ГЛАВА 5
В месте под названием «Сельпо» мы как-то уже отдыхали с парнями. Здесь опупенно кормят, я вам скажу. Нет, правда, кроме шуток. Всё вкусно, много и недорого. Да и зал у них вполне кошерный. Короче, я как всегда приезжаю, вхожу, здороваюсь и сканирую глазами контингент.
— Что, Найк? Уже взял след? Или только присматриваешься? — скалится Жека Хлыстов. Он нормальный пацан, но больно уж завистливый.
— Кто ищет, то всегда находит, Хлыст, — говорю ему с намёком, и он затыкается.
Она, кстати, уже здесь. Сидит на стульчиках у колонны и о чём-то разговаривает с белобрысенькой и ещё какой-то девчонкой. Меня заметила, по ресницам вижу — прикрылась ими. Да ладно. От меня? Ресницами? Это она, конечно, лихо придумала. Наивная.
Скольжу взглядом дальше и собираю, как Иван Грозный на своё копьё, все попутные загоревшиеся глазки при виде меня. Здесь никакого прикрытия ресницами, поэтому я удовлетворённо хмыкаю — сегодня один не уйду.
Скидываю куртейку и устало плюхаюсь на сиденье. Тут же ко мне подтягиваются парни.
И понеслась.
Тачки, бабы, айфоны, бабки, дороги, родоки — ай, да, бля, задрали. Встаю, беру свою куртку, отсаживаюсь почти в угол и утыкаюсь в свой гаджет.
— Привет, Найк. — Тут же звучит над головой тоненький голосок.
Недолго музыка играла. Они все что, сговорились, что ли? А оставить в покое человека? Не судьба?
Отрываюсь от экрана и поднимаю голову.
И кто бы сомневался.
Алёна… эта… как её… Что-то не помню, ну да и хрен с ней.
Было дело, да. Давненько правда. Наверное, поэтому она и здесь, передо мной. Ностальжи оно такое ностальжи.
— Привет, — говорю безо всякого энтузиазма, но окидываю её фигурку взглядом внимательно. Её что ли сегодня? Она так смазливенькая и, кажется, даже участвовала в каком-то местном конкурсе красоты. И сейчас почти трезвая, что не может не радовать.
— Ты чего один? Скучаешь?
Точно трезвая. Тяну лыбу.
— Тебя жду. — Беру за руку и дёргаю к себе на колени.
Довольная, она валится мне на бёдра и обвивается красивыми, тонкими руками вокруг моей шеи.
Рано. Слишком рано. Мне нужно сначала что-нибудь замутить с этой Гороховой, а потом уже трах.
Но тут начинаются все эти поздравления Маринки, это вот «хэппи бёздей ту ю» и прочая мутотень, а за ними следуют танцы.
Всё это время мельком наблюдаю за Лизой. Она не притрагивается ни к бухлу, ни к еде. Ну это-то понятно, так я и думал. Но больше всего меня почему-то радует то, что в их компашке, кроме того же белобрысого старосты, нет ни одного шнура. И это правильно, друзья мои. Не будем окроплять кровью такой хороший, светлый праздник.
— Найк, привет. Потанцуй со мной?
Бля, это, что никогда не кончится?!
Пользуясь тем, что Алёна ушла в туалет, рядом нарисовалась Дашка Кузнецова.
— Я не танцую, пупс, ты же знаешь.
— А я тоже, — хихикает она и придвигается ближе.
И тут же перестаёт существовать для меня. И всё остальное вокруг тоже.
Я всё так же держу зал под наблюдением, и в этот момент, прямо на моих глазах, будто никто никогда за ресницами от меня не прятался, через весь этот грёбанный танцпол куда-то в противоположный конец идёт каким-то таким странным шагом Лиза. Приклеиваюсь к ней взглядом. И что бы вы думали? Эта глупая паучиха подходит знаете к кому? Ни за что не угадаете. Она вся смущённая и застенчивая такая останавливается напротив Говннадия Криницына и, судя по всему, приглашает его танцевать.
