Бонус. Часть 2
Проблема? Проблема ли это?
Да вроде бы, нет.
Чёрт его знает. Я загнал себя в рамки? Мне настолько нравилась в Лизе её девственность? Так по кайфу быть первым? Это с какого? Я же не хотел этого. Да хер его знает, чего я вообще хотел.
Меня немного так стряхивает, отрезвляет, и грудь стискивает досада.
Ну и что мы имеем в остатке? Какой-то хер залётный испортил мне мой первый раз с девушкой, которая одними ресницами вышибает из меня дух, а из извилин плетёт косички?
Но ведь и она легла с ним, такие дела. Ну, так она и к ГовноГене подошла первая, что тебя удивляет, придурок? А ты, перетрахав половину бабского населения города, хотел бы девчонку с «нуля»? Без «пробега»? Ну-ну, как у тебя загорелось-то.
Не знаю, сколько ещё просидел бы так, привыкая к ситуации, и до чего себя уговорил бы, но тут чувствую, как на моё плечо ложится ладонь. Легковесно так, робко. Разворачиваюсь и оказываюсь нос к носу с Лизой. В её красивых глазках немного волнения, но больше почему-то сочувствия.
Сочувствия мне? Мне, блядь?
— Не бойся, — шепчет она тихим, нежным голоском и даже не целует, а прикасается, неуклюже клюёт меня губками в щёку. — Я с тобой. — И пробует улыбнуться.
Бля-яа-а-а-а…
Моё тело рвётся к ней пружиной — а двигаться и поворачиваться я умею очень быстро — поэтому она не успевает моргнуть, как опять лежит подомной.
Я же говорю, у меня всё доведено до автоматизма уже давно, а мышечную память просто так не услать вокруг земного шара. Накидываюсь на ротик Лизы, как жадный, изголодавшийся пёс, и тут же понимаю, что примерно им и являюсь.
И в следующую секунду чувствую, что здесь что-то не так. Уж больно губки нежные да мягкие и сладкие, робкие такие, и до упора податливые.
Ну не целуются так женщины, хоть вы меня убейте! Не знаю я.
А меня тем временем уносит. Уволакивает куда-то. Первое, что делаю — стопорю и перестаю торопиться. Полизываю верхнюю губку, присасываюсь к нижней, потом напираю обеими, врываюсь в рот языком, а затем всё заново, и до меня доходит, что могу так до бесконечности. Я медлю, наслаждаюсь, неспешно смакую, лакомлюсь, слизываю нежность с ротика Лизы, как пенку со сливок. Её губки. Мы ласкаемся с её язычком, провожу по зубкам девушки. У меня ощущение, как у того болида Формулы1, который хорошо стартовал, но на трассе передумал мчать на время и пошел дрифтинговать вальсом.
И чую, как в меня постепенно проникает какая-то невесомость. Тело перестаёт весить, на него больше не действует сила земного притяжения, и я отправляюсь в космос. Или это космос идёт ко мне — не разобрал ещё. Здесь орудуют другие силы и другое притяжение. Между двумя.
Лиза тоже притягивается ко мне, как магнитом. Откликается на моё дыхание, на каждый гулкий удар моего сердца. Да, я — животное. Я деревянный, грёбаный остолоп, но я, мать его, чувствую, как её желание и отзыв на мои губы идут откуда-то из неё самой. Её тело синхронит с её ртом и с моим телом. Мы — одно целое. Она полностью растворяется во мне.
Не будь, как сахар, будь, как чай. Не растворяйся. Растворяй.
Хренушки. Я тоже растворяюсь и даже в осадок не выпадаю. Я пью, и меня пьют. Это наркотик. Точно вам говорю. Вне всякого сомнения. На такое подсесть — как на афганский героин. Вкусил и пропал. Один раз, и ты почку отдашь за очередную дозу.
Я углубляю поцелуй и проникаю языком далеко. Не знаю, зачем, но мне так надо и всё. Конец базарам.
И в это мгновение из меня откуда-то, даже точно не знаю, откуда, но вроде бы не из головы, начинают лезть некие словечки. Отродясь в своём лексиконе таких не помню.
Девочка моя… Моя. Нежная… сладкая… любимая… самая-самая. Единственная… одна такая.
Как вам? Вот-вот, и я о том же.
