ГЛАВА 15

Только мы со Львом открываем дверь «Луй» (не знаю, как вас, а меня так и тянет заменить первую букву), девчонки отскакивают от неё и делают вид, что вертятся перед зеркалом возле гардероба.

Всё-таки подглядывали за нами. Не доверяют, значит. А жаль.

Довольно корявая и страшненькая, но опупенно важнецкая и вся такая из себя бабца-хостес проводит нас к столику.

И начинается.

— Я не хочу сидеть так далеко от Лёвы! — Наська вонзает носочки туфелек в пол, стопорит и вибрирует, как воткнутая в землю стрела.

О, господи Иисусе. Я уже почти с сочувствием смотрю на друга.

— Так тебе и надо, — говорю ему тихо, подхожу, беру стул, на который он должен сесть, и переставляю его на угол рядом с сестрой.

— Довольна?

Она расплывается в улыбке и пританцовывает.

— Да. Пасиб.

Лев помогает сесть ей, а я ухаживаю за Лизой.

Вообще-то, перед нами типичный столик на четверых, и мы должны разместиться крест-накрест: я рядом с Наськой, напротив меня — Лиза, а напротив Наськи — Лев. Но этим миром правят женщины, если вы не забыли, и столами, и стульями, и многим чем другим, а у них хрен их разберёт, что и как устроено в их аккуратненьких головках. Поэтому мы располагаемся по углам — сестра с Лёвычем плечом к плечу группируется на одном, мы с Лизой сдвигаемся на другом точно так же. В принципе, мне норм, хоть стол теперь больше похож на боксёрский ринг в нашей секции.

Подходит «гарсон» и раздаёт всем меню. Вижу, как его гляделки «плывут» при взгляде на мою сестру и привычно закатываю глаза. Когда он уходит, осматриваю зал. Кто ещё тут не дурак попялиться на наших девушек?

Есть такие.

Не очень далеко за столиком сидят трое «чертей». Лет по тридцать-тридцать пять и в каждом килограмм по двадцать лишнего веса. Сразу же оцениваю их на сопротивляемость и понимаю, что если бы дело дошло до схлёста, мы с Лёвычем оторвались бы на них потешно. Да я и один подрихтовал бы их знатно — хруст стоял бы неслабый и всё это под красную юшку.

Они по очереди оглядываются, аккуратно беру взглядом каждого и толкую им все свои последние мысли. Они улыбаются, но отворачиваются. Хорошие мальчики.

Не шевеля башкой, показываю глазами на них Лёвычу — он сидит к ним спиной. Друг оборачивается, замирает, а когда возвращается к нам, еле заметно кривится:

«Пф, делов-то», — говорит мне глазами.

Нет, ну если так прикинуть, то насколько я знаю Льва, он этого в полосатом уводит в сторону и рубит связкой из трёх ударов в печень, голову и финтом. Двое остальных — мои. Поэтому еле заметно киваю.

Ладно, хрен с ними со всеми, главное для меня — это Лиза.

Она сидит очень близко, я вижу каждую волосинку на её шелковой чёлке и единственное о чём могу думать, так это о том, что хочу ещё ближе. Девушка пока не отошла от разборок с нашими влюблёнными конспираторами и адептами сюрпризов, и заметно волнуется. Взгляд встревоженный, меню изучает, как задание тестов по плановой экономике читает. Ну, так сама же захотела двойное свидание. Будь моя воля, я бы сейчас…

Склоняюсь к ней и шепчу на ушко:

— Пойдём отсюда. Сбежим?

Она улыбается и прячется за ресницами.

— А как же они? Без нас. — Показывает подбородком на парочку напротив.

— Э, чего вы там шепчетесь! — сразу же реагирует Наська. — Говорите громко.

— Не учи отца любить мать, — режу ей с улыбкой, но строго. — Ты вообще здесь сидишь по доверенности.

И тут как в насмешку у сеструхи звонит телефон.

— Да, мам.

Она отчитывается перед матерью: кто, где, сколько, а затем — до какого часа, в каком виде, и чтобы шаг вправо шаг влево и так далее. Потом дают трубку мне, я всё это заверяю двумя словами и когда завершаю разговор, Лёва говорит:

— Я свой отключил.

Мы все лезем в карманы и вырубаем «дебильники», как называла их наша учительница английского в школе.