Бля-а-а-а-а-ать! Я в глубокой жопе.
Как она могла клюнуть на это убожество?! Меня от одной его рожи тошнит. Я его как рвотно-белевотное могу по утрам принимать. Он же…
Да ну-у-у на-а-ах.
А я-то думал! А она-то оказалась!
Да-а-а-а… уж-ш-ш-ш.
Мне даже пох, пойдёт он с ней танцевать или нет, и любоваться на это меня увольте. Если ей нравятся такие удоды и чистоплюи, то совет им да любовь, а я ухожу.
Действительно поднимаюсь, не знаю, Алёна с Дашкой ещё рядом или их уже нет, и не хочу знать. Пох. Беру куртку со спинки стула и направляюсь к чёрту. Маринке не до меня, я потом с ней поговорю.
Перед самым выходом на моё плечо ложится рука Лёвыча.
— Бро, ты куда?
— Дела. — Сбрасываю его ладонь и толкаю ногой дверь.
На улице накидываю курточку и глотаю свежий, ночной, морозный воздух С удовольствием набираю его полную грудь.
Фух.
Ну и дела-а-а.
Жаль. Очень жаль. Не ожидал, признаться. И как это я раньше не заметил? Он ведь не сегодня ей понравился. Фу ты, блядь, как вспомню его рожу выскобленную да гладкую, так и хочется её проутюжить хорошенько да погорячее, так, что вообще всё сравнять нахуй.
Ладно. Чего уже там. Мне пора. Нажимаю в кармане куртки кнопку сигнализации своей тачки.
— Найк, ну куда же ты!
Оборачиваюсь. Возле распахнутой двери стоит Алёна. Вся встревоженная, дышит тяжело, и из её рта и дверного проёма валит пар, который в свете фонарей кажется особенно густым.
— Иди! А то простудишься! — кричу ей, плюхаюсь на сиденье и хлопаю за собой дверцей.
Рулю на автомате. Ничего не вижу, нихрена не понимаю.
Дома меня отвлекает Наська. У неё новый любимый актёр. Очередной тошнотный красавчик, у которого молоко на губах не обсохло. Глаза бы мои не смотрели, но она постоянно о нём что-то щебечет, а потом мы опять с ней переходим на тему «Войны тронов» и «Звёздных войн». Я пью чай и расслабляюсь. И даже этой ночью неплохо сплю.
Хоть и не отпускает меня что-то.
Опять отрываюсь в воскресенье на боксёрской груше, но почему-то не в кайф даже она. Это ведь не смертельно, да? Скажите мне, что это лечится. Пусть хоть лоботомией, хоть живительной эвтаназией, да хоть говном собачьим, только чтобы всё опять было как прежде. Пожалуйста, пока я не прибил кого-нибудь от злости на себя.
А в ночь на понедельник случается вообще какое-то отстойное дерьмо — мне снятся женские губы. Отродясь такого не было, клянусь! Я их целую нежно и кажется даже, сука, чего-то боюсь. Они очень мягкие, сладкие и вкусные до того, что яйца сводит, но меня это не волнует, а только в кайф.
Предатель айфон звонит так не вовремя. Мне, мать вашу, понравилось целоваться.
В понедельник еду в Универ уже немного другим человеком.
Захожу в аудиторию и, не успев сделать и пары шагов, застываю соляным столбом — на передней парте, там, где всегда сидит этот Гешенька преподобненький, расположилась Елизавета. Заметив, что кто-то вошел, она дежурно поднимает голову от тетрадки, а увидев меня, всё с тем же испугом распахивает свои глаза с ресницами. Тут же быстро-быстро моргает, поджимает губки и резко опускает взгляд в стол.
Что-то мне совсем хуёво стало. Так тошно, что только взвыть. Что ж так всё плохо-то, а?!