Моя душистая и такая вкусная, сладкая… маленькая малышка. Такая отзывчивая… трепетная. Моя.
Откуда во мне нежность, объясните мне за ради почивших динозавров. Член уже вовсю готов и позвякивает яйцами, как черлидерши своими помпонами, а я целуюсь! И всё это медленно, никуда не торопясь, послав детородный орган с его эгоизмом в конец очереди. И даже за грудь ещё ни разу не взялся. Во дела.
Люди, это непередаваемо. Отвечаю. Это полный угар. У меня в голове летают на мётлах ангелы, а в сердце играют на арфах черти. Как-то так. Мне мало. Я дурею. И от секунды к секунде хочу ещё! Больше! Будто черпаю чистейшую воду из озера ладонями, а сам уже почти занырнул в него. И вплавь, вплавь.
Руки сами поворачиваются, и правой удаётся лечь ладонью на грудь девушке.
Лиза тут же заметно напрягается. Вообще-то, до её признания о залётном хрене, я ни на что не надеялся и прикидывал, что, скорее всего, её первый раз выйдет скомкано, хоть и опупенно приятно для меня.
Но что-то подозрительно мне всё это. Нет, у меня ни разу не было девственницы, бог миловал как-то, но зато имеется за плечами целая рать недевственниц, и имя им: «легион», и Лиза, хоть побрейте мне жопу и назовите меня Присциллой, не вписывается в их стройные ряды.
Она в лифчике, он прощупывается сквозь тонкую кофточку. И кофточка эта на овер девяти тысячах пуговиц. Понимаю, что расстёгивать их могу до защиты диплома, поэтому, глядя Лизе в глаза и как бы спрашивая разрешения, задираю потихоньку эту одёжку.
— Подожди, — шепчет моя сладкая и, подняв плечи и присев, стягивает кофту через голову, вывернув наизнанку.
А вообще, должен вам сказать, что эти суки дизайнеры нижнего белья так насобачились в своём мастерстве, что иногда посмотришь на женскую грудь в, мать их, творениях, и не знаешь, что лучше — грудь в лифчике или без, до того красиво они всё это шьют. Кружева эти, все дела там.
Но пощупать надо. Очень хочется. Ладони горят и почти уже трясутся, как у нарика.
Тянусь ими Лизе за спину к застёжке и забываю к чертям зачем полез — такая у неё спинка на ощупь — мать моя Одесса. Сжимаю, стискиваю в ладонях её тело, мну его, и чувствую, как едет крыша. Иисусе, держите меня, только бы не промахнуть над точкой невозврата и не уйти в несознанку. Ну и кожа — чистый шелк, так и лизнул бы. А потом ещё. И ещё. Кисти рук скользят, и я скольжу вместе с ними. Весь. Член из штанов уже орёт благим матом, что со мной по всем пунктам согласен на двести процентов, и давайте ему уже «третью базу».
Да, я хочу в неё. Хочу вдалбливаться заведённой машиной, в полном, отвязном ступоре в лоно этой обалденной девчонки. Так, чтобы её всю качало и толкало в такт, и она стонала как…
— Что ты делаешь, — отвлекает меня её голос.
— А? — Выныриваю из себя, из своих глубин на поверхность и моргаю.
— Что ты делаешь?
— Я? — Дёргаю застёжку её лифчика, вместо слов.
Она улыбается, заводит — одну! — руку за спину, и одёжка разъезжается, и я могу её снять.
Я уже говорил, что у Лизы фигура подростка? Грудь у неё тоже подростковая. Такая, как у козочки. Острые соски торчат, будто издеваясь, что их двое, а у меня рот один, и хоть разорвись. Прикусываю правый губами, но щемит в паху так, что хоть посылай всё к дьяволу и сам иди туда же.
Чёрта с два! Найка Громова просто так не возьмёшь. Буду кайфовать столько, сколько выдержу.
Выпрямляюсь, встаю на колени и стягиваю с себя со спины толстовку одним движением, и отбрасываю куда-то в сторону. И ложусь на Лизу голым торсом.
Ка-а-а-айф! То самое чистое озеро. А как чувствуются её мягонькие грудки под моим твёрдым торсом — когда-нибудь напишу об этом книгу.
Замираю. Вернее, мы замираем вдвоём и смотрим друг другу в глаза.