Пока нам готовят заказ, молчим. Поглядываем друг на друга — просто ещё не знаем, как ко всему этому относиться, и, если бы речь шла не о моей родной сестре и лучшем друге, я бы сказал, что ситуация из разряда «огромный кусок дерьма», и всё это никуда не годится.

Но стоит взглянуть на Наську, насколько она радостная рядом с Лёвычем, хихикает, лыбу не сотрёшь с моськи, так мой лютый настрой бабы Яги, которая против, сразу куда-то пропадает. Сеструха явно с хитрецой и злым умыслом кладёт на стол ладошки, одну из них Лев тут же цапает в свою, переплетает их пальцы, и по роже видно, что очень хочет поднести к губам. Или уже это делал.

— Вы как два грёбаных гея, ей богу, — говорю им с насмешкой. — Отстаиваете свои права на любовь демонстрацией. Вы ещё парадом пройдитесь.

Ни один из них не успевает обидеться, как в кулачок прыскает со смеху Лиза. Видно, что ей не очень удобно смеяться такой шутке, она смущается, но тут начинает открыто смеяться моя сестра, а за ней ржёт Лёвыч. Когда «гарсон» приносит хлеб и воду и выставляет на стол, мы уже от души угораем все вчетвером. Это славно и приятно. Я рад, что Лиза не зацикливается на том, что перед Наськой лежит букет цветов. Будут и ей цветы, и я надеюсь, она это понимает.

Когда приносят заказ и передо мной ставят мой стейк слабой прожарки с кровью, начинаются разговоры о еде.

А это я уже ох как полюбляю. Не разговоры. Стейк. Нет, правда, пожрать я люблю почти как подраться и потрахаться — нещадно, адски, жестко и сочно. А ещё — много и сытно.

Мы говорим о свинине и о бобовых в стручках. С некоторых пор Наська начала так готовить горошек и фасоль с мясом. И мне это по кайфу. Скусно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я уже начала разрабатывать себе меню на днюху, — хвастается сестра.

Вы слышали?

Господи ты боже мой, до её днюхи ещё трубить и трубить. Да за эти два месяца она нас всех тут в асфальт укатает своей днюхой и мне лично плешь до мозжечка проест. Удивительно только, что начала не с платьюшек там всяких и подарочков, а с еды.

— Ник, хочешь знать, что я хочу получить в подарок?

Оу-воу! Это к слову о том, настолько хорошо я знаю свою сестрицу.

— Велосипед? — ляпаю первое, что приходит в голову.

Лиза улыбается, и я завожусь.

— Нет. — Дует губки Настя.

Так, что там ещё детям дарят?

— Собаку?

— Правильно! — Хлопает в ладошки и подскакивает на стуле сеструха. — Лёва обещал подарить мне щенка родезийского риджбека! Правда здорово?

А то! Здоровей не бывает.

Я знаю эту породу. С этими милыми, няшными щеночками в Африке когда-то на львов охотились. И говорят, довольно успешно.

Но фокус в том, что я сижу рядом с девушкой, от которой у меня слабнут коленки и идёт кругом голова. Я чувствую лёгкий аромат её парфюма и её самой, и у меня в паху кипит жизнь. Бурная. Как в запущенном ядерном реакторе или в бочке с виноградным соком. Я сосредоточен на том, чтобы поцеловать эти пухленькие губки в сегодняшнюю новогоднюю ночь и без этого расставаться не намерен.

Может, поэтому у меня нет сил достойно реагировать на будущего щенка размером с небольшого телёнка и давлением челюстей, как у волка, под одной крышей со мной.

— Нет, — говорю дежурным, почти унылым тоном. Даже материться не могу — слишком красивые шторы на окнах и слишком много лепнины на потолке.

— Настя хочет щенка, и она его получит, — твёрдо заявляет Лёвыч.

— Настя получит, — киваю. — Но только не щенка, а просто получит и всё.

Они замолкают. Видимо, моё спокойствие действует на них хлеще неспокойствия.

— А что хочешь получить на день рождения ты? — Склоняюсь головой к Лизе и будто со стороны слышу, как меняется мой голос, интонации и весь сам я, мать его, меняюсь в секунду. Прямо, околдованный.

Она начинает порхать ресницами, которые чуть подкрашены на самых кончиках, и смущенно улыбаться. Её пухлые, сладкие, до комы в поджелудочной железе, губки подрагивают, девушка явно сдерживает смех.