Но делать нечего. Сжимаю кулаки и зубы, закусываю щёку изнутри и иду на своё место в центре. Сажусь. Прожигаю взглядом её спину в ярко-сиреневом или фиолетовом (не различаю эти цвета) худи. Она это явно чувствует и ёрзает на скамье. Но не поворачивается. Вытаскиваю конспекты, ручки, потом телефон и открываю Лурк. Поглядываю на Лизу и, наверное, поэтому не пропускаю момент, когда в аудиторию входит Гешенька.
При виде Гороховой рядом с его местом рожу Говннадия искривляет какая-то непонятная мне мина.
А потом начинается настоящий цирк.
Он подходит и, не заходя за парту, останавливается ровно напротив Лизы.
— Горохова! — говорит громко и отчётливо, стаскивая с шеи свой полосатый шарф.
Потц жаждет держать речь. Ну-ну, послушаем.
— Если я принял твоё приглашение на танец, это ещё не значит, что между нами что-то есть. Не надо за мной бегать. Вот при всех ребятах тебе говорю, что ни каких таких чувств к тебе не испытываю. — Обводит рукой с шарфом застывшую, окаменевшую толпу.
Слышали? Вот такой он и есть. Гондурас, блядь! И как эта глупая этого не видит? Он же гондон до уздечки внутреннего уха.
А теперь представьте, что начинаю чувствовать от всего этого дерьма я. Представили? А теперь умножьте это на десять и возведите в двадцать девятую степень.
От лавки меня отрывает какая-то совершенно новая, неведомая до этого сила. Хотя, нет вру. Что-то знакомое в ней всё-таки есть. Кажется, это она тогда вертела моей башкой.
В кромешной, гробовой тишине прохожу между рядами и направляюсь прямо на Криницына. Ещё чуть-чуть и снесу его, как асфальтовый каток, пущенный под горку. Бросаю на него взгляд, и нутро нехило омывает кайфом от страха гомерических масштабов, промелькнувшего в глазах пидорка.
То-то же. Бойся, сука.
Но не сейчас. Перед самым его вонючим, отстойным рылом чуть сворачиваю в сторону и нехило толкаю плечом в плечо.
— Выйдем. — Бросаю через это же плечо и иду дальше к двери.
На Лизу смотреть боюсь реально и не по-детски — угроблю же урода к ебеням.
— Никуда я с тобой не пойду, — доносится мне в спину голосом Криницына.
Разворачиваюсь на автомате, подхожу к нему и хватаю за шиворот.
— Гондурасам слово не давали. — И волоку его за собой на выход.
Выволакиваю козла в коридор и только тут вспоминаю, что звонка на пару вообще-то ещё не было, и здесь полно народу. Чёрт, засада. Смотрю по головам — слава яйцам, рост позволяет — но с огорчением констатирую факт, что нормально поговорить с уебоном пока не получится. Наверное, поэтому ощущаю жгучее желание волочь его прямо до пустыни Гоби и там, не марая рук, закопать в самом её центре.
А пока просто впечатываю эту тушу в противоположную стену, где тянется галерея окон, подхожу, втыкаю два пальца ему в печень и придвигаюсь ближе, чтобы не дать маневра для замаха.
— Ты чё творишь, чепушило? — шиплю ему прямо в его мерзкую рожу.
Ему больно, он хватается за мою ладонь и пытается отодрать пальцы, и всё это одной рукой — во второй у него портфель.
— Найк, если ты думаешь…
— Что я думаю, я тебе потом скажу. — Смешной, её богу. Надавливаю сильней и оглядываюсь по сторонам.
Мимо проплывает стайка девчонок, и нет бы всем им уставиться в свои телефоны, но как назло они все узнают меня и не сводят глаз, и даже пробуют улыбаться. Со психом отворачиваюсь.
Козёл корпит, терпит и не роняет свой портфельчик, который, кстати, до обидного напоминает те, которые обычно носят наши преподы. Не рановато ли Говннадию до такого саквояжика? Не порядок. Второй рукой хватаю его за шею и большим пальцем надавливаю на кадык.
Есть! Портфель хлопается о пол, а урод хватается и за вторую мою руку.
Вот теперь шоколадно. Можно и поговорить.
