ГЛАВА 13

— Никита, он украл твою работу! — Резко поворачивается ко мне Лиза. — Это подлость!

— Плевать. — Смотрю на ГовноГену и не отпускаю его руки — не могу, когда он так близко от НЕЁ. Мне хватило этого дерьма, премного благодарен. — Отойди. — Толкаю его в сторону. — Не стой близко. Не люблю. — Блять, так и чешутся ручонки вынуть ему гляделки, чтобы не смотрел даже на девушку. Никогда больше.

— Как это, плевать! — Закипает Лиза и подпрыгивает на месте. — А если он займёт первое место. Ему ведь добавят твои триста баллов рейтинга. Это же…

— Пусть подавится.

Да, мне не мешает выяснить, как она узнала про работу, но это только после того, как это всратое уёбище будет от неё подальше.

Но оно не торопится сдёрнуть и даже раскрывает пасть.

— Она сказала, — кивает на Лизу, — что больше не примет от меня ничего.

— Захлопни рупор. — отпускаю его и сжимаю кулак.

Вообще-то, если уж совсем сбросить маски, то я не прочь, чтобы Лиза узнала весь расклад. Да, я чёртов эгоист, но в любви и на войне…

В любви?

Я сказал: «В любви»?

Да, похоже на то. В любви. Такие дела.

— Это он мне говорил за тобой … ну… — продолжает оправдываться перед Лизой чепушило. — И шоколадки от него. И всё остальное.

Урод явно смерти ищет. Мне уже в падлу всё это выслушивать, я устал, и я замахиваюсь…

— Нет! — кричит Лиза и загораживает собой Криницына. Она волнуется и тяжело дышит.

Мимо нас по коридору шаркают кроссовками студенты. Знакомые и не очень. Но поскольку многие меня знают и узнают, то идут молча и не задерживаются.

— Он тебя провоцирует, Никита. Не надо. — Девушка разворачивается к своему возлюбленному. Ну, хорошо, бывшему возлюбленному. — Иди, Гена. И больше никогда не смей ко мне подходить. Я тебя больше не знаю.

Вы думаете, это недоразумение рвануло с места, сверкая жопой? Как бы ни так. Я всегда знал, что он жалкое фанатьё.

— Никуда я не пойду. Он мне обещал практику в мэрии, если я буду за тобой…

Да, блядь!

— Будет тебе мэрия. Я брехать не приучен. Всё?

Мудак не отвечает. И наконец-то сваливает молча.

Святые валентинки! Даже воздух стал чище, и мир светлее, и мне хочется перекреститься.

А Лиза убеждается, что он уходит окончательно, и разворачивается ко мне. Долго топчется, смотрит в пол, вздыхает, ломает пальцы, пытается поднять на меня голову, но не может.

— Зачем ты это делал. Зачем заставлял его… ну…

— Хотел, чтобы тебе было хорошо. Он ведь тебе нравился.

Она тут же вскидывает подбородок и смотрит на меня во все глаза. Её ресницы… сука, мой словарный запас. Он убог и жалок.

— А я не для тебя. Я слишком…

— Это не тебе судить, — перебивает меня девушка. — Только я решаю, кто мне подходит, а кто нет. — Опять смущается и кратко смотрит по сторонам. — Ты лучший из всех, кого я встречала. — Говорит громко, чётко и ясно и устанавливает прямой, боксёрский взгляд мне прямо в глаза.

Вот так, Найк. Вот тебе и утёрли пятачину. А ты тут стоишь, яйца мнёшь.

— Я? Лучший?

Мне плакать? Или смеяться?

— Для меня — да.

Я должен! Просто обязан ответить ей тем же. Она мне очень нравится, я не могу без неё, мне плохо, паршиво, тошно, убого и пусто. И я очень хочу ей об этом сказать. Мне кровь из носу нужно взять её хотя бы за руку, сжать хрупкую, нежную ладошку в своей, погладить по тыльной стороне большим пальцем, или что там ещё, не знаю.

Но я не могу.

Я истукан. Грёбаный урод и дубовый неандерталец. Я сказочный мудило и баран, каких поискать, но у меня нет сил даже прикоснуться к ней. Я очкую, потею, злюсь на самого себя так, как не злился даже на ГовноГену. Святые угодники, приложите меня кто-нибудь хорошенько в солнечное сплетение или в шейную мышцу — нет сил больше быть таким чмом.