— Инфинити. — Делает на меня дурашливое, кукольное выражение личика и хлопает глазками, как кокетка. Её плечи трясутся в немом смехе, она смотрит на Наську, и та тоже хохочет. Лиза краснеет как помидор и закрывает личико ладошками.

Я поворачиваюсь к сестре.

— А я что, я ничего. — В свою очередь хлопает она глазами так, что кажется я даже слышу их звук.

Лёвыч заказывает пузырь шампусика.

А вообще, вы знаете, меня как-то так незаметно начинает цеплять то, как он классно смотрится рядом с моей сестрой. У него так путёво получается казаться «киской» и «зайкой», говоря по-нашему, но не быть ею. Это годно. Одобряю. Даже как-то, знаете ли, жаба душит, как они с Наськой срослись против меня. Такая любовь, такая тяга друг к другу — Монтекки с Капулетти за углом не отсвечивали. И что ни говорите, но мне жаль, что нам с Лизой никто не мешает быть вместе. Не грозится набить мне рожу, снести яйца, если я её обижу. Я бы тогда тоже ходил к ней под страхом смертной казни, и это нехило так поднимало бы меня в её красивых глазках.

Что-то меня не туда несёт. Старею, что ли. Становлюсь сентиментальным?

Ребята открывают шампанское на троих. Нет, мне не трудно пригубить шампусик, какой бы кислятиной он не был, и я даже мог бы машину здесь у матери в мэрии на стоянке оставить, но надо везти Лизу домой. Да и нам с Наськой, и Лёвычу тоже добираться не самый ближний свет от центра — в новогоднюю ночь в городе работает только небольшая сеть станций метро, и для нас она недостаточна.

Поэтому наливаю себе минеральной воды с газом, и мы чокаемся бокалами.

Наська с Лёвычем сначала меняются ими, это типа на счастье, потом ещё переливают друг другу шампанского, чтобы узнать мысли, затем кидают друг другу туда кусочки шоколада — малышня соплежуйная да и только, куда деваться. Лёвыч рядом с этой школьницей, как я погляжу, и сам сматывает годы взад, и пох ему на всё.

Он «легче» чем я, мягче, «пластичней» «гибче», и Наська ему подходит — это факт.

Мне становится как-то не по себе. Чувствую вину перед Лизой, что не такой бомбический и чумовой, как мой друг, и во мне от любимца публики и души компании чуть менее чем нихрена.

Поэтому просто склоняюсь к её носику и шепчу ей в ресницы:

— С новым годом.

— С новым годом. — Придвигается она ко мне ближе и еле заметно, мимолётным движением касается лбом моей скулы.

Тва-а-ай-й-йу-у-ума-а-а-а-ать!

Всё. Мне больше нихрена не надо. И ей тоже. Окружающий мир превращается практически в ничто. В ноль. Пустое место. Он исчезает. У нас с Лизой оказывается есть свой мир, своя реальность. Здесь мы знаем только друг друга и существуем только друг для друга.

Это делает нехилый такой прострел мне в яйца, и похрен сколько там лепнины на потолке и какой опупенной красоты шторы на окнах.

Я хочу её. Да. Я мужчина, и чего уж тут мять тестикулы, хочу секса с девушкой, от которой у меня рвёт башню на атомы. Хочу её в постели, сонную, оттраханную до бессилия, до беспамятства, до полуобморока и с распухшими от поцелуев губками. Беспредельно, безгранично, самую счастливую в мире. (Блядь, наверное, Лёвыч так же хочет Наську. Не, не буду думать об этом).

Хочу Лизу наутро. Умиротворённую, залюбленную, затисканную, зацелованную до отвала башки, до полного отупления. Хочу себе пустые яйца, хочу кончить в неё много-много раз, чтобы от неё пахло моей спермой, мной, нами. Не знаю, как быть с её девственностью, но, конечно же, постараюсь всё сделать аккуратно и нежно, клянусь. С ней по-другому не смогу, она же такая…

Мы ещё долго сидим. Разговариваем о городе, об Универе, о Наськном поступлении. Мне нравится. Из нас вышла неплохая компашка. Если не вспоминать, что рядом с моей сестрой чел с бурным прошлым, то вполне себе пойдёт. Видимо, все чувствуют то же самое, потому что мы единогласно договариваемся собраться у нас и отметить днюху моей сестры этим же составом.