Кажется, я люблю, эту девушку. Во всяком случае, если то, что я чувствую от прикосновений к ней, от одного взгляда на неё, это не чёртова любовь, то тогда даже не знаю.
Она одна, понимаете?! Всё. На ней свет сошелся чем-то там, и я сам весь торчу на кончиках её ресниц.
Не могу себе отказать — тянусь к ним губами. И целую. Лиза моргает, и её реснички щекочут мне губы. Бля, моё сердце сейчас потечёт, не говоря уже о яйцах.
И я коленом медленно раздвигаю ей ножки. Её взгляд тут же забегал по комнате, как зайчик в силках!
Блядь!
Да что же это такое, а! Чую, прямо спинным мозгом улавливаю, что у неё между ног я первый. Ну не могу я так ошибаться! Не в этой жизни! Не после всего, что со мной было.
И тогда решаюсь на один шаг. Привстаю на колени опять и медленно тяну вниз молнию ширинки. Там уже вовсю пляшет обрадованный член, и только приспускаю резинку боксёров, он тут же вываливается во всю свою мощь.
А я впиваюсь взглядом в глаза Лизы.
Она видит моего маленького Найка — о выдающихся размерах которого в Универе только что в стенгазете не печатали — и первым делом зажмуривается. Правда, быстро глаза распахивает и смотрит на меня с испугом. А мне уже больше ничего и не надо. Натягиваю резинку вверх и грозно нависаю над врунишкой на руках.
— Не девочка, говоришь?
Она дёргается как, что чуть не валит меня на бок.
— Зачем?
— Никита, ты только…
Блядь, эта девушка будет моей смертью, не иначе. Вот чума, а!
И тут же понимаю, что хочу, очень хочу сделать её своей. Полностью. Ещё сильней. Я буду у неё первым, мать вашу. Йоху!
— Смотри. — Опять лезу за членом в штаны и вытаскиваю счастливчика на свет божий. — Ты хотела, чтобы я пропорол тебя вот такой штуковиной, чтобы порвал тебе там всё нахрен? Лиза, ты пулю в голову схватила?
— Не груби мне, пожалуйста. Я хотела… Ты же сказал… — в её глазках появляются слёзы.
Бляа-а-а… даже не знаю. Женские слёзы моментально сдвигают мою шкалу ценностей и валят приоритеты, как частокол гнилого забора — в кучу.
Поэтому просто плюхаюсь на неё плашмя, подгребаю под собой это тщедушное тельце и сгребаю в охапку. Кутаю её в себя, как в одеяло.
— Прости. — Целую в волосы и глажу по голове.
Моя маленькая, глупышка. На что она пошла, чтобы облегчить мою участь, чтобы помочь мне. Дурочка любимая. Заласкаю, залюблю до сдвига по фазе, до одури.
И вдруг слышу это:
— Настя сказала, что это не очень больно.
Мне перекрывает дыхание, и я каменею. А когда резко отстраняюсь, то вижу улыбку от уха до уха у этой чумовой девчонки.
— Я пошутила.
Шумно выдыхаю и показательно поигрываю желваками.
— Ты со смертью играешь, я смотрю.
— Я тебя не боюсь. И…
— И что?
— И я… тоже тебя очень хочу. Ты… — проводит пальчиком по моей груди, как по заплаканному дождём стеклу, — такой сладкий.
И в глазах лукавые чёртики.
Моя!
— И что же ты хочешь?
— Можно? Да? — Надавливает она на мои плечи, и я подчиняюсь.
Лиза укладывает меня на диван с голым торсом и расстёгнутыми штанами. Член я уже спрятал в боксёры, слава богу.
— Я хочу… тебя. — Бегает она глазами по моей груди, а потом смотрит в глаза. — Ты такой… — поглаживает ладошками меня по плечам, и я сцепляю зубы — господи Иисусе, держите меня всем миром. Руки сами тянуться к девушке.
— Нет. — Отстраняется она. — Можно… я… сама…
Ну, сама, так сама. Убираю себя и откидываю в изнеможении голову.
И в следующее мгновение слышу, как на мою грудь садится бабочка — это Лиза целует меня рядом с соском своими губками.
