ГЛАВА 12

Кафе «Сказки зелёного леса» в нашем городе очень известное, и мы с Викой его очень любим. Тамошние пирожные «Театральные» продают даже на вынос, и их быстро расхватывают, особенно, когда они свежие. Вкуснятина — язык проглотишь.

Когда я училась в школе, мы с сестрой и бабулей обязательно пили здесь кофе перед каким-нибудь спектаклем в театре Современной пьесы, который находится прямо через площадь. Бабуля у нас заядлая театралка, пробовала и нас с Викой приучить. Но кажется, кафе мы полюбили больше, чем «Последнего ацтека» или «Игру в преступление». А ещё я показала его Натали с Кирюшкой, и теперь оно наше любимое на троих.

Лучше бы их пригласила, честное слово. Сижу тут как дурочка напротив Гены, слушаю его и не верю. Нет, я не могла быть такой слепой, этого просто не может быть.

Господи, пристрелите меня кто-нибудь, я не хочу больше мучиться.

Какой же он всё-таки придурок, кто бы знал. Где, спрашивается, были мои глаза? Как? Как можно было любить такое? Он же ноль без палочки. Скучный, неинтересный, никакой. Если бы вы только слышали, какую несусветную муть он несёт. Ни одной нормальной мысли, ни одного внятного объяснения, неужели раньше такое я принимала за что-то умное? Я такая влюбчивая дурочка? Неужели всё так плохо? Даже страшно за себя становится.

И кажется у нас с Кринициным это взаимно, потому что обо мне он вообще ничего не спрашивает, не интересуется, в пол уха выслушал, что я больше не буду от него принимать шоколадки, и между нами теперь ничего нет, кивнул и давай дальше об экономическом прогнозировании. Аналитик же будущий, как же! Надеюсь, смогу высидеть ещё хотя бы с полчаса и уйти, не высказав всё это ему в лицо. А очень хочется. Язык так и чешется.

Уже сижу почти не слушаю, а только думаю о Никите. Громов, миленький, родненький, приезжай забери меня отсюда, пожалуйста. Хочу к тебе. Хочу твоего голоса, когда ты дразнишься, хочу твоих играющих желваков, когда ты злишься, хочу твоего тихого смеха, когда тебе весело, хочу твоих рук, когда ты берёшь мою ладонь. Глаз твоих хочу, медово-пепельных волос, огромного роста, грозного сдвинутых бровей, хочу, хочу, хочу. Хнык.

Ты тогда спросил, нравится ли мне Гена, а я… Почему! Ну, почему я не смогла ответить правду! Почему я такая деревянная!

Он мне не нравится. Я его не выношу. Фу, противный, отталкивающий придурок. Какие у него неприятные черты лица, какой он липкий какой-то, нехороший. Пальцы эти его идеальные, уже тошнит от них, глаза б не смотрели.

Но самое страшное во всём этом то, что Никита на меня больше не смотрит. Не замечает, будто меня нет. И я его отлично понимаю, и полностью с ним согласна. Зачем я ему? У него взрослая жизнь, и половая жизнь тоже очень взрослая, взрослые проблемы, что ему до такого незрелого ребёнка, как я.

Эх, нет в жизни счастья. А казалось, оно так близко. Стоит руку протянуть.

Даже пробовала себя убеждать, что это к лучшему. Наверняка, у Громова это всё было несерьёзно, он бы поигрался мной и бросил, но что-то не помогает. Не становится легче, и плакать хочется всё так же сильно.

Поигрался? Бросил бы? Ну что же, пусть так. Но очень хочется побыть с ним рядом. Пусть и недолго. Я дура, да? Ай, да и ладно, мне не привыкать, вообще никогда особо умной себя не считала. Вот моя сестра Вика, вот она умная. Она считает, что её нужно заслужить и добиться, она гордая и знающая себе цену. А я… а я вот такая. Влюбчивая и опрометчивая. Сначала делаю, а потом думаю.

