Бонус. Часть 1

В детстве я очень много болела разными болезнями. И даже лежала в больнице с воспалением лёгких два раза. Сколько себя помню, бабушка с мамой говорили, что и не заметили, как выросла Вика, но вот с Лизой понянчились за двоих.

— Прозрачный ребёнок, — вздыхала бабуля. — Просвечивается насквозь.

Да, потому что болею, потому что самая младшая, худенькая, надо мной всегда тряслись.

Вы знаете, я начинаю подумывать, что это моя судьба, потому что точно так же надо мной сейчас трясётся Никита. Прямо не дышит. Это нормально? Как по мне, так не очень. Чувствую себя какой-то хрустальной вазой, а не девушкой. Как вы думаете, это надолго? Разве Найк Громов, которого я знала, может быть таким? Что-то не похоже. Я уже совсем сбита с толку и ничего не понимаю.

Да я и себя не понимаю. Вот в любви к Гене признаться не составляло абсолютно никакого труда. Легко и просто и даже стесняться нечего. А сколько мы о нём с Натали болтали! Я же ей все уши прожужжала этим Криницыным, чтоб ему пусто было.

С Никитой всё по-другому. Сколько не пытаюсь, не могу выразить, описать то, что чувствую к нему, и мне почему-то кажется, что если начну об этом говорить, так сразу же всё испорчу. Внутри всё как-то уютно, так интимно и до жути секретно. Даже Натали ничего не смогла толком объяснить и обещала всё рассказать, когда мы вернёмся с каникул. Но уже чувствую, что не смогу и рта раскрыть.

Всё так серьёзно, как-то чувствительно, захватывающе. Я вам описать не могу, как была счастлива с Никитой в Новогоднюю ночь. Он вообще весь такой… такой, меня так и распирало изнутри от него. Красивый, высокий, уверенный в себе, сильный. Как он этого бугая в полосатом сделал. Настя тогда визжала от счастья, а я постеснялась, хоть и страсть как хотелось кинуться Громову на шею и задушить в объятьях. Прямо вот съела бы его.

Когда он рядом, внутри меня постоянно играет музыка. Знаете, такая, волшебная. Я сама вся, как скрипка или виолончель, так и вижу внутри себя все эти струнки. Только он на меня посмотрит, наши взгляды встречаются, и что-то невидимое начинает во мне их перебирать. И я звучу! Звуков не слышно, но я точно знаю, что они есть. Я их чувствую.

Я совершенно беззащитна перед Громовым — одна его улыбка, и нет сил не улыбаться в ответ. Во мне, где-то глубоко загораются тысячи смайликов и сердечек, и от его взгляда прямо сама радость бежит по позвоночнику.

А этот поцелуй! Я и переволновалась порядком, потому что совсем не умею целоваться, а вот Никита! Божечки, какие у него губы, что он со мной творит! Какое наслаждение, какое… возбуждение, да? Это и есть возбуждение? Потому что он только ворвался мне в рот языком, и я пропала. Меня нет. Я превращаюсь в какое желе, в мягкое талое масло, в мороженное на пляже. Как вообще женщины злятся на мужчин, если те умеют их так целовать? Господи, да после этого поцелуя я больше ни о чём думать не могу, вся хожу, как потерянная, найти себя не могу. Вся так и осталась там, на его губах, в его руках.

Да, я счастлива, даже несмотря на то, что Громов подвозил меня домой и не поцеловал на прощанье. Может, потому что сзади сидела Настя, но мне кажется, надо что-то делать, иначе он так и будет ещё долго. Но и тут же боюсь показаться навязчивой — а вдруг он посчитает меня такой же, как те его девушки? Да и что я умею? Ничего абсолютно. Даже целовалась коряво. Он так умело губами меня и языком, сильно так, властно. А я. Как не своими что-то мямлила там ему в ответ. Может, он уже разочаровался во мне?

Зато он не умеет разговаривать по телефону, только сообщает, что да как, и отключается. Немногословный мой.

Да. Мой. Никому не отдам.

Поэтому с его Настей мы чешем языками без устали. Именно она мне рассказала, что первого января весь день уговаривала их маму разрешить собаку. Но Надежда Васильевна так и не согласилась на большого пса.