А я-то дурак думал, что пытки уже отменили. Ведьма и добрая фея в одном флаконе, что она со мной делает. Я же так кони двину от интоксикации тестостероном. Он у меня скоро из ушей хлынет. Смотрю, как изменяется форма её груди, когда она склоняется. Становится такой, как спелые округлые на попке, груши. У меня глаза закатываются сами собой.
А ведь когда-то два прихлопа, три прихлопа и — оргазм! А тут радуга в глазах, по которой скачут динозавры и танцуют единороги. И бабочки. Бабочки порхают.
— Ты такой… — Лиза прижимается ко мне и прикладывает к моей груди ушко. Ушко! И слушает стук моего сердца. — Хочу твоё сердце, — улыбается, когда я отодвигаю каскад её волос, чтобы посмотреть на это.
А члена моего не хочешь, случайно? Моё сердце уже давно твоё, глупышка.
Потом она будто опомнившись, беспомощно садится на пятки.
— Иди ко мне. — Поднимаюсь и впиваюсь поцелуем. И начинаю расстёгивать ей джинсы.
Она с готовностью подключается и освобождается от них и от трусиков, а я пока скидываю свои и быстренько отбрасываю подальше. Лиза смотрит на мой член, как балерина — на боксерские перчатки, не иначе.
А мои глаза сами по себе тянутся к местечку меж её ножек. Волосики у неё на лобке довольно тёмненькие и такие, что понимаю, что всё равно без толку, поэтому отключаю тормоза и тянусь к ним рукой. Ничего особенного не делаю, просто взъерошиваю и дальше продолжаю дышать уже человеком.
Беру её, как ребёнка в подмышках и укладываю на себя. И целую. И глажу, и ласкаю, и одной рукой тянусь между ног. Нащупываю клитор и стараюсь не спрыгнуть с адеквата сразу же, как с водопада. Иначе — труба дело.
Поглядываю на Лизу, когда она будет готова.
— Что ты чувствуешь?
— Там… — показывает она вниз.
— Давай, сядешь на меня и будешь… чтобы я тебя не мучил.
А мучил себя. Мало ли, как она себя поведёт. А вдруг соскочит от боли и всё? Ну, что ж поделать, судьба значит моя такая горькая.
Сквозь поволоку и негу у неё пробивается растерянность.
— Но я… не знаю, как… и куда…
Она не знает, куда вставлять член. И на что, спрашивается, этот несмышлёныш надеялся.
Садится верхом мне на грудь, хоть я не прочь усадить её себе на лицо, чтобы она трахнула меня клитором в рот. Чистенькая девочка, не тронутая — это просто, как зефир в какао, хоть я и не ем сладкого.
Не переставая, ласкаю её бугорок. Она, видимо чувствует возбуждение, только не знает, что это оно и есть. Её взгляд мутнеет, уходит в себя, ротик приоткрывается, грудь начинает вздыматься, ножки раздвигаются сами. То, что чувствую я — лучше потом. Прям не поверите, словно хожу под окнами роддома, где у меня жена рожает.
Подталкиваю её к своему паху, и Лиза прекрасно справляется и охотно подчиняется.
— Привстань.
Слушается.
Нахожу её вход головкой и зорко смотрю на девушку, чтобы у неё не случилось что-то вроде паники.
— Ну?
Она начинает насаживаться, и у меня перед глазами всё плывёт. Я иду в астрал практически пешком. Присвистывая. В автономку, в открытый космос. Мать вашу, какая она узкая! Что я буду делать, а? Мой бедный прибор протискивается будто жирная, откормленная крыса, в мышиную норку, как анаконда — под плинтус.
Но тут ведь есть ещё и Лиза, поэтому я забываю себя.
— Больно?
— Нет, — машет головой и морщится.
— Лиза!
— Нет, не больно, просто… не очень приятно.
Я чувствую какую-то перепонку. Будто мой член берут в кольцо пальцы с перепонкой между ними. Она натягивается, словно полиэтиленовая плёнка — сильно и остро, и Лиза закусывает нижнюю губку.
— Лиза!
— Подожди, — говорит она и плюхается на меня со всей силы.
Есть.
* * *
Красный сигнал светофора горит целую вечность. Как они их тут настраивают, хрен их знает — пробки по всему городу, а они ещё и светофорами транспорт стопорят. Умники, блин.