Нет, конечно же, первая больше подходить ни к кому не буду. Хватит с меня. Я уже подошла к Гене на свою голову, больше не хочу.

Но как бы там ни было, я должна признаться Насте Громовой, что проиграла бы спор. Да и сапоги ей ещё не вернула.

Поэтому не медля и не дожидаясь, пока у меня запал безрассудства пройдёт, набираю её номер.

— Да, алло. Лиза? — тут же радостно отзывается она.

— Привет, Настя, можешь говорить?

— Да, могу. Я не занята. Очень хорошо, что ты позвонила, мне нужно с тобой встретиться.

Что? Ей? Со мной? Зачем?

— Что-то случилось?

— Да. Случилось.

Господи. Что произошло. Только бы ничего плохого с Никитой. Я же видела его сегодня на лекции по психологии. Да и потом в коридоре замечала его высокую фигуру — вроде бы он был жив-здоров.

— Когда? Эм… а почему ты мне не позвонила? Что-то с… — Мамочки, как бы у неё спросить про брата. Если я поинтересуюсь, как дела у Никиты, это ведь не будет выглядеть так, что я навязываюсь, правильно? — Что-то с Никитой?

— А-а… ха-аха… — заливисто смеётся Громова, а у меня с души падает гранитная плита — наверное, ничего серьёзного. Боже, как я испугалась за него. Он же такой… резкий, отчаянный, безрассудный, неугомонный. — Что волнуешься за него, да? И не говори, я тоже.

Судя по всему, Настя не прочь поболтать, но раз с Громовым всё нормально, стараюсь не забывать про сапоги.

— Я должна отдать тебе обувь.

— Хорошо. Давай завтра встретимся в нашей «Акварели» в три часа, идёт?

— Нет, я смогу только в четыре.

— Хорошо, давай в четыре, — легко соглашается Анастасия. — Ты мне отдашь сапоги, и мы поговорим.

— Договорились. До завтра?

— До завтра.

Заканчиваю вызов и понимаю, что ничего не понимаю. Вы знаете, чувствую, что дело скорее всего, касается Никиты и просто разрываюсь от тревоги и любопытства.

Весь оставшийся день хожу, как чумная. Замучила себе мозги вариантами, что же могло там случиться, но ничего умного в голову не лезет. Предполагаю самые странные вещи, и они тут же становятся ещё более ненормальными.

На следующий день опять смотрю на Громова на лекции по философии — она у нас единственная в этот день совместная — но в его поведении нет никакой зацепки. Он также меня не замечает, и всё идёт своим чередом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Ну и пусть идёт.

Ему не надо и мне тоже. Всё. Я обиделась.

Короче, так и не получилось у меня о чём-нибудь догадаться, и такая вот вся растерянная и немного напуганная еду к нашему торговому центру «Акварель», и когда захожу с главного входа, звоню Насте.

— Я буду через минуточку, — слышу её радостный голос и немного успокаиваюсь. Сажусь на не очень удобные квадратные диваны без спинки и жду.

— Привет! — подскакивает она почти сразу же откуда-то с левой галереи магазинов.

— Привет. — Я встаю и улыбаюсь, потому что честно рада видеть эту красотку опять. Боже, какая у неё улыбка. Конечно, Никита насмотрится на свою нереально красивую сестрёнку и потом ему все девчонки кажутся такими страшными уродинами. Я его понимаю. Ни за что не стала бы фотографироваться с Настей рядом — я никогда не была гадким утёнком и не хочу им быть.

— Вот. — Протягиваю ей пакет с сапогами. — Спасибо тебе большое, что выручила.

— Не за что. Это Никите спасибо. — Она садится на диван, и я опускаюсь рядом.

— Да. Я ему уже говорила. Настя… — мне не терпится. Мне жутко не сидится и не дышится.

— Знаю-знаю, ты волнуешься.

— Да.

— Не волнуйся, ничего ужасного. Короче. — Она спускает с плеча свою сумку-рюкзак — знаете, есть такие, которые можно и за ручки носить, и за плечи перестёгивать — разводит молнию и достаёт оттуда айпад. — Смотри. — Активирует экран и начинает листать. — Вот. — И протягивает мне. — Это скрин.