Я мог бы носить её на руках, мог бы, как пёс ходить у неё на поводке и даже, наверное, изловчился бы лизнуть её пару раз в носик.

Блядь!

Как? Как я буду с ней встречаться, объясните мне заради мира на земле и победы над безработицей?! Я к ней прикоснуться боюсь, дунуть на неё. Она же такая читая, просто ангел, а я…

А ведь ей нужно будет ещё и звонить! И писать сообщения! Хэлп ми, мать вашу!

— А как же Говн… а как же Гена?

— Не напоминай меня о нём. Лучше идём в столовую. Там Натали, наверное, очередь заняла.

Мы разворачиваемся и, примериваясь к шагу друг друга, направляемся в наш полуподвал.

— Эм… знаешь. — Лисичка Лиза явно пользуется тем, что ей можно не смотреть мне в лицо и приступает к животрепещущей теме. — Понимаешь, я считаю, что твоя Настя выиграла бы тот спор. Ну… ты помнишь.

Мы идём по коридору с галереей окон, и девушка отворачивается и смотрит на внутренний дворик знания Универа.

— Мы бы могли с тобой сходить с Настей и её парнем на то двойное свидание. Ты уже знаешь, с кем она хочет пойти?

— Нет. Она не колется. Жалеет ублюдка.

И это чистейшая правда. Если почесноку, мне вообще не улыбается это всратое двойное свидание. Ничего годного из него не выйдет. Выхлопа и кайфа я там словлю, чуть менее чем нихрена. Я бы лучше сводил Лизу в какой-нибудь ресторанчик поуютней на простое свидание или как оно там у девчонок называется, а Наську оставил бы дома с едой под дверь. Мала ещё. А её воздыхателю отбил почку или даже обе. И всё делов-то.

Но поскольку я обо всём этом молчу, Лиза продолжает:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Только вот… — она на глазах вся сникает, опускает плечи и стеснительно прячет губки меж зубок. — Ты же понимаешь… Ты привык к девушкам…

Да, блядь, я дохуя к чему привык, Лиза! Но мне уже не привыкать отвыкать и в жопу тавтологию.

Как я там говорил, напомните мне? Что мы с ней в пятидесяти дойдём до лёгкого петтинга?

С радостью!

Сейчас я бы отложил это до тридцати так уж точно. Я жутко очкую, как буду её целовать, потому что у меня от поцелуя до «третьей базы» — начать и кончить.

Да даже сейчас мы идём рядом, почти касаемся плечами, и я держу руки в карманах. Ладони, сука, жжет, они чешутся, уже проснулись яйца, не спится им мать их, скоро очухается член, и тогда — понеслась душа по кочкам. И в горку. И что делать? Куда бежать прикажете? В душ? Я? Как незрелый, прыщавый задрот? Очень смешно. Прямо, блядь, обхохочешься. Уржаться можно.

Вот дожил, а. Докатился, называется. Мда, а этот мир не так прост, как казалось в детстве.

Но когда рядом с нами оказывается блондиночка Сахно с этим её звуком антивируса вместо голоса, меня немного отпускает.

Но зато кажется, придавливает блондиночку. Она резко немеет, начинает тормозить, мямлить и, наверняка, в моём присутствии кушать не сможет.

Так оно и есть. Лиза пытается её уболтать, однако без толку — та не отмирает и продолжает дышать через раз.

Но я не ухожу. Пусть привыкает. Лиза теперь — моя, а я — её. Весь. С потрохами и ливером и всем своим дерьмом, которого во мне чуть более чем до чёрта. Подружкам придётся терпеть и делиться. Работа у них такая.

После пережуя расходимся по разным аудиториям, и на прощание я говорю в приказном тоне — просто потому что другим не владею — что везу сегодня Лизу домой.

В столовой нас уже заметили, поэтому к машине глазами провожает чуть ли не весь Универ. Мне-то пох, я выживу и в яме со змеями, а вот Лиза вся сжимается и втягивает голову в плечи. Но не отстаёт, что не может не радовать.

Перед тем, как подать ей полушубок в гардеробе вижу Лёвыча и его снисходительный, типа всё понимающий, взгляд. Да пошел ты! Тебе бы так. Я бы на тебя посмотрел. Умник, блин.