О! Желтый. Не прошло и года. Дожидаюсь зелёного только на остатках трезвости и характере, потому что рядом сидит Лиза, и мы едем ко мне.
Она начала пить таблетки, и сегодня шестой день. После двух месяцев резинок мы решили попробовать так, до моего ухода в моря, а потом посмотрим. Бля, как я буду без неё четыре месяца, это просто капец. Уже заранее тошно, хоть с собой на пароход забирай.
И сейчас еле держусь. Кожа к коже — м-м-м.
— Никита, а Настя с тобой сегодня разговаривала утром? — Лиза отрывается от телефона и поднимает на меня голову.
О, нет! Заруливаю в наш район с проспекта, а внутри всё ухает в пропасть. Наська-шельма подговаривает Лизу, чтобы я их вместе учил водить машину. У нас тут за городом есть заброшенные овощные склады, и там остался вполне годный полигон. Парни на нём дрифтуют по выходным.
— Нет. — Очень хочу, чтобы в моём голосе Лиза расслышала точку, а не запятую, но кто меня здесь слушает.
— Нет?
— Нет.
— Жаль.
Да уж конечно, жаль. Корчу кривую мину, потому что понимаю, что по весне они меня точняк дожмут. Наське я бы ещё отказал, у неё теперь свой учитель есть (Лёвычу отец отдал свою «СХ-7»), но вот Лизе.
— Что там? — Стопорю возле подъезда и киваю на телефон в её руках.
Она переписывается с подружкой, которая прикрывает нас на лекциях. Уже неделя, как начался второй семестр, и мы с удовольствием сбегаем с Универа. Катись оно всё в горку, хочется побыть вдвоём и отдохнуть от всех.
— Да, ничего. Всё в порядке. Вроде бы, Алексей Митрофанович не отмечает сегодня. Натали говорит, они с Кирюшкой подали данные, и он их занёс в журнал, и всё.
Я наклоняюсь и клюю её в нос.
— Идём.
На этот раз мы целуемся в лифте. Да, с некоторых пор я уже могу это сделать, не раздев Лизу почти до нитки и не забравшись ей руками куда только можно. И вы знаете, только у меня стало получаться, как нам постоянно начали попадаться попутчики. Сегодня к хренам вышвырну любого, кто помешает мне целовать мою девушку. С меня хватит. Лиза любит целоваться в лифте, значит она будет целоваться, мать его, в лифте, а в подъезде ступенек валом.
Заходим на площадку первого этажа, и там — никого. Аллилуйя.
Не успевают двери кабинки закрыться, обнимаю свою девушку рукой за шею, резко притягиваю к себе и нахожу родные, сладкие губки.
Стон.
Вздох.
Выдох.
Фух, полегчало.
Наконец-то. Я думал, я не доживу.
Она зарывается пальчиками мне в волосы, а её язычок пугается меня и мельтешит. С удовольствием нахожу его, ловлю и ласкаю, успокаиваю. Внедряюсь и присасываюсь. Во всём теле включается зажигание, и погнали возбуждённую, взмученную кровь по венам.
Однако нам нужен воздух, поэтому я отрываюсь, наклоняюсь ещё ниже и целую нежную шейку с прозрачной кожей. Лиза запрокидывает голову, открывая мне доступ.
А запах!
Святые угодники!
Стартует температура в паху и рвёт градусник вверх. И не только градусник, кстати. Член своё дело знает тонко и растёт, как на дрожжах. Разворачиваюсь и упираюсь стояком Лизе в бок, и она делает еле уловимое движение навстречу.
Мои сердце и яйца чувствуют приближение полного фарша и отвала башки. Отвечаю.
Лифт встаёт на шестом этаже, и мы вываливаемся из него, не в силах оторваться друг от друга.
Но тут надо сказать ещё кое-что. За прошедшие с Нового года почти два месяца этот мир очень сильно изменился. Его практически не узнать. А именно — у нас в квартире поселился житель Ада. Его исчадие, прямое воплощение, сгусток зла, отродье сатаны, кровожадный говнюк и ходячее несчастье. Из непонятно каких соображений, и хрен его знает женской ли логики или логики дьявола, но Настька назвала его Эскобар. Лично я сразу вспомнил наркобарона, а вы? Не знаю, что уж я такого сделал Лёвычу дерьмового, вроде бы баб не уводил и шаурму не отбирал, но он явно перешел на сторону зла. Какими такими печеньками его туда заманили, я ХэЗэ.