При первом же взгляде на экран узнаю интерфейс ВКонтакте, а со второго понимаю, что это беседа Найка Громова. Я знаю, у него страничка именно так звучит, видела его в нашей закрытой группе потока. И вместо аватарки у него эмблема фирмы Найк. Беленькая такая.

Имена посмотрю потом, а первым делом пробегаю глазами текст сообщения.

«Рбота на кокурс экаономик… От…тдай Лизе. Да… я грёоб. анныфй ромео. Иди ты… на… х…»

Поднимаю голову, смотрю на Настю, но ничего не вижу — в глазах стоит этот не то текст, не то набор буковок.

Так. Всё заново.

«Рбота на кокурс экаономик…»

«От…тдай Лизе».

«Да… я грёоб. анныфй ромео. Иди ты… на… х…».

А потом и название самого файла:

«Мировая экономика — это значит, лучшая в мире».

Словно опомнившись, прилипаю взглядом к экрану и наконец читаю, что это беседа с Геннадием Криницыным.

О, господи. Час от часу не легче.

Нет, если отключить мозги и воспринимать это письмо буквально, то получается, что Никита написал работу на конкурс экономик и отправил её Гене, чтобы тот передал мне.

Ой, мамочки! А ведь Гена мне и вправду тогда писал работу по сравнению «Европы» с «Азией». Неужели…

С ужасом закрываю себе рот ладонью, чтобы не заорать на всю «Акварель».

— Угу. — Кивает Настя перед моим ошарашенными глазами и умилительно улыбается. — А я говорила.

Смотрю на её лицо, как на экран в кинотеатре, где вот-вот должны пойти титры с разъяснением.

— Ник написал какую-то работу и отправил её через какого-то Гену тебе, так?

— Получается, что…

— А Гена — он кто?

Я тяжело вздыхаю. Честно говоря, отвечать на вопросы и что-то объяснять совсем не хочется. Хочется, чтобы ответили на мои вопросы и рассказали обо всём этом мне.

— Эм, — провожу ладонью по лбу и собираю мысли в кучу. — Это тот мой… фух-х-х, — вздыхаю и трясусь вся, потому что от чего-то жутко волнуюсь. Как на экзамене прямо. — Это мой бывший парень, но у нас как-то всё по-дурацки получилось.

Голова кругом, внутри всё трясётся. Найк, то есть, Никита писал для меня работу. Такое может быть? А как? Разве такое бывает? Не могу представить, не получается.

Так. Стоп. А когда он её отправил?

Опять активирую экран и рассматриваю число.

21. 12… г.

Ничего не понимаю. Он уже неделю назад отослал, но Гена мне не передавал документы, ни единого. Нет, вы поймите меня правильно, я не такая наглая и деловая, чтобы требовать себе халявную работу, но если бы меня попросили передать кому-нибудь что-нибудь, да хоть бриллиант в тысячу карат, я бы передала. Может, Гена отказался? И вернул назад?

И тут меня осеняет мысль.

Лезу в карман за своим телефоном. Можно конечно и в айпаде, но у меня сподручней, потому что всё в закладках. Лихорадочно захожу на сайт Универа, затем открываю страницу с приложением. Сохраняю себе последнюю версию. Иду в Закачки и просматриваю.

Боже.

Если бы я не сидела, то точно грохнулась бы тут на пол. Этого не может быть, он не может быть таким! Это же ужасно! Так нельзя! Неужели он этого не понимает?

Гена отправил на конкурс работу Найка от своего имени. Тут заполнена его строчка и рядом то самое название: «Мировая экономика — это значит, лучшая в мире».

Нет, я не могла любить такого гада. Он же гад и сволочь! Найк его убьёт. Хотя, нет я сама. И без Громова обойдусь. Придушу этого Криницына собственными руками. Я отучу его воровать чужие работы.

Никита!