— Я просила, чтобы мне Ник помог её уговорить, она бы к нему обязательно прислушалась, но он тоже не хочет большую собаку. Вот сегодня уговорила хотя бы на джек-терьера или бигля. Они мне тоже очень нравятся. Завтра мамунтий на совещание на два дня уезжает, а мы с Лёвой едем к одним заводчикам в области. Вернёмся поздно. Завтра Ник весь день будет дома один. Сдохнет со скуки, наверное.

Вы слышали? Никита дома. Один. Целый день.

Кое-как заканчиваю разговор и не успеваю опомниться, как телефон звонит опять.

Это Громов. Остановите Землю, я сойду.

— Я внизу, в машине. Спустись, пожалуйста, — объявляет он и отключается.

Только бы не сдохнуть от счастья, только бы умом не тронуться.

— Мам я выйду на минутку! — Несусь по коридору и хватаю свои сапоги.

Увидев, что я «намылилась» на улицу, Барселона подскакивает с дивана и летит к входной двери, обгоняя даже такую «молнию», как я. Не успеваю оглянуться, она уже стоит уткнувшись носиком в щель.

«Открывай!» — как бы говорит вся её поза.

— Барса, тебе нельзя в подъезд, — отвечаю ей.

«Да-да, я поняла. Открывай, давай быстрей». — Перетаптывается она с лапы на лапу.

С ножом в одной руке и с баклажаном в другой делает шаг из кухни мама. Потом видит моё взбудораженное лицо и подходит ближе.

— Елизавета, нам нужно серьёзно поговорить.

Я так и знала. То, что меня практически без разговоров отпустили с однокурсниками на Новый год в центр на всю ночь, было пробным шаром. Теперь за меня возьмутся все.

— О чём.

— Кто он?

— Мой однокурсник со второй группы.

— На такой машине?

— Это машина его мамы. Она в мэрии работает. Я только поговорю и быстро вернусь. — Всовываю ноги в сапоги и хватаю полушубок.

— Смотри, не выпусти кошку, — напоминает мама и уходит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Барса, нельзя. Тебе же сказали: нельзя. — Уже с досадой оттаскиваю Барселону от дверей. Она очень скучает в квартире и постоянно просится на улицу, но ей нельзя, вы же понимаете — потеряется, и как мы потом без неё.

Открываю замок, распахиваю дверь и мчусь вниз через три ступеньки. Вот когда хорошо, что умеешь быстро лётать. На первом этаже меня всё-таки обгоняет Барса. Неужели я плохо закрыла дверь? Правду говорят, что за дурной головой и ногам покоя нет. Хватаю её в охапку и мчусь назад. Опять запихиваю в квартиру и лечу опять вниз, всё равно поглядывая под ноги — как она умудряется иногда проскальзывать, ума не приложу.

Из подъезда выхожу почти пешком, и даже не запыхавшись.

Открываю дверцу машины и юркаю внутрь.

— Привет. — Сама знаю, что улыбаюсь, как июньское солнышко, и глаза горят, как фонарики, но также понимаю, что потушить их не смогу.

— Привет.

Громов. Родной. Любимый, необходимый, такой притягательный и самый лучший. Тоже улыбается, и протягивает руку. Пытаюсь дать ему пять, но Никита успевает схватить мою ладонь и уже не отпускает.

Это плохо. Мне ведь нужно думать хоть чуточку.

— Как проходят каникулы?

Лучше бы он не спрашивал — у меня все дома. Все, понимаете? Я сижу, готовлюсь к экзаменам и хочу на необитаемый остров. Куда-нибудь в пустыню.

— Нормально проходят.

Я скучаю! Жутко, ужасно, до смерти по тебе скучаю! Хочу быть с тобой каждую минуточку, каждую секунду и даже тогда уверенна мне будет тебя мало.

— Завтра я отвезу тебя к себе. Побудем вдвоём? — выдаёт Никита.

Только не визжать! Только не визжать! Только не визжать!

— Уи-и-и-и… — сжимаю кулачки и всё-таки прыгаю на него, как обезьянка. Но тут же пугаюсь своей вольности, и уже хочу отскочить, но он меня не пускает. Удерживает в неудобном положении с разворотом к нему.