Когда открываю квартиру, говнюк уже вовсю скулит и скребётся в дверь зала. После того, как он съел в прихожей материн сапог, а у Наськи в комнате — её зарядку от айфона, мы стали закрывать его в зале, убрав ковёр и набросав ему там кучу игрушек.
Воет, надрывается, думает, я его выгуливать кинусь. Угу, сейчас, всё брошу.
Под его скулёж, к которому Лиза уже тоже привыкла, прижимаю её к только что закрытой двери и впиваюсь поцелуем опять. Лезу руками под кофточку и лифчик. Сейчас. Вот-вот, сейчас-сейчас.
— Может выгуляем его? — шепчет Лиза.
— Ты шутишь? — отвечаю ей тоном, которым можно ответить только на очень большую глупость. Несусветную.
Почти не отстраняясь друг от друга, скидываем сапоги и бросаем куртки прямо на пол. Когда она спускает с плеч свою, я целую девушку в губки. Когда сбрасываю дублёнку, Лиза лезет мне под свитер и гладит ладошками живот.
Услышав громкие, грозные звуки, ублюдок из Ада затыкается, а я подталкиваю Лизу к кухне. Очень хочу её на столе. И давненько уже, кстати. Зал сейчас недоступен, эту территорию оккупировало Зло — чем не повод «лишить девственности» обеденный стол, пока это не сделали Лёвыч с Наськой.
На пороге кухни стаскиваю с Лизы через голову её кофточку и с себя свитер. На пол их. Всё — на пол. Лихорадочно поцеловывая её губки, расстёгиваю ей лифчик, снимаю, и он сам выпадает у меня из рук.
Потому что замечаю на обеденном столе непонятный мне натюрморт. Чуть сбоку стоит чашка, в ней, кажется, кусок мяса, а перед этим всем — листок бумаги.
Подталкиваю Лизу спиной дальше, расстёгиваю её джинсы, а она сражается с пуговицей на моих.
Заглядываю в листок.
«Никита!!!
Если не починишь мясорубку или не перемелешь это на механической, будешь пережёвывать фарш челюстями. Мама».
Вы эти три восклицательных знака видели? Вот так и живу.
Сдёргиваю с Лизы джинсы вниз вместе с трусиками, она выходит из них ножками и остаётся в одних носочках. Это так мило смотрится — сожрал бы. Кое-как стаскиваю брюки с себя, запутавшись в штанине, и сбрасываю её с ноги, как иногда вцепившегося посланника Ада. Он любит закусить ткань зубами и кататься по полу за мной по всей квартире.
Милостивый боже, какая же Лиза сладкая и опупенная. Такая маленькая, нежная, хрупкая, мягкая, нежная и шелковистая, как кошечка. Она легко вырубает у меня в голове всё постороннее, и когда она рядом посторонним становится всё. С головой отключившись от окружающего, прижимаю к себе и легко подсаживаю на стол.
Моё зрение становится патологически острым, и я как под лупой вижу её прозрачную, нежную кожу на лице, венку у виска, крошечный прыщик сбоку от носика. Мы уже два месяца как близки, но, когда она передо мной голая, на её щёчках каждый раз появляются неизменные пятна лихорадочного смущения. И желания.
Тащусь от её запястий. Они такие тонкие и хрупкие, от них мозги плывут, как электролит из старого аккумулятора. На мгновение обхватываю их и сжимаю. Не сильно, чувствуя, что могу ещё сильней, и вплоть до того, чтобы сломать в кулаке, как тонкую ветку. Как ту ручку когда-то, помните?
Она горячая. Да-да, она очень горячая и отзывчивая. Тут же смущается, и тут же тянется ко мне руками и губами. Мне рвёт жилы возбуждением от того, как она любит меня целовать, гладить, ласкать. Эта девушка стала моим наваждением, силой и слабостью, ахиллесовой пятой. Одним лишь касанием своих ладошек, она чуть не сварила меня до готовности и не разобрала на косточки, как Пекинскую утку. А длинными, пушистыми ресницами заменила мне всю мою жизнь до этого. Мне дорого стоило сохранить себя. Остаться собой. Таким, каким она меня полюбила. Ради неё. Ради себя.