Громов!

Боже, если бы вы знали, что у меня сейчас поднимается в душе от одного этого имени. Хоть бы это была любовь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я обязательно подойду к нему первая, и пусть он меня пошлёт, и использует, и бросит, но я обязательно попытаюсь быть с ним рядом. Иначе уже просто не смогу.

— Кстати. — Аккуратно, как из рук обезьяны гранату, вынимает у меня айпад Настя и смотрит не намного лучше. — Тебе недавно никто цветов не доставлял? Тут есть ещё кое-что. — Она опять листает и тут же возвращает гаджет мне. — Вот.

Девушка ещё не договорила, а я уже вспоминаю, как неделю назад нам домой моей сестре доставили букет роз, но вместо имении Виктории написали почему-то…

Что?

Что она сказала? Цветы? Мне?

МНЕ?

Так это могло быть мне?

Божечки, как страшно. Я очень, очень боюсь. Не знаю, чего, не спрашивайте, просто волнуюсь и трясусь. Перед глазами всё плывёт, двоится, не смогу ничего рассмотреть или рассмотрю, такое, что потом меня уже не откачают. Поэтому возвращаю айпад Насте.

— Что там… — показываю на экран. — Расскажи мне, пожалуйста.

Она с готовностью соглашается и даже подпрыгивает от нетерпения на месте.

— Здесь скрин письма с чеком об оплате доставки цветов. К сожалению, не смогла его открыть и посмотреть адрес. — Радостно тарахтит Настя.

Это конец.

Или начало.

Сижу и понимаю, что теперь точно буду делить свою жизнь, на «до» этого момента и «после».

Но откуда-то с самого низа живота уже поднимается щекочущая волна счастья и эйфории. Это бабочки, да? Те самые? Никита присылал цветы! Мне! И написал для меня работу! И бог с ним, что он не замечает меня в Универе, мы-то с Настей знаем, что…

Ой.

А как Настя всё это узнала? А что если я не могу раскрывать её тайну?

Начинаю дышать, почёсываю и взлохмачиваю волосы, потом их приглаживаю, потом дёргано улыбаюсь, потом опять хмурюсь.

Анастасия сидит и терпеливо ждёт.

— Извини, а как ты сделал эти скрины? — интересуюсь очень осторожно, стараясь не задеть девушку. Мало ли что.

— Очень просто, — машет она рукой, как ни в чём не бывало. — Надо меньше пить, вот и всё.

— Прости?

— Ник отправил эти сообщения, заказал цветы и напился, представляешь? Я знаю его семнадцать лет и не помню от него даже запаха перегара, а тут….

Мда, дела.

— Крепко ты его скрутила. — Не то улыбается, не то ухмыляется красавица.

— Я? — распахиваю на неё глаза так, будто… короче, сама не знаю.

— Ну, не я же. Нет, я может ещё глупая школьница и всё такое, но сама посуди. Мой брат отправляет тебе работу через твоего парня. Это поступок? Поступок, я думаю. Потом посылает цветы. Это вообще… мечта.

Идея!

— Настя, спасибо тебе большое. — Подскакиваю и начинаю спешно прощаться. Мне срочно, просто до трясучки рук и ног нужно что-то делать, на что-то решиться. Я так больше не могу. Взорвусь!

— Не за что. — Красавица улыбается и довольная поднимается с дивана.

— Извини, я должна бежать. — Не знаю, уместно этот или нет, но на эмоциях тянусь на носочки и чмокаю Настю в щёчку. — Звони. Или я позвоню, — кричу уже на бегу и лечу к выходу.

Она машет мне рукой вслед, а я решаю, что у Никиты очень хорошая и нормальная такая сестра.

Ему домой к себе, но очень хочется поехать домой к Гене. И высказать ему всё, что не высказала и расцарапать ему его противную физиономию.

Но если бы это было так просто. Вся на нервах и в нетерпении жду следующего дня в Универе. Как же медленно течёт время — это просто не передать словами. Едет, словно асфальтовый каток. Еле ползёт.

