ГЛАВА 6

Все два часа лекции думаю, прикидываю, оцениваю и первое, к чему прихожу к звонку с урока, так это называть теперь Гену не иначе, как ГовноГена. Ему идёт, я считаю.

А ещё я составляю план. Ну это типа, как в плановой экономике, только в локальных масштабах.

В перерыве между часами оглядываю аудиторию и вижу Лизу на последней парте. Забилась в самый угол спиной и волчонком смотрит на сидящего рядом с ней ГовноГену. А тот ей что-то там втирает, пыхтит. Ну-ну, пусть старается. Включает обаяние или что там у него.

Плакала она или нет, я не в курсах, но после лекции они выходят из аудитории вместе, и его грёбанная клешня лежит у неё на плече. Девчонка не улыбается, но и руку не сбрасывает. Блять.

Ну, а кто говорил, что будет легко, так ведь?

Лады. Хер бы с ним. Пусть хоть так.

Следую за ними чуть поодаль, а когда они в фойе первого этажа расстаются и направляются по разным коридорам, догоняю Криницына.

— После английского возле библиотечного стенда, — кидаю ему на ходу и, не глядя, ухожу в сторону.

И на этом забываю до поры до времени эту историю к чертям собачим и пытаюсь учиться. Этот плейбой недоделанный у меня за последние два часа галлон крови выпил и год жизни отнял, не меньше. А мне с ним ещё мутить и мутить. Мы с ним теперь почитай что компаньоны, кореша, так сказать. Тьфу ты, бля.

Хочу ли я поговорить с Лизой? Очень. А вообще не спрашивайте меня, сука, ни о чём, потому что я скучаю. Да! Да! Я Найк Громов со всем, что ко мне прилагается, и я скучаю. Довольны? Думаете, такого не может быть? Анриал? Инпосбл? Согласен. Тоже думаю, что не может. Нет, я даже уверен в этом, потому что на то оно и невпихуемое, чтобы его невозможно было впихнуть во что вздумается.

Но грёбанные чудеса всё-таки случаются, и даже с такими упоротыми отморозками, как я.

Не верите в чудеса? Тогда объясните мне, как так получилось, что выхожу я из аудитории после семинара по истории экономики, и ко мне от стены отделяется, кто бы выдумали?

Правильно. Елизавета Горохова. А теперь скажите, что это не чудо.

Нет, и всё-таки я потрясающий шнур, потому что девчонку опять всю трясёт. Это видно сразу, с первого взгляда на её нескладную, худенькую фигурку. На щеках лихорадочный румянец, руки ходят ходуном. Она в них что-то там вертит.

Замечаю её, и тут же появляется желание дать дёру. Не поверите, чувствую себя будто в чужой сад за яблоками залез и напоролся на сторожа с дробовиком. Не пытайтесь меня понять, потому что я сам себя не понимаю. Смотрю на неё в упор, но набранной с порога скорости не сбавляю. Это, вообще, как, а? Чтобы и поговорить, и испариться хотелось одинаково сильно.

— Подожди! — почти кричит она и рвётся вперёд, ко мне, но ей дорогу преграждают две тёлки, беззаботно жующие на ходу один на двоих пакет чипсов. Вы бы видели, как она на них посмотрела. Будто они хомячат земляных червяков, не иначе. Умора, прямо.

— Найк, подожди, пожалуйста! — Огибает их и нагоняет меня.

Я стопорю. Разговор неизбежен, что не может не радовать.

— Найк, ты как? Идёшь? — Со мной поравнялись Зимин с Дергачёвым. На странице нашего факультета появилось объявление о конкурсе на лучшую экономическую модель. Ну это типа, знаете, кто сочинит сказочку позабористей. Все, кто идёт в экономисты начитаются про ошибки и недочёты в опыте разных стран, и им кажется, что они смогли бы устроить всё гораздо лучше. Я, кстати, не исключение. И вот нам таким опупенно умным и наивным дают шанс описать всё, что да как. Надо сейчас будет прогуляться до деканата и посмотреть, что вывесили там.

— Идите. Я буду, — отвечаю парням и тоже пропускаю их мимо себя. Заметив, что ко мне подходит Горохова, они слегонца так тормозят, но мой резкий взгляд придаёт им ускорения. Нехрен тут уши греть. Да и глаза тоже.