Но с ней я другой.
— Никита… — шепчет так, что по всему телу проносится электрический заряд (или разряд. Хрен разберёт) и зажигает на нём все точки «G», какие есть и каких нет.
— Да-да, маленькая, сейчас.
Очень хочу войти в неё, но не могу оставить без внимания её грудки. Обхватываю губами один сосок вместе с ореолом, и он делает простел мне куда-то в затылок, как в висок. Наповал. Кручу пальцами второй, чтобы не съехать с катушек раньше времени и чувствую, что пьянею без бухла. В голове шумит и гудит, как в улье. Меня уже куда-то ведёт и шатает. Это просто лучшее, что может быть на свете и в жизни, клянусь. Тело жаждет разрядки, оно напряжено и взведено, как курок. Ему не терпится приступить к упражнениям. Ритмичным таким, жестким, с оттяжкой и смаком. Хочу эту девушку под своими губами, вокруг своего члена, в своих руках.
Сердце прыгает и колотит о рёбра — организм готовится. Предвкушает. Я вроде бы как дышу, но понимаю, что делаю это рвано и неправильно.
К чёрту. Ладони ласкают Лизу, стискивают, сжимают и поглаживают. Показывают ей то, что я к ней чувствую. Без слов. Только силой объятий, только рваным дыханием, только…
…вскочившим и готовым членом.
Жажда.
Она везде. В голове, в груди, в кончиках пальцев, на острие языка, её полная голова. Жажда требует выхода. Ждёт, когда её успокоят, удовлетворят. Меня бьёт дрожь. Я уже мелко трясусь, как наркоман перед дозой. Я зависим.
Подвигаю девушку к себе, и она обхватывает меня своими тоненькими ручками и скользит ладошками по моей спине и ласкает мои голые ягодицы. Подставляю ей себя с готовностью и впитываю её прикосновения, как высохшая земля — капли спасительно дождя.
А затем она лезет к паху.
— Да-да, сейчас. — Перехватываю её ладошки, потому что если она прикоснётся там хоть к чему-нибудь, то порвёт меня, как Тузик грелку. Да и её может там моим током долбануть неслабо.
Развожу ей колени в стороны и наслаждаюсь, блаженствую от шелка нежных, мягких бёдер и скольжу пальцами между влажных, мокреньких складочек.
От её набухших половых губок внутри меня открывает глаза, дремавший до этого, зверь. Он ещё не рычит и не хрипит от натуги и злости, но уже не спит.
Это он заставляет дёрнуть Лизу на себя, подсаживая её на самый край стола, и подвести к ней член. Прижимаюсь к девушке всем телом и торсом чувствую мягкость её груди. Рот находится над её ушком. Хватаю мочку и посасываю, и прикусываю. М-м-м вкуснятина. Целую нежную, такую уязвимую и трепетную кожу за ушком.
И взлетаю в облака, и у меня резко темнеет в глазах, когда чувствую, что Лиза делает со мной то же самое.
Возвращаюсь к её лицу и останавливаюсь нос к носу, практически касаясь кончиками.
Какие у неё глаза. Затуманенные, пьяные, осоловелые — смотреть не насмотреться. И взгляд так и рвётся ко мне. Признаётся в любви, в зависимости. Да, я знаю, что моя девочка так же подсажена на меня, как и я на неё. Я чувствую, как она плавится и улетает подо мной, под моими губами и пальцами, и лечу вместе с ней.
Хочется опять поцеловать её, но понимаю, что мы тупо задохнёмся без воздуха — и я, и она дышим, как кузнецкие меха. Поэтому прикасаюсь кончиками губ к её раскрытым губкам и замираю.
Не понимаю, почему, но вхожу в неё на удивление медленно и робко. Как вор. Почему? Не знаю. Не спрашивайте. Просто так чувствую и всё. Я давно этого ждал. Кожа к коже — это тот праздник, который всегда с тобой.
И от её тугости и скользкости мой внутренний зверь превращается в дикую, первобытную зверюгу и становится тупой машиной. Ритмичной и несокрушимой, как танк. Без тормозов и рамок, без схем и правил. Ничего святого.