Мы сидим лицом к лицу и почти не дышим. Он смотрит задумчиво и во все свои красивые глаза.

Ну поцелуй же меня! Поцелуй, пожалуйста. Я так этого хочу!

Но он отпускает.

— Извини. Во сколько можно завтра за тобой заехать?

В любое время. А лучше, забери меня сейчас. И увези подальше. И подольше.

— Не знаю… эм-м…

— Завтра в шесть утра уезжает мать, а потом Наська с Лёвычем едут за город к заводчикам.

— Да-да, я знаю. Настя мне звонила.

Мы опять молчим, а я думаю об одной детали — почему он не позвонил и не пригласил, а приехал лично?

— Это на целый день, Лиза. — Вдруг поворачивает ко мне голову Никита, и у меня по позвоночнику бегут табунами мурашки и перекатываются какие-то камушки — и щекотно, и больно, и страшно одновременно.

— Хорошо. — Киваю. — Я поняла. — Хотя, что я там поняла, ничего не поняла. — До завтра?

Теперь уже и не жду, что он поцелует меня на прощанье, а просто выхожу.

Медленно поднимаюсь по ступенькам в подъезд, планируя скрыться внутри только после того, как сзади зашумит мотор, и машина тронется с места — очень хочется посмотреть вслед на её красные огоньки. Но ничего не происходит. Захожу в подъезд и только в окно второго этажа вижу, как отъезжает белый джип.

Не ем. Почти не сплю. Не могу учить ничего, плохо улавливаю смысл разговоров — я не здесь, меня нет, я вся в завтрашнем дне. Там. С Никитой. Только сейчас до меня доходит смысл этого «побыть вдвоём».

Боже.

Что же будет. Что-то даже страшно. Нет, вы не думайте, технически я уже всё давно знаю, спасибо интернету и моему природному любопытству.

Но вот практически.

Не засекаю, во сколько и на какой мысли засыпаю, но у меня получается это сделать только после того, как понимаю, что подготовиться к этому не получится. Всё равно окажешься не готова.

А на утро меня посещает своевременная мысль…

Что. Скажет. Мама.

Вернее, что я скажу ей?

Поэтому говорю правду. В конце концов, мне почти двадцать один год. Я взрослая девушка, и только для своей семьи на всю жизнь останусь младшенькой и мелкой.

Просыпаюсь рано. Прохожу по коридору — у бабули еле слышно работает телевизор — у неё бессонница. А на кухне уже гремит посудой мама.

— Привет.

— Привет. Что в такую рань?

— За мной сейчас заедет однокурсник, и я поеду к нему.

Посуда тут же стихает, и воцаряется тишина.

— За чем хорошим?

Ох, и к чему это сарказм? Смотрю на маму и начинаю подозревать, что она читает меня, как раскрытую книгу.

— Ни за чем. Просто музыку послушать.

Мама молчит и отворачивается с недовольным, встревоженным лицом.

Я умываюсь, одеваюсь, но звонка от Никиты нет. На часах десять минут десятого, когда телефон наконец-то оживает.

Это Громов.

— Да. — Очень стараюсь не показывать своего состояния.

— Доброе утро. Ты готова?

Нет.

— Да.

Готова ли я? Нет, не готова, но это не то, что сейчас важно.

Одеваюсь и беру с собой только телефон. Меня никто не провожает, и даже Барселона — она закрыта в родительской спальне. Уже не лечу вниз по ступенькам, а просто иду. Я уже практически не девочка, а взрослая, солидная девушка. Почти женщина. На взрослое дело иду, хватит лётать, как подросток.

Интересно, а каково это, быть женщиной? Каково это, иметь постоянную, половую жизнь? Своего мужчину.

— Привет. — Так же открываю дверцу и уже смотрю с опаской.

— Привет. — Никита не поворачивает ко мне головы, хотя я видела, как он встречал меня взглядом, когда выходила из подъезда.

Что-то случилось? Он не трогается с места и почти не шевелится.

— Понимаешь, тут такое дело… — жуёт губы и будто не может вымолвить что-то ужасное. Какую-то горькую правду, что-то жуткое и неизбежное.

— Что, — выдыхаю я или произношу, но не узнаю своего голоса и мне плевать на это.