— Эм-м… привет. — Она пытается быть и гордой, и вежливой одновременно. Это прикольно. Впиваюсь взглядом в её лицо — нет ли там следов от слёз. Ещё один, так скажем, бонусный повод почесать кулаки о ГовноГену всегда пригодится.

Милое девичье личико, с хорошими пухленькими губками, скорее всего, ещё нецелованными, как следует. А может и вообще не целованными. И что же в ней такого, а? И почему мне дохуя хочется погладить её по щеке? Да хотя бы, блять прикоснуться. Ах, да! Ресницы! Мёртвой хваткой вцепляюсь в лямки рюкзака. Рядом с ней чувствую себя каким-то неандертальцем. Примитивным и тупорылым животным.

Стою и жду.

— Тут… — От волнения и, конечно же, от страха — а куда ж без него! — она лихорадочно вертит в руке ручку. Мнёт её и сжимает в кулачках так, что белеют костяшки пальцев под её полупрозрачной кожей. Лиза топчется на месте, сгибает и выпрямляет поочерёдно ноги в коленках, и её коленные чашечки стучат друг о друга, как бильярдные шары на столе. — Это ты заставил Гену извиниться передо мной? — наконец строчит, как из Калаша.

«Гену».

Вы слышали?

«Гену».

Из её губ звучит так, будто я лёг третьим в их постель в брачную ночь.

— Да. Я. — Ничего, полежу тут рядышком, я не гордый.

— А зачем? То есть, почему? То есть, я хотела узнать…

О, боги, заберите у неё кто-нибудь эту грёбанную ручку, она сбивает меня с мысли.

— Потому что… — не выдерживаю и медленно, как дрессировщик пугливых паучков, делаю аккуратный, с пятки на носок, шаг вперёд и протягиваю к девушке руку.

Лиза смотрит на неё, как кролик на удава — не моргая, и с пустым ужасом в глазах. С обречённостью. Да-да, точнее будет сказать, с обречённостью.

— …не терплю… — обхватываю ствол ручки и одновременно касаюсь её пальцев.

Очень хочется потеребить их, поиграть ими, переплести со своими. Да, я уже понял, что болен. Вы опоздали с диагнозами, уже «спасибо, не надо».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— …конкуренции. — Обнимаю обе её ладошки одной своей, и они почти тонут в ней. Девушка замирает и точно, вне всякого сомнения, перестаёт дышать. И дрожать, кстати, тоже. Но мне почему-то всё равно дохрена как надо сказать ей: — Не трясись. Успокойся.

Кажется, она готова грохнуться в обморок. Её качнуло сначала назад, потом вперёд. Вот-вот закатятся глаза, и осядет на пол. Хватаю её за ладони уже обеими руками и говорю почти жалобно:

— Отдай. — Вытягиваю из тоненьких нежных пальчиков чёртову ручку и прячу её в ладонях за спиной. И отступаю.

Лиза моргает, судорожно набирает в лёгкие воздуха и отзеркаливает моё движение — тоже заводит руки за спину. И наконец-то — аллилуйя! — я вижу её выпяченную грудь под довольно тонкой кофточкой.

Двоечка. Зуб даю.

— Эм? Так о чём… о, извини. Ты не терпишь конкуренции?

И на кой хрен спрашивается я закатываю глаза и делаю мину, будто меня утомил разговор с теми, до кого доходит, как до лосей? Не знаю. Да вообще, что я сейчас знаю? Чуть-чуть, да нихрена?

— В курятнике может быть только один петух, не так ли. Здесь только за мной бегают… — осекаюсь, потому что хочу сказать «тёлки», но не могу, — девушки.

— Оу, понятно. — Вскидывает свои девчачьи, мягкие бровки Лиза, и у меня внутри всё опускается — она ни черта не смущается и не чувствует ни грамма неловкости. Видимо, мысль побегать за мной никогда не посещала её аккуратную головку. И даже мимо не пробегала.

Я ей не нравлюсь. Не интересен и не симпатичен.

— Но я не бегаю за… Впрочем, всё равно спасибо тебе. — С честным самоотверженным выражением лица говорит так, будто отвечает стишок у доски. — Ты нас… помирил.

Да, блять!

Он же… он же к тебе нихуя не чувствует, глупая твоя башка! Он же конченный мудило и уёбище! Тошнот! Неужели ты этого не видишь?!

А-а-а-а…

Внутри всё вопит и клокочет. Руки за спиной сами ломают к херам её ручку, я даже