Отстраняюсь от девушки и устанавливаю взгляд ей в глаза, как дуло в упор. С таким взглядом обычно идут на таран.
Она не робеет. Уже привыкла и знает меня. «Берёт» мой взгляд, не моргая, и цепко хватается за него. Искренность. Вот что я вижу в её ответе. Между нами зеркалят и искрятся наши чувства. Мы смотрим друг на друга, держась в одном целом больше визуально, чем руками и соединением тел. Я проникаю в неё не только членом, но и тем, что несёт мой взгляд. И от её ответного серо-голубого света, даже посреди этих жёстких, упругих, ритмичных шлепков тел друг о друга, в душе разливается тепло. Оно орошает, бальзамирует, радует и превращает назад в человека. В счастливого человека.
С каждым моим толчком зрительный контакт тяжелеет и бетонируется. Его уже не порвать и не разрезать, только взрывать динамитом, наверное. Мы держим друг друга в этом ритме, в этой реальности. Кажется, если хоть один из нас отведёт глаза, этот стол рухнет, а за ним и дом, и весь мир.
Так оно, кстати, и происходит.
Чёртова чашка с мясом от моих бешенных толчков каждый раз подскакивает и прыгает к краю стола. Её звона не различить под ударами столешницы о стену и ножек — о пол, но я понимаю, что итог неминуем — она скоро навернётся.
Но и остановиться тоже не могу. И кой чёрт меня дёрнул не переставить её на рабочую зону. Некогда было дураку.
Но и это ещё не всё, от стука стола проснулся служитель Ада. Он принялся толкаться в дверь зала, и та начала несильно так, но довольно угрожающе звенеть защёлкой.
Понимая, что мы с Лизой в опасной близости не только от оргазмов, но и от нашествия Зла — оно повсюду — поэтому, не прекращая вдалбливаться в лоно девушки, провожу пальцем ей между складочек и надавливаю на клитор. Ей тут же отбрасывает голову назад, как от удара, и она взрывается. Её колотят конвульсии. Она впивается мне пальчиками в плечи, и её стеночки сжимаются вокруг меня, как только могут. Она кричит и хватает ртом воздух, а я, уже почти на девяносто девять процентов являясь той самой дикой зверюгой, провожу пальцем ей по губам, чтобы она облизала с него наши соки.
Мои яйца корёжит и закручивает, как у техасского мустанга, член напрягается в последний раз, и когда Лиза касается подушечки моего пальца своим нереально мягким и скользким язычком, я разлетаюсь на атомы. В пыль. Космическую.
Рыча, как медведь, валюсь на девушку, изливаясь в неё. Меня скручивает и рвёт куда-то, кобасит и радужно так выворачивает мехом внутрь.
Лиза под моим весом откидывается назад и руками упирается в стол. Задевает чёртову чашку, и та падает на пол.
В этот момент наконец-то распахивается дверь зала, и оттуда вылетает Зло во плоти. Ему только четыре месяца, а это не тот возраст, когда можно разобраться сходу в ситуации, поэтому оно просто идёт на запах и кидается к мясу.
А ест зло, не так как все нормальные собаки. Жевать — это для слабаков. Крутые, реальные, брутальные щены заглатывают корм, как годовалые анаконды. Поэтому не успеваю прийти в себя и выйти из Лизы, придурок из Ада уже тащит кусок мяса по полу куда-то к себе в зал.
Всё. Я — труп. Мать меня пришибёт. А я наконец-то убью Зло. Давно тапки чешутся прихлопнуть этого клопа.
Но он так смешно рычит и тявкает на кусмяру мяса, за то, что оно больше него самого и плохо скользит по полу, что мы с Лизой начинаем смеяться. А через секунду уже хохочем во всю. А затем одновременно поворачиваем головы и замечаем наконец, что натворили в коридоре — наша одежда напоминает мне пятна краски на мольберте художника, и не ровен час, Зло её сейчас вымажет мясом.
Плевать.
Я притягиваю девушку к себе и не могу остановиться — глажу её ладонями и целую, куда попало. Это стоит всего на свете. Она и я. Вдвоём. И наш мир.
Пипл, любите друг друга.
Конец
Визуализация образов
Найк Громов
Лиза Горохова
Гена
Анастасия Громова
Лерыч
Исчадие Ада
Зло во плоти