— Короче, баран, расклад такой. У тебя есть пара. Если к следующей перемене Лиза тебе не улыбнётся, у нас с тобой после занятий разговор будет один. Если улыбнётся — другой. Моргни, если понял.
Он, кажется, уже не дышит. Ничего, не подохнет. Когда меня учили держать пальцы в печени, я сам чуть не сдох.
— Ну?! — Нажимаю сильней на кадык, и он моргает. — Молодец. Орёл! — Зло хлопаю его по уху и отпускаю.
Он выдыхает. Его грудная клетка начинает ходить ходуном, как после пяти тысяч.
— А какое… тебе… дело.
Ого! Оно заговорило?! Вернулись вербальные функции?
— А какого хуя ты взял в свидетели ваших отношений весь поток?
Молчит и буравит меня взглядом. Но видно, что только в пол силы. Боится. Ну-ну, нам не привыкать.
— Да ладно… — одёргивает свою одежонку, — так и скажи… что тебе Горохова нра…
Чпок!
Не даю ему договорить и от души (терпеть только хуже. Проверено) вонзаю кулак прямо под левое ребро. Там до сердца далеко, а печень у него уже повреждена. Но дух из мудилы вышибает неслабо. Его складывает пополам — любо-дорого посмотреть.
— А тебя ебёт?! — Со звонким шлепком хватаю его за шею, как в ближнем бою и озираюсь по сторонам. Скоро должен подойти наш Генрих Михайлович, лектор по кредитованию. — Красиво пёрднул? — склоняюсь к самому уху мудилы. — Теперь осталось ответить за базар и кушать с маслом. Чуть позже скажу, где мы с тобой встречаемся после занятий. Зассыш, я тебе такую жизнь в Универе устрою, не жизнь, а существование. Будешь у нас умным фикусом.
Опять оглядываюсь и вижу препода, идущим по коридору с каким-то парнем.
— Пше-е-ел, — поднимаю и толкаю Говннадия к дверям. Он летит чуть ли не лбом, но хорошо, что не бреет носом пол. Поднимаю его портфельчик и несу следом.
Захожу после него в аудиторию и ни на кого не смотрю. На первой парте Лизы уже нет, ну оно и понятно, а дальше оно мне не надо, все и так хорошо знают, каким я могу быть волчарой. Бросаю портфель на место козла затем поднимаю с пола его же полосатый шарф и кладу рядом. Он сам, кстати, остановился в проходе другого ряда и осматривает помещение. Ищет Лизу? Пусть ищет. Его проблемы.
Прохожу и зло плюхаюсь на своё место. На нас с ним посматривают, но в упор изучать стесняются. Вижу, как гондон исчезает где-то в высоте аудитории, и туда же ему по столам передают его портфель с шарфиком.
Входит Генрих Михайлович, и начинается лекция.
— Найк, ты чего? — шепчет мне в ухо Лёвыч. — Если чего надо, так ты скажи. — Кладёт мне руку на плечо, поскольку сидит сразу за мной.
Я молча киваю и одобрительно хлопаю его по ладони.
А когда он её убирает, расслабляюсь и начинаю думать.
Ну вот загладит сейчас гондон своё дерьмо перед Лизой, попросит прощения или что они там делают эти Говннадии, я не знаю, а что дальше? Начнут общаться ближе, и она рассмотрит, какое он уёбище?
А если нет?
А если нет, значит не судьба. Пусть живёт девчонка, зачем ей такой как я? Хочет-то она его, а не меня.
А чего хочу я? Её? Не знаю. Вроде бы и да, но и чёрт, сука, я боюсь. Мать его так, но я действительно ссу. А вдруг чего не так сделаю? Я ведь не умею, с такими, как она, и могу траха захотеть так, что звёзды в глазах. А она…
Ну что же, если Лиза хочет Криницына, она его получит. Это я ей оформить в состоянии стояния. Говнодон мне для неё Луну с неба достанет в экологически чистой упаковке, и сказку наяву организует. Будет делать, что я скажу.