В машине тишина. Кажется, я слышу наши с Лизой громкие мысли, но они не напрягают. Худшее позади. Девушка со мной, рядом, сидит, не дёргается и после того, как отъехали, даже немного расслабилась.

Наверное, я должен что-то сказать, как-то обозначить то, что происходит, но я не могу. Пасть не раскрывается.

— А как ты встречаешь Новый год, Никита? — Лиза не выдерживает — или наоборот успокаивается — и начинает разговаривать.

Ха! Это конечно она в тему спросила. В прошлый Новый год я в отрыв ушел неслабо. У Машки Зотовой три дня не вылезали из постели. Вот был улёт! Думал, яйца на изюм усохнут, а член до кровавых мозолей дойдёт.

Хм. Извините.

— По-разному. Но в основном, у друзей. А ты?

— А я с семьёй. С папой и мамой. Но мечтаю хоть раз встретить новый год на площади. На улице. Меня пока не отпускают.

Ничего, отпустят.

Мы ещё немного говорим о каникулах и сессии, экзаменах и рейтинге, и мне становится так охуенно по кайфу, что хочется стоять на крою обрыва и материться в закат. Прёт меня, граждане, ох и прёт.

Но когда я доезжаю до знакомого подъезда, то опять немею. Понимаю, что уже и вас достал своим нытьём и заманал самого себя, но пока по-другому нихрена не выходит. Всё так непонятно, непривычно, как-то слишком ново, понимаете, это всё слишком. Чувствительно всё так, сука, и охренеть как болезненно. Чуть ошибся — и вот она вавка. А если точнее, то сердце в клочья и жопа на британский флаг. Вот такая она жизнь.

Хорошо, что у меня теперь есть Лиза. И что б я без неё делал.

— Спасибо тебе, что подвёз. — Она мило улыбается. И знаете, такой улыбкой, какой, сразу понятно, не улыбается больше никому. Только мне. И взгляд из той же оперы. — Никогда не приезжала домой так быстро, хи-хи. — Она смущается и немного краснеет, а её румянец делает из меня бесхребетную тварь и бесформенное, оплывшее нечто. Я плыву, как сыр в микроволновке.

Мозги у меня уже давно пошли воздушными пузырями поэтому молчу.

— До завтра?

Наверное, я должен сказать ей, что сегодня ещё позвоню. Да, определённо должен. Но позвонить я не смогу. Нет, сделать дозвон не проблема, а потом? Молчать и дышать в трубку? Как грёбанный сталкер?

— Я завтра подвезу тебя в Универ.

— Никита…

— Я подвезу тебя в Универ.

Она мило и обречённо-кокетливо вздыхает.

— Хорошо. Спасибо. — Смотрит на мои руки на руле, я слежу за её взглядом и только тут замечаю, что уже сдвинул с места оплётку. Тут же отпускаю баранку, понимаю, что не знаю, куда деть теперь ладони, получается какая-то хрень, девушка улыбается ещё шире, отворачивается, открывает дверцу и выходит.

У себя дома всё время думаю только о ней. Вспоминаю, представляю, фантазирую, ссу, очкую, потом опять резко строю из себя опупенного мачо и так по кругу.

Плохо сплю, хоть и без долбанных укурочных снов, а в без десяти восемь я опять у знакомого подъезда.

— Привет! — Заскакивает в салон радостная Лиза. Смотрю на её личико и вижу, что меня ей не обмануть — круги под глазами. Тоже не спала.

Она почти с разбега дотягивается ко мне через разделительный бардачок и целует в щёку.

Рывок.

Бросок.

Хлопок.

И моя рука уже держит её за шейку, а сами мы замираем лицом к лицу и нос к носу.

Блядская, ублюдочная реакция боксёра не пускать никого в своё личностное пространство.

Кроме одной девушки.

Она распахивает глаза с этими своими ресницами и смотрит, как лемурчик на удава. Опускаю взгляд на её губки и какое-то время поживаю их взглядом. И, кажется, мозгом и всем телом в придачу.

Ох, ты ж бля-а-а-а-а… тяжко-то как, а.

«Давай! Засоси! Засоси её, чувак! Ну же! — орут наперебой яйца. — Ты же хочешь её, чувак!»

«Завали её! Вставь ей меня! Вставь, плейбой! Будет жарко, я отвечаю! — выпрыгивает из штанов член. — Зажарь её, бро!»