Затем Наська со Львом устраивают резню бензопилой, а если точнее, то кулачные бои за какой-то охрененно важный кусок хлеба. И по этому поводу в воздухе назревает необходимость сражений в армреслинге. Наша «школота» раздвигает стулья, отодвигает тарелки и сцепляется руками. Разумеется, побеждает моя сестра. Она укладывает кулак Льва на стол, и тут же предлагает, чтобы мы сразились с Лизой.

Я ржу. Даже рот открывать по поводу такого «поединка» как-то никамильфошно. Да ну нах. Но лишний раз подержать ладошку Лизы в своей всегда приятно. Поэтому мы тоже отодвигаем посуду, устанавливаем локти на стол и сцепляем руки в замок. Лиза улыбается и опять волнуется. Её ладошка тонет внутри моей, и это так заводит — атас!

На нас начинают поглядывать компашки за соседними столами и те самые трое «чертей», которые уже заметно взгрелись бухлишком.

— Три, два, один! — командует Наська, и Лиза изо всех сил начинает давить на мою руку, и я начинаю ржать уже совершенно по-взрослому. Потом не выдерживаю, отрываю локоть девушки от стола полностью и целую тыльную сторону её ладони.

— Прости, это сильнее меня. — Прикладываю кисть к груди в извиняющем жесте.

Она смеётся и с огорчением машет на меня рукой, как на безнадёжного.

— Давай со мной, — раздаётся над столом хриплый мужской бас.

Мы все вчетвером замираем и поднимаем туда головы.

Возле стола стоит тот самый бугай в полосатом свитере.

Ха! Думает пузо наел и теперь — всё. Халк, мать его.

Смотрю на его тело. Ткани у чела когда-то явно были, но уже давно деградировали и околели. Их греть и греть, грузить и грузить.

— Давай. — Перевожу взгляд на Лизу. Она, видимо плохо понимает, что опять происходит. — Не волнуйся. Это быстро. — Улыбаюсь ей, как маленькому испуганному ребёнку, и она поднимается со стула.

На её место плюхается полосатый. К нашему столику подтягиваются его приятели.

— Левая? Правая? — Этот «Пухлый шмель» на что-то надеется?

— Любая, — говорю ему и жду, какой локоть поставит на стол он.

Опускает левый, давая тем самым мне маневр для захвата, и поглядывает при этом на Наську. Нет, это не сестра, а какое-то наказание господнее, ей богу. Бедный Лев, замахается ведь морды бить из-за неё.

Я уже почти зол. Ставлю правую руку. Мы сцепляем кулаки.

— Три, два, один, — чеканит Лёвыч, и мы напрягаемся.

Нет, ну силушкой-то «пухлого» боженька не обидел, но на ум приходит выражение о силе тока. Это когда у чела тока сила, а ума не надо — он давит предплечьем, когда надо начинать со спины. Так легче.

Делаю всё по правилам, напрягаю заднюю косую мышцу — она у меня правда недавно взбрыкнула что-то, но уже отошла — перевожу импульс на плечо и укладываю кулак полосатого костяшками на стол. И немного так поворачиваю руку против часовой стрелки.

— Уи-и-и бля-я-я… — сдавленно вопит он.

— Не ругайся. Здесь дамы, — тут же отпускаю его, и Настька прыгает на стуле как полоумная и хлопает в ладоши:

— Мой брат самый сильный! Самый-самый!

Приятели моего соперника что-то одобрительно бубнят, но самое главное — Лиза улыбается и её красивые, удивительные глазки горят восхищением.

Йоху! Йес!

Полосатый грузно поднимается, встряхивая и расслабляя запястье, но тут же протягивает мне руку.

— Альберт.

Я пожимаю.

— Найк.

— С новым годом, Найк. — Отходит он от стола, и за ним на не очень твёрдых ножках следуют его хлопцы.

Да, я поужинал в ресторане и попутно ещё и успел блеснуть чешуёй перед своей девушкой. Это круто, мать вашу.

Но всё равно нам пора. На часах почти одиннадцать.

Берём с Лёвычем счёт, выходим, садимся в машину и уезжаем ближе к центру.

Там немного гуляем по площади, возле главной ёлки. Вокруг веселятся люди, пьяные и не очень.

— С Новым годом! — кричат некоторые из них нам на ходу, и мы машем им в ответ.