— Всё отменяется, короче.

Вы когда-нибудь теряли в жизни всё в один момент? Примерно, как Золушка после бала. Вот у тебя была жизнь, и твой мир, и ты была у самой себя.

И вот наступает следующая секунда буквально по соседству с предыдущей, а уже ничего этого нет. Ни жизни, ни мира, ни тебя — ничего. Пустота вокруг и внутри.

Что делают люди, когда им на головы падает небо? Не знаю. Не была в такой ситуации, поэтому невидящим взглядом просто смотрю сквозь лобовое стекло перед собой и даже не моргаю.

И долго я так сижу? Скорее всего, нет. Не очень. Боюсь повернуться к Никите, чтобы услышать продолжение.

— Я пошутил. — Вдруг трясёт меня за рукав полушубка Громов.

Что? Что он сказал?

Резко разворачиваюсь. Он сидит улыбается от уха до уха и уже готов к моей реакции.

Сжимаю губы в тонкую линию и не сдерживаю себя.

— Ах, ты! — пихаю его в плечо. — У! — И ещё раз.

Он несильно смеётся.

— Ты так волнуешься… На тебе лица нет. Вот я и решил…

Я тоже уже смеюсь.

Мы едем через город, и напряженность между нами всё равно присутствует, но я несильно переживаю, потому что впереди лифт!

Мне очень, очень хочется поцелуя в лифте, как в тех фильмах и рекламных роликах. Это же так романтично, очень хочется потом вспоминать свои чувства, ощущения.

Ничего не происходит.

Мы просто доезжаем до квартиры Никиты и всё. Я так разочарована что, наверное, заплакала бы, если не разозлилась. Это что такое? Почему? Почему он себя так ведёт со мной? Я же помню тот его поцелуй в Новый год. Он сам чуть не растаял там, на морозе, я это чувствовала. Ну так и в чём же дело? Что ему мешает?

Только мы входим в квартиру, и Никита помогает мне снять полушубок, как я прошусь в ванную. Нужно немного взять себя в руки, а то он опять заметит моё расстройство. Слышу, как Громов идёт на кухню и чем-то там гремит. Но когда выхожу и направляюсь к нему, то застаю в комнате только одиноко шумящий включённый электрический чайник. Окидываю взглядом столы и поверхности — всё, как и в прошлый раз: чисто и опрятно, и приятно посмотреть.

Чуть ли не на цыпочках прохожу в квартиру и, попадая сразу в зал, натыкаюсь на Никиту, лежащего на диване. Вытянулся во весь рост, ноги вон даже не полностью помещаются. И только останавливаюсь и тут же хочу пройти дальше, как натыкаюсь глазами на его взгляд.

Мамочки.

Вы когда-нибудь входили в клетку к тигру. Я — нет.

До этого момента.

Взгляд колючий, недобрый такой, не сердитый, а какой-то тёмный. Властный, нечеловеческий. Будто он драться со мной собрался, да гостеприимство не позволяет.

Никита молчит, а у меня появляется дрожь в коленках, и под ложечкой начинает подсасывать.

Но всё-таки трогаюсь с места и подхожу к нему, знаете так, нарезав чуть ли не пару кругов по комнате. Змейкой. Прогладила рукой по валику дивана, что бы ещё такого сделать, куда бы себя деть?

Но делать, на самом деле, нечего, поэтому присаживаюсь на краешек дивана в пол оборота к Никите. Сердце прыгает, как заяц в силках, да я сама вся будто попала в какой-то волнительный, странный эксперимент.

Меня сейчас съедят? К чему мне готовиться? К какой участи?

Смотреть на Никиту не могу, слишком растеряна для этого — целовать он меня не целует, а сейчас смотрит так, будто в следующее мгновение ка-а-ак кинется!

На кухне громко щёлкает клавиша чайника, и я подпрыгиваю, как ужаленная. Выдыхаю, и жду что Громов встанет и пойдёт туда заваривать чай, но он не двигается и кажется даже ухом не ведёт на звук. От моего испуга его взгляд теплеет, и он вытягивает руку вперёд ладонью вверх, как бы приглашая меня вложить в неё свою.

Делаю это с удовольствием.

