Глава 25

Обратная дорога заняла минут пятнадцать. Меня уже окончательно попустило, но от самого понимания, почему так подорвало, хотелось нахлебаться пиваса до зеленых чертей и покурить. Прям штук десять подряд, чтобы до тошноты, что сотрет из башки невесть как туда пробравшуюся дурь, гласящую: гадский гризли заставил меня за себя испугаться. Или даже не так. Все куда как хуже. Я до усрачки тогда испугалась, что его вдруг не станет. Он исчезнет со всеми этими до хера наглым притязаниями на мою свободу, со своими вопросами проклятущими, что ковыряются во мне, со своим взглядом, жрущим меня заживо, до последней косточки. С членом его здоровенным, неугомонным. С этой реакцией на меня, на каждое провокационное прикосновение, будто я его прям за голые нервы трогаю. С тем, как тепло было спать и просыпаться с ним, на нем считай. Я… хочу его и все это оставить. Себе. Пока. Ни-ни, никаких «навсегдамов», само собой. Но пока… да.

Что и пугает. Разве жизнь меня не научила уже, что нельзя желать этого. Ступишь на подобную дорожку — и все. Первый шаг — ты начинаешь верить, что не одна, становится так хорошо, земля из-под ног уходит. Шаг второй — ты паришь, не замечаешь, ты нужна не сама по себе, не просто так, а по какой-то сугубо прикладной причине. Что тобой просто пользуются и тяготятся вне этого использования, но ты уже не можешь и не хочешь этого видеть и понимать. Шаг последний — тобой швыряются, тебя выбрасывают за ненадобностью. И ты умираешь-умираешь, долго, мучительно, но так и не можешь совсем сдохнуть, прекратить это. Потому что я по жизни слабачка, за собой и о себе-то знаю. Я размазня, потому что продолжала нуждаться в родителях, даже давно поняв: для них я пустое место. Я слабачка, что оказалась способна провалиться в человека, утратив себя. И выздороветь от этого так и не смогла, так и осталась жить на гребаной диете из жесткого бесчувствия. А гадский Яр снова, похоже, заставил меня развязаться. И это такая жопа. Ведь всем известно, что бывает, когда вылетаешь из завязки. Резьбу начисто срывает.

Яр вошел в разгромленный мною сруб, подхватив по пути брошенную рыбину, и огляделся. Уставился на нарисованную на стене мишень.

— Я смою, — пообещала, скривившись при виде двух десятков помятых консервных банок. Руки тебе поотшибать, Роксана. В голодной Африке камнями бы за такое побили небось. — И возмещу.

— Собери просто в сумку, — подал мне холщовую фигню с ручками гризли. — Поедем в поселок, я Леньке отдам — собакам скормит.

— Угу.

Я принялась собирать все, что разбросала, он же вернул стол и стулья на ножки и взялся за рыбу. Разжег буржуйку, поставил сковородку, и вскоре в доме вкусно запахло. Мой желудок заурчал зверюгой оголодавшей, и я смирно села, ожидая кормежки. А то с этими психами и беготней собственной по кругу можно и загнуться. Вот наемся и подумаю, что дальше.

— Ты же взрослый дядька и не можешь не понимать, что на то, что у нас срастется, ни одного шанса, — начала, вытерев пальцы и сыто вздохнув. Может, рыба и поймана и приготовлена в антисанитарных условиях, но вкусная, зараза. Умеет медведина мой готовить. И трахает зашибись как круто. — Почти ни одного.

— Обоснуешь? — подняв меня, что ту куклу со стула, он растянулся на спине на лежанке, укладывая поверх себя. Удобный, мерзавец. И сильный.

— Мы разные. Вот вообще, — полежав спокойно, я стала обводить пальцем его плоский коричневый сосок, наблюдая, как сначала вокруг него появились крошечные бугорки мурашек, поднявших жесткие волоски. Еще пару кругов, и он сморщился и затвердел. Да и подо мной наблюдалось весьма очевидное шевеление и набухание.

— Полежи спокойно. Жирок завяжи, худорба, как мой дед говорил, — прижал мою ладонь своей Яр, останавливая баловство. Ха-ха, себя там внизу-то хрен уже остановишь. — И одинаковых людей не бывает, это нормально.

— Типа ты такую, как я, к тому же деду знакомить привел бы, — не собираясь униматься, я приподняла голову, лизнула второй сосок и подразнила его, легонько щелкая кончиком со штангой.

— Угомонись, — хрипловато велел гризли, прижимая обратно щекой к своей груди. — Мы о серьезных вещах говорим.

Я отчетливо ощущала тяжелый ритм пульсации в его совсем уже налившемся члене, который моментально породил серию сжатий и подтягиваний во мне, и нарочно поерзала на нем, продолжая дразнить обоих.