И тогда я решаюсь сделать кое-что другое — сажусь и пишу работу на конкурс экономик.

Да и не работа это вовсе, а так, ерунда. Но делать что-нибудь нужно, не сидеть же просто так, правильно? Поэтому как дятел стучу по клавиатуре все свои мечты, которые были у меня ещё со школы, когда я собиралась поступать на менеджмент.

А мечтала, я знаете о чём? О том, чтобы на Земле вообще не было денег. Потому что, как только они появились, как эквивалент стоимости, так сразу стали ценностью. А я девочка, романтичная натура и не хочу, чтобы ценность имели какие-то бумажки. Я хочу, чтобы ценностью считалась честность, доброта, красота, неравнодушие. Чтобы люди больше нуждались в положительных эмоциях, в позитиве, в дружеской беседе, в умении помочь, в желании поддержать, а не в том, что можно купить за деньги.

Поэтому пишу такую сказку, где вплетаю чувства и эмоции в уравнение «чувства — товар — чувства штрих». Понимаю, что получается полный бред, но мне нравится. Конечно, против работы Никиты мне нечего противопоставить, но я и не стремлюсь. Просто дурачусь.

Озаглавливаю работу: «То, что можно купить за деньги — уже дёшево», отсылаю на адрес приёмной комиссии и ложусь спать часа в два ночи.

Но завтра всё-таки наступает, и я готова к бою. Я ему покажу, как чужие работы воровать! Позорище. Какая низость!

Трясусь в маршрутном такси, зная, что у нас совместная лекция с третьей группой Криницына только третьей парой. Поэтому мне предстоит подождать ещё чуть-чуть. Набираю терпения в грудь и беру себя в руки. Очень хочется пойти посмотреть в расписании, где сейчас Гена и поговорить с ним, но я терплю. Хочу сделать всё по порядку.

И конечно же, у меня не получается.

Не знаю, на счастье или на беду, но вижу Криницына в правом крыле первого этажа, когда мы с Натали направляемся в столовую. Тут же забываю обо всём, бросаю подруге: «Иди без меня» и рвусь с места к своей бывшей любви.

— Привет. — Торможу прямо у его носа и даже чуть врезаюсь в Геннадия. — Ой, извини. — Отскакиваю назад. И когда уже отучусь так носиться!

— Привет. — Он смотрит и настороженно, и с любопытством.

Знает. Точно знает.

Если до этого у меня и были сомнения, что он присвоил работу, то после взгляда на его лицо, на эти бегающие глазки, они полностью отпали.

— Так это правда?! — рублю ему прямо в глаза. Ух, как же я его презираю!

— Что правда?

— Учти, Криницын, у меня есть скрин письма Никиты, когда он отсылал тебе работу для меня.

Он бледнеет. Люди, он бледнеет на глазах! Вы заметили? Становится серым, как… как грязный весенний снег. Фу!

— Эм… ты о чём, Горохова?

— Мировая экономика — это значит, лучшая в мире.

Криницын делается злым и с каким-то психом переминается с ноги на ногу.

— Эту работу сначала я отослал Громову, а потом он мне. Я её написал.

— Ты всё врёшь! Я всем расскажу, какое ты дерьмо! — я уже почти кричу.

Он дёргается, будто ему мешает его портфель, но аккуратно положить саквояж здесь негде, а на пол Гена ронять не хочет, жалеет, сволочь. Поэтому хватает меня одной свободной рукой за запястье — сильный гад! — и шипит мне в лицо:

— Только пикни.

— Обязательно всем расскажу! — ору ему ещё громче.

— Заткнись. — Он больно вдавливает мне пальцы в кожу.

И тут вдруг какая-то сильная рука резко хватает его за предплечье, дёргает так, что Гена отпускает меня, и вбивает ему его руку в его же грудь и придавливает к ней.

— Ещё раз прикоснёшься к ней, я тебя на инвалидность посажу, клянусь, — раздаётся где-то у моего уха знакомый, родной голос.