Но я опять даю задний ход, потому что просто не знаю, пока не могу предугадать, куда меня занесёт один поцелуй. У меня нет схемы, нет опыта, нет алгоритма — ничего нет.

Поэтому быстро отпускаю девушку.

— Доброе утро.

Хвала всем богам, кажется, Лиза не пугается и всю дорогу щебечет о предстоящих тестах по статистике, о том, что пустили дополнительную электричку за город на время праздников и о новой системе сбора мусора.

— Мама нас записала. Мы будем сортировать. Это дешевле.

Наша мать уже давно говорила об этом, мы с ней даже мозговали на эту тему, поэтому я с лёгкостью поддерживаю разговор. Это достижение.

В Универе мы с Лизой впервые садимся за одну парту и чувствуем оба, как ошарашенно и настороженно замер весь поток. Моя девушка забилась к стенке и пишет лекцию с сосредоточенным, немного недовольным выражением личика — ей неуютно.

ГовноГена сидит на своей первой парте, и вроде бы даже не ничего не изменилось. Попрошу мать, пусть устроит его на эту практику куда-нибудь к ним, в самый отсталый, богом забытый проект.

А я жду. Сейчас должен какой-нибудь долбодятл не выдержать и высказаться о нас с Лизой. Я урою его парой фраз — а если не поможет, то одним апперкотом — и после этого все успокоятся.

Но лекция заканчивается тихо и мирно, и мы опять расходимся по семинарам.

— Найк, я с тя пухну. На кой тебе впёрся это геморр, — слышится голос сзади. Кажется, это Жека Хлыстов. — Неужели честные давалки перевелись в Универе?

Ну, наконец-то. Мне почти пришлось ждать.

Оборачиваюсь и только хочу сказать ему, кто он на этой планете и в этом грёбаном мире, как…

— Захлопни пасть, дубина. — Даёт ему подзатыльник, идущий сзади Лёвыч. — Я же тебя предупредил — ещё один твой говновысер, и я сам тебе вломлю не хуже Найка.

Я улыбаюсь и отворачиваюсь.

Кажется, всё. Проехали.

Но на следующей лекции по макроэкономике, которая случается у нас третьей парой, происходит нечто знаменательное, и ситуация переворачивается с ног на голову.

Вместе с лектором Лилей Фарвазовной в аудиторию заходит наш декан Павел Александрович.

— Садитесь, пожалуйста. — С довольной улыбкой подходит он к передней парте и становится прямо напротив Криницына. Кладёт перед ГовноГеной на стол вымпел, который присуждается за конкурс экономик, и победоносно осматривает весь курс. — У меня объявление.

Все замерли и не дышат.

— Вы знаете, что на нашем факультете каждый год проводится конкурс на наиболее удачную и работоспособную модель экономики.

Аудитория зашевелилась и радостно загудела, а я посмотрел на Лизу. Она недовольно сжала губки и ответила мне взглядом с нескрываемым укором. И показывает глазами на вымпел.

Знаю. Ей не нравится эта ситуация с моей работой, но мне как-то плевать. Чхал я на эту писульку. Пусть этот утырок подавится, а я себе ещё напишу.

— Так вот я к вам с результатами, — продолжает меж тем Павел Александрович. — Все вы знаете так же, что в этом конкурсе присуждается только первое место с добавлением трёхсот баллов в рейтинг. Это очень много.

— Ну я бы не сказал, — громко говорит ещё один наш умник Витёк Кормишин.

— Можно было бы и добавить, — улыбается с места Вован Корниенко.

— Вот реализуете свои модельки и вам добавят, — уже отвечает им Сергей Ненадовец.

— Совершенно согласен. — Показывает на него рукой декан. — Итак, в этом году пришло всего восемьдесят одна работа на сто три человека на курсе. Это достаточно много. Что похвально. Мы с Зинаидой Терентьевной очень довольны, — называет он своего замдекана. — А первое место мы решили присудить работе, которая нас поразила своей незашоренностью и смелостью. Признаться, не ожидал, мда. Очень радостно, что у некоторых студентов угол кругозора всё-таки шире угла обзора. — И смотрит на, сидящего перед ним Криницына, так, будто ищет у него понимание и согласия. Тот с готовностью кивает и поддакивает.

Уёбище.