— Привет, незнакомка, — говорит тихо и как-то странно. Ни разу не слышала у него таких интонаций. Меня начинают мучить смутные догадки, что вот сейчас, наконец-то меня начнут соблазнять.

Накатывает какое-то облегчение, и уже хочется улыбнуться.

— Привет, Громов.

Зачем я назвала его по фамилии? Что это со мной? Что за глупости?

Никита сжимает свою руку, резко дёргает меня на себя, и я валюсь ему на грудь. Понятия не имею, что нужно делать и куда девать руки. Можно их положить ему на плечи? Или правильней будет на пояс? Ну не ниже же!

Старательно держу голову навесу напротив него. Мои волосы падают и скрывают нас за своей нестройной пеленой. Очень надеюсь, что ему это не противно. Никита смотрит мне в глаза уже с какой-то поволокой и молчит. Он так близко, и это так приятно. От него настолько вкусно пахнет, что хочется облизать ему лицо, как леденец. Да и слова мне не нужны, мне нужен он. Хочется, чтобы он показал, что я ему нужна, что он хочет меня, что видит во мне девушку, что я для него желанна и, может быть даже, любима.

— Почему. — Не выдерживаю я.

Он настораживается.

— Что «почему».

— Почему ты не поцеловал меня в лифте.

Его широкие, мужские брови взлетаю на лоб.

— В лифте?

— И вообще… — не могу закончить, слова собираются сгустком в горле и не выталкиваются.

Он не отвечает и только блуждает по моему лицу восхищённым взглядом. Ну и на том спасибо.

— Я боюсь, — говорит Никита, и мне тут же хочется оглянуться по комнате — может, это сказал кто-то другой? Не представляю, чтобы Громов чего-то боялся. Это нереально.

— Ты? — С меня вмиг слетает вся загадочность и настроение романтики. Пытаюсь подскочить, но он не даёт. Держит железно. — Ты боишься?

— Да. Я. Боюсь.8c847c

— Чего?

Хлопаю ресницами совершенно искренне и округляю глаза так же.

— Кого.

— Кого?

— Да. Тебя.

О, господи.

— Вернее, себя рядом с тобой.

Я даже будто слышу, как у меня в голове выключают свет, и там наступает кромешная, непроглядная тьма. Она скрывает в себе любую мысль, любой плод воображения или фантазии. Пусто. Ничего.

Чувствую, что мне нужно теперь учиться думать заново. Как-то по-другому. Его признание совершенно новое. Нет, я такое слышала в фильмах или читала в книгах, но это же Никита Громов. Найк.

Пока я висну, происходит что-то резкое, быстрое, молниеносное, и в следующую секунду я уже лежу под ним. Он прижимается ко мне всем телом, придерживаясь на локтях.

— Я постараюсь всё сделать аккуратно.

Мамочки.

Смотрю в его глаза и плавлюсь под этим взглядом. Таким требовательным и в то же время оберегающим.

— Ты о чём?

— О твоей девственности. Я больше не могу без этого, Лиза. Хочу тебя так что… мозги сводит, и сердце останавливается.

Так вот оно как! Он, оказывается, меня хочет! А поцеловать?! Кишка тонка?!

Моргаю и пытаюсь что-то думать и что-то делать, и желательно правильно, и очень хочется угадать то, что понравится Никите.

— Но я не девственница. — Распахиваю на него глаза.

Он замирает и тут же немного дёргается назад.

— С чего ты решил, что я…

Громов отвечает не сразу. А вообще, надо видеть его симпатичное лицо сейчас. Это интересно.

— Нет, но…

— У меня уже был… небольшой опыт… этим летом. — Мне очень, прямо кровь из носу надо покраснеть и желательно погуще, но краснеть по заказу я не умею, к сожалению. Даже когда вру.

— Летом?

— Да.

— И кто он? Я его знаю?

— Нет, он приехал и быстро уехал из города. Но даже если бы ты его знал, я бы тебе не сказала.

Он молчит и, оторвавшись от меня, садится рядом на диван. Лезет в волосы пятернёй и взъерошивает их. Чешет затылок.

— Это проблема? — еле-еле блею я, тоже сажусь и очень робко придвигаюсь ближе.