестественного, если подумать…

На самом деле я немного знаю об этом, — пожимает плечами Доминик. — Пауль оказался ответственным корреспондентом и с завидной регулярностью слал мне эмейлы с рассказами о вашей жизни… твое имя частенько в них фигурировало…

Я неверяще мотаю головой, посколько ни о чем таком даже не догадывалась.

Пауль никогда мне не говорил, что пишет тебе о нас, — говорю я Доминику.

Он писал обо всех в целом, — улыбается он в ответ, — но ведь ты дружишь с мамой, так что, сама понимаешь, многие истории неразрывно связаны с вами обеими. Например, — еще одна незабываемая улыбка, — я знаю, как вы ходили в поход вдоль Дунайского разлома и мама…

… Получила растяжение стопы на ровном месте?

Да, именно так, а тебе пришлось тащить ее рюкзак, в котором после обнаружились женские журналы и целая коллекция противомаскитных спреев.

Эти воспоминания словно переносят меня в прошлое, и я вижу наши утомленные лица и подламывающиеся от усталости ноги, и то, как мы ворчливо бубним о самом ужасном дне в нашей жизни — какие же мы были тогда счастливые и даже не подозревали об этом.

Мы еще какое-то время вспоминаем разные забавные случаи, приключавшиеся с нами благодаря Хелене, а потом я вдруг спохватываюсь и выпаливаю:

Полчаса, должно быть, давно прошли. Не хотелось бы, чтобы автосервис закрылся, так нас и не дождавшись…

Мы выходим из кафе и медленно бредем через дорогу — ни одному из нас, похоже, не хочется заканчивать этот неожиданно восхитительный вечер.

Я рад, что мы могли поговорить, — Ник смотрит на меня в свете уличного фонаря, и я впервые замечаю, тонкую нить намечающейся морщинки на его лбу.

Тебе нужно поменьше хмуриться, — поддеваю я парня, — иначе быстро состаришься. — Он одаривает меня странной улыбкой. — А торт в твоей компании, действительно, был очень вкусным… Спасибо.

Мне тоже он очень понравился.

Мое авто ждет нас во внутренем дворике, сам же автосервис уже закрыт, и я пугаюсь было, что не смогу теперь заплатить и забрать его со стоянки.

Все уже решено, Джессика, — успокаивает меня Доминик, — небольшая дружеская услуга, не более того.

Я благодарна ему за эти слова даже в большей степени, чем за саму помощь с автомобилем.

Значит, теперь я тоже буду должна тебе услугу… — Мы абсолютно по-дурацки улыбаемся друг другу, или это просто я ощущаю себя круглой дурой — даже не знаю, можно ли в здравом уме и трезвой памяти чувствовать себя настолько безобразно… Счастливой?

Довольной?

Окрыленной?

Просто улыбайся почаще, и будем считать, что мы в расчете, — говорит мне Доминик и машет на прощание рукой.

Я завожу автомобиль и мучительно пытаюсь понять, может ли томительное трепыхание у меня в животе быть как-то связано с вибрацией самого мотора автомобиля или тому есть какое-то иное… абсолютно глупейшее объяснение…