— Итак, работа называется: «Всё, что можно купить за деньги — уже дёшево» и её нам прислала Елизавета Горохова. Лизонька, поздравляем тебя. — Декан кладёт на стол свой листик и начинает хлопать в ладоши.

Пространство комнаты взрывается аплодисментами, а я кривлюсь от этого его «Лизонька» — нашему декану чуть больше за тридцать пять — но тут же оборачиваюсь к Лизе и тоже хлопаю. Встаю и когда пропускаю мимо себя ошарашенную, выпавшую из реальности девушку, попутно чмокаю её в щёчку и на глазах у всех говорю:

— Ты — лучшая.

Она резко оборачивается на меня и улыбается. Потом ей вручают вымпел, Лиза возвращается на место, но усидеть не может.

— Вау! Я хочу это отпраздновать! — Видно, что ей не терпеться попросить меня разделить с ней этот праздник, но она стесняется.

Ну и кто я такой, чтобы отказать девушке, которая стала для меня так важна и дорога.

— Лады. Звони Наське. Пусть она зовёт своего воздыхателя. Мы идём на двойное свидание.

* * *

Чего я ждал от этого двойного мать его свидания? Скорости. Молниеносной. Мне хотелось, чтобы оно быстрее прошло, благополучно закончилось, и мы все целые и невредимые — за исключением Наськиного воздыхателя — разошлись по домам.

Но этим миром правят женщины. Да, увы и ах.

Не знаю, толком не уловил, когда там они посовещались и каким путём пришли к консенсусу, так сказать, но моя Наська заявила, что заказала кафе на тридцать первое декабря.

— Не понял. — Тряхнул головой, как от наваждения. Что-то я вообще не вкуриваю.

Нет, я действительно не понял, на кой такие сложности? Я не хочу Новый год встречать с её придурком. На кой мне впёрлось его общество. Да, возможно, он мой знакомый, и мы не будем чувствовать чужаками, и что? Это повод встречать с ним Новый Год? Он мне, что, лучший друг? Лёвыч? Может, я тогда взял бы Лизу и Льва и пошел бы с ними или в клуб, а потом на площадь, или куда-нибудь к ребятам из секции, а потом на площадь.

— Ну, я… мы с Лизой посовещались, и я попросила маму, чтобы она достала нам места в их ресторан при мэрии. Ну, ты знаешь там, маленький такой.

Знаю. У матери на работе есть огромный банкетный зал для тусовок, а есть маленький ресторанчик ни для кого. Там просто уютно и всё. Когда-то это заведение называлось «Молочный бар» или какая-то такая же хрень, а потом его взяли в аренду итальянцы.

— И?

— И там оказались места только на тридцать первое.

Возможно к своему стыду, я плохо разбираюсь, когда там у них аншлаг в этих пирушках, а когда выжженное поле, я больше могу сказать, когда в спортзале или качалке можно застать свободными «бабочку» или «скамейку».

— Наська, я не хочу с твоим гиббоном встречать Новый год.

— Он не гиббон. Вот увидишь!

— И сразу предупреждаю, если это Артемон, если он явится из своей Рязани…

— Это не Артём!

Я вздыхаю и опускаю плечи.

— Никиточка, ну что ты так заводишься. — Присаживается у моих ног сестра. — Если тебе так уж не понравится, мы только посидим, а потом вы с Лизой сможете уйти. А?

Молчу и думаю.

— Тут всего-то четыре дня осталось.

Да и правда что, чего я так завожусь. Ладно, Новый год похерян, я так понимаю, ну и хрен с ним. На каникулах я с Лизой оторвусь.

— Лиза знает?

— Спрашиваешь.

— Спелись.

— Угу. — Трясёт косичками Наська.

— Так, когда?

— Тридцать первого, в семь вечера, в ресторане «Луй».

Четыре дня пролетают довольно насыщенно и бешено. Я зорким глазом слежу за Лизой, не проболталась ли ей Наська о своём плейбое, но взгляд девушки чист и прозрачен, как води Байкала, никаких чёртиков или лисичек, поэтому я расслабляюсь, а мои кулаки предвкушают.

Кстати, о кулаках.

Хожу в спортзал каждый божий день. Чтобы потренироваться, а заодно сбросить то, что кипит в яйцах. Скоро меня выгонять начнут, но это ничего.

И в последний день года с утра отправляюсь туда же.