— Когда трахаешься с кем-то с таким размером, секс становится чрезвычайно серьезной вещью.

— Рокс… — Яр умостил ладонь-лопату на мою ягодицу, придавливая и обездвиживая, но на деле заводя только больше этим усилившимся давлением. — Знакомить привез бы запросто, вот только мой дед и тебя бы своими шуточками похабными засмущал.

— Да ладно!

— Серьезно. Язык у него был — хоть с мылом мой трижды в день. В этом вы бы сошлись.

— А что насчет другой родни? Скажешь, не застремаешься меня показать?

Так и к чему я сейчас это спрашиваю? Нет, ну а почему бы и не поболтать ни о чем на сытый желудок? Сама-то ситуация, что он повел бы меня на смотрины, смехотворна. Типа я пошла бы. И типа мне было бы не насрать на чужое мнение.

— А некому показывать, Рокс. Разве что нашей с Андрюхой бабе Нюре. Но если и было бы, то я бы всем и каждому тебя с гордостью показывал.

— Так вы с лысым казановой еще и родня?

— Нет. По соседству жили. Дед-то весь год здесь, в лесу, все почти лето мы у него торчали. А с осени, когда школа, баба Нюра нас пасла, больше-то ни у Боева, ни у меня некому было.

— Почему?

— Андрюхины родители пили беспробудно, на него пофиг. А у меня… — Гризли промолчал полминуты, словно решая, заслуживаю ли знать. — Моя мама ушла, когда еще совсем сопливый был. Только пошел. А отец… он ждал ее.

Я молчала, не в состоянии подобрать слов от тоски, разлившейся по кровотоку. Только и смогла выдавить:

— Ждал?

— Ну да. Она учительницей была, по распределению приехала. Поселок был тогда еще совсем глухомань. А она городская, вся утонченная такая. Мечта. Сказка. Баба Нюра рассказывала, что отец ее как увидел, так и одурел. Вылез из грузовика, на котором мимо ехал, и в лоб замуж позвал.

— Конкретный мужик.

— Ага. И конкретным остался. Она сразу сказала, что жить в избе с удобствами на улице не хочет. И он костьми ложился, пахал как проклятый, дом отгрохал ей, по тем временам прямо хоромы. Но она и до конца стройки не потерпела. Уехала.

— А он?

— А он достраивал. Ванную ей такую забабахал — всей деревней ходили как в музей смотреть. Тогда же было просто так ничего не раздобыть, все по блату или втридорога. Но мать все равно не вернулась.

Гадкие злые слова так и жалили меня в язык, прорываясь, но я смолчала.

— Как достроил все, так и помер. Сказали — сердце. Хотя здоровый он был — вот кого бы тебе медведем звать.

Что тут сказать… спросить… как даже в глаза посмотреть.

— И… Искал? — С чего вдруг заикаюсь?

— А как думаешь?

— Не сразу, — честно выдала я свое предположение.

— Ага. Пока рос, прям решил по-жесткому: не нужен оказался — так и гори оно огнем. Уже когда в ментовке работал, все же не сдержался.

— И?

— Да нормально у нее все. Новая семья, детей… сестры у меня две. Завуч в престижной гимназии. Жизнь состоялась.

— Простил?

— Выражаясь по-твоему — забил. Я ее-то и помнил едва, но то, что помнил, было хорошим. Как по волосам гладила. На ранки дула и что-то нежное приговаривала. Как обнимала. Ну и все на этом. Я ведь давно не ребенок был, взрослый мужчина, чего же детские обидки в себе вынашивать?

У меня аж горло драло от вечной необходимости высказаться, не считаясь ни с чем. Забил он, как же. Это потому что забил, уход чертовой сучки жены его так нокаутировал? Херня! Мамаша гризли ножом в сердце саданула, а стерва продажная второй раз провернула подобное, типа контрольный в голову. Вот только… Как так выходило, что меня всю аж бомбит, а он говорит об этом спокойно. Просто показывает мне всю правду о себе, а не давит на жалость, не устраивает трагедии, не корчит из себя побитого жизнью страдальца или конченого засранца, стремящегося доказать на каждом шагу, что мир — говно, а все люди — мрази. Ага, я ведь эгоистичное до мозга костей существо, зацикленное исключительно на собственной персоне, так что да, как обычно, в первую очередь о себе любимой. А я любимая почему-то вдруг себе показалась мелочной, истеричной и безосновательно стервозной вечной обиженкой на весь свет на фоне этого его… блин, я даже определения подобрать сразу не могу… умиротворения? Да нет, наверное, это как-то по-другому называется. В любом случае я не знаю, как быть такой. Яр ведь как камень. Валун такой огромный, основательный. Не в смысле каменюка бесчувственная. А в том, что вот встал и стоит на двух ногах, и ничем его не сдвинешь. А я… Меня мотыляет постоянно. Все время что-то бесит. По большей части все. И вот даже сейчас меня подбешивает это его «я всем простил». Это несправедливо, ясно?