Ладошка Лизы лежит в моей руке и в моём кармане. Помните, я говорил, что смог бы просидеть так с ней в кино? Сейчас мне кажется, я влёгкую могу так пройти с ней по всей моей жизни — настолько мне легко и приятно. Мороза почти не чувствуется, после того, как мы хорошо отогрелись в ресторане, и свежим воздухом дышится приятно и с удовольствием.

— Извини, мне нужно всё-таки позвонить маме, — высвобождается девушка и лезет к себе в полушубок.

Она включает телефон и звонит родителям. Поздравляет, отчитывается, обещает — короче, всё, как обычно. Я стою, смотрю на её голову, укрытую меховым капюшоном, и не могу оторвать глаз. Её эти, как их, гульки выделяются под тканью, и головка выглядит очень мило и смешно. Как в костюме какого-нибудь аниматора на улице с рекламками.

Пока мы тут с ней остановились, Лёвыч с моей сестрой теряются в толпе. Смотрю по головам и вижу, что эти двое уже невдалеке целуются.

Вот кобель. Завалит же девчонку, не выдержит два месяца. Ну да ничего, я его предупредил, потом спрошу, ежели что не так, и рука не дрогнет.

А пока Лиза заканчивает разговор, прячет аппарат, а я опускаю голову и смотрю на её губки. Она понимает меня без слов и от неожиданности широко распахивает глаза. Про ресницы говорить уже не буду, это и так понятно. Не сговариваясь, мы встречаемся где-то на середине пути друг к другу.

Её губки… как бы это вам описать. Это грёбаные пушистые небеса в тёплый, солнечный летний день с мягким, ласковым ветерком, шезлонгом и стаканом апельсинового фреша — вот примерно где-то в этом районе. Они сочные, того и гляди брызнут возбуждающим соком, сладкие, просто вкуснятина, и такие знаете, ими невозможно насытиться — ты их целуешь, они целуют тебя, и затягивают куда-то туда, в забытьё. Берут в плен. В сладкое, райское рабство.

Я сентиментален? Романтичен? Похуй.

И тут как назло у девушки в кармане начинает трезвонить телефон. Играет какой-то знакомый рингтон. Мы целуемся, присасываемся друг к другу, но и сучий потрох не унимается. У кого-то так пукан полыхает что ли, я не пойму.

Наконец он затыкается — Аллилуйя! — а нам не хватает воздуха, и мы отрываемся губами. Стараемся дышать и тут же полизывать друг друга, и просто прикасаться, но только не отстраняться совсем. Иисусе, я грёбаный счастливчик.

Но тут телефон орёт опять. Вот кого-то бомбит, а. Чего пристали к девчонке?

— Да, Натали, алло, — отвечает она на звонок, и я закатываю глаза — без подружек прямо никуда.

Я ревную? Да, блять, я ревную. К подружкам, к родным, к самому себе. Вопросы есть?

— И тебя тоже с Новым годом, — улыбается в трубку моя девушка теми же губами, которые я только что целовал. Это срабатывает, как ключ зажигания к моему паху. Поворот — и оно там задрожало мелко и часто.

На каникулах выгоню сеструху из дому и приглашу Лизу к себе. Пора. Сколько можно, в самом-то деле.

Нас догоняют Лёвыч с Наськой, Лиза заканчивает разговор, и мы идём в центр. И стоим в густой толпе людей, ждём салют.

Он взрывается сразу после того, как на большом экране отсчитывают последние секунды электронные часы.

Лупит в небо неслабо, я вам скажу. Глушит всё в округе к чертям. Первый же залп покрывает пространство огнём так, будто кто-то порвал магистральный газопровод, поднёс к нему спичку и направил в небо.

Но всё-таки я наблюдаю первую тройку залпов, но быстро теряю к ним интерес. Опускаю голову и смотрю на Лизу, как она любуются салютом, и чувствую, что гибну. Пропадаю с темечком, с головкой, с потрохами и яйцами, и точно знаю, что скажу себе потом за это спасибо.

Хотя, себе ли.

— Спасибо. — Наклоняюсь к девушке и говорю ей это громко, отчётливо и прямо в губы. На меня обращает внимание Лёвыч, но мне пох, меня уже не смутить.

— За что? — Лиза тут же забывает про салют, тянется ко мне и, кажется, даже приподнимается на носочки.

— За то, что ты есть. — Улыбаюсь ей мягко и мечтательно, и обнимаю за талию. Потом думаю и добавляю: — У меня.