Сегодня Новый год. Нужно что-то делать с собой. Как-то решиться поцеловать Лизу. И кажется, я уже почти готов. Поцеловать. Чёрт и почему она не встретилась мне в пятнадцать.

Или в сорок.

Хотя, нет, спасибо не надо. У неё тогда уже наверняка муж за плечами и всё, что из него вытекает.

Ладно. Впереди каникулы, а война план покажет.

Приезжаю домой около четырёх, а там никого. Мать опять уехала поздравлять какой-то не то интернат, не то больницу, а Наська умотала к Сашке «делать причесон».

Надеваю свой тонкий бежевый джемпер, а под него голубую сорочку с тонким шнурком под воротник и где-то около пяти заезжаю сначала за ней.

Странный видок, надо признать. Какие-то две кучки волос, лепёшечки, по бокам головы.

— Не смотри на меня так. Это гульки. Гули. Знаешь такие? — недовольно зыркает сестра.

— Впервые слышу. На Мики Мауса похожа.

— Тебе не нравится?

— Нет. Садись. Поехали.

— У, вредина.

У неё под дублёнкой какой-то тёмно-синий, довольно красивого цвета костюм с брюками. Мне нравится и вроде бы криминала нет — всё закрыто, спрятано и не выпирает во всех этих женских местах.

Едем за Лизой.

Всю дорогу перебираю в голове варианты комплиментов. Не хочется говорить банальности типа: «Ты прекрасно выглядишь».

И когда она выходит из подъезда, я забываю вообще весь русский язык нахрен.

У неё точно такая же причёска, как у Наськи. Те же самые две лепёшечки. Гули, да? Я уже забыл название. Из головы вылетело. Матерь божья, как же ей идёт. Мне очень нравится.

Затем опускаю взгляд дальше вниз по её фигуре и забываю вообще себя — на ней точно такой же костюм, как на моей сестре, только приятного горчичного цвета. Одно мне не нравится — он всё скрывает. Ничего не видно, ни в каких местах не обтягивает — ну и есть ли в жизни справедливость!

— Ты — это лучшее, что я видел в своей жизни, — говорю ей совершенно искренне, и она покрывается румянцем. А её покрасневшие щёчки, если вы не забыли, это моя погибель, как личности, мужчины, человека и хомо сапиенса. Этот нежный оттенок хоронит меня намертво под своим тонким слоем.

— О! А мне сказал, что это полный отстой и убожество. — Высовывается из окна машины Наська.

Личико Лизы обескураженно вытягивается.

— Это я от восторга неправильно выразился. Анастейша, сгинь. — Открываю дверцу для Лизы.

— Угу. От восторга он, как же. Привет, Лиза.

Едем к зданию мэрии.

— Сейчас… сейчас он подойдёт, — сжимает кулачки Наська, после того, как мы выходим из машины. — Не заходите без него. Он написал, что уже на подходе.

Очень не хочется материться в такой день, в такой обстановке, но, видимо, придётся. Нет, а как нормально тут стоять морозить Лизу из-за какого упыря. Топчусь на месте вокруг своей оси и уже хочу послать придурка за облака, как вижу спешащего Лёвыча. И вроде бы как друг направляется ко мне.

Что случилось? Что за дела? Рука сама хватает в кармане пуховика айфон — почему Лев не позвонил, а сразу нашел меня в городе. Давно такого не было.

И тут как таран, как удар в то самое солнечное сплетение, как грузовой состав на полном ходу весь дух из меня выбивает букет каких-то цветов в его руках.

Нет.

Да нет же.

Не знаю, дышу ли я, могу ли чувствовать боль или голод, или страх за себя, за мать, за сестру, за Лизу. Кто я. Что я. Где я и с кем. Плохо понимаю себя, но кто-то очень приятный и нежный берёт меня за руку. Его ласковые, тоненькие пальчики переплетаются с моими.

А на второй руке у меня кто-то виснет. Хватает её полностью и прижимает к своему телу. Совсем не сильно. Чувствую, что могу его стряхнуть одним движением плеча. Или не могу? Сейчас вообще не знаю, на что способен, и что в моих силах.

А Лёвыч всё приближается и приближается. Букет в его руках увеличивается, становятся различимыми какие-то лилии и розы, и ещё немного пушистой травки.

— Привет. — Подходит он к Наське, целует её в щёку и протягивает ей букет. — Давно ждёте?