— Взрослый мужчина — это то, что мне надо в данный момент, — фыркнула я, сворачивая все дурацкие размышления на тему аналогий между нами. Сосредоточимся лучше на различиях. Особенно на одном конкретном, что упирается мне в живот и так и напрашивается на незамедлительное использование по прямому назначению.

Вывернулась из-под удерживающей мою голову на месте лапищи и, нарочно сильно извиваясь, поднялась выше, уперлась локтями, расположив наши лица напротив. Прихватила зубами его нижнюю губу, чуть потянула, глядя Яру в глаза. Глубоко посаженные, зеленые, загорающиеся ответной похотью мгновенно, без промедлений. И это хорошо. Похоть — это то, что я прекрасно знаю. Это для меня просто и понятно, она честнее всего. А все остальное…

— Рокс, — хрипло выдохнул гризли, как только я отпустила его губу, и заграбастал волосы на моем затылке, принуждая к полноценному поцелую. Именно так. К полноценному. С ним все почему-то такое. Вот только я та, кто обязательно все испортит, разрушит, изгадит.

Я проскользнула руками между нами, стремясь добраться до его члена, но Яр поймал мою руку, остановил на полпути, заработав мое недовольное ворчание и новый укус.

— Гадость ты моя кусачая, — пробормотал он, резко сел, поднимая и меня, и сдернул мою футболку разом с лифчиком. Что-то подозрительно треснуло. Таким темпом я скоро не только без обуви, но и без белья останусь.

— Должен будешь! — буркнула между короткими требовательными поцелуями, постаравшись залезть опять в его штаны.

Но была снова остановлена, и зарычала уже всерьез.

— Какого хрена?

Черт, мне нравится хватать его за член. Нравится гонять туда-сюда тонкую кожу по горячей пульсирующей живой стали ствола. Я тащусь от того, насколько он отзывчив на каждое мое провокационное движение. Кайфую от того, насколько там массивный, от того что могу нащупать все эти толстые вены, подразнить пальцами, накрыть ладонью блестящую протекшей смазкой, вздувшуюся в нетерпении головку. Сжать ее, предвкушая, как она станет протискиваться в меня, и от этого мышцы внутри зайдутся в тягучих жадных спазмах, добавляя удовольствия всему.

— Не торопись, — велел Яр мне в губы и как-то моментально и необычайно ловко перевернулся на нашем нешироком лежбище, подминая под себя.

— А чего ждать? — Я заерзала под ним, потянула спортивки с его задницы, намекая, что и ниже пояса на нас до фига лишнего.

— Тихо, я сказал! — строго прикрикнул гризли, изловил мои неугомонные конечности и вытянул в струну под собой, как делал уже однажды.

От этого положения и воспоминания о том его неспешном, но охрененно прочувствованном мною проникновении возбуждение прямо за горло меня взяло, лишая воздуха, а с ним и способности четко соображать.

— Гризли, ну давай же! — обхватила я его бедра ногами, потираясь о его стояк, насколько это было возможно под его обездвиживающей тяжестью.

Но хрен он меня послушал. Поймал свободной рукой за подбородок и взялся снова целовать. Неторопливо, откровенно смакуя, но при этом глубоко, давая вздохнуть обоим, только когда совсем уж звенеть начинало в башке. Спускался на шею и грудь, вылизывал, прикусывал, играл языком с сосками. Сосал их с силой, оглаживал языком, бормоча, что они у меня как конфетки. Утыкался лицом между сисек, терся об кожу, как кот, царапая щетиной, возвращался к губам, снова зацеловывал до звона и полной пустоты в голове. Я сначала требовала, потом ругалась матом, провоцируя, проклиная все эти слюнявые лобызания бесполезные, силясь взбрыкивать под ним и выдрать запястья из захвата. Я хотела, чтобы он меня трахнул. Отодрал. Вы*бал, что ту течную кошку. Дошла в какой-то момент до состояния горящего гудящим белым пламенем бешенства и такого же по силе возбуждения. В голове будто что-то взорвалось, и вдруг все стало по-другому. Гризли утянул-таки меня в свое коварное пространство наслаждения нежностью. Ну и пусть. Здесь в этой чертовой избушке в лесу нет никого, кроме нас. Нет реального мира с его дерьмом. Здесь я могу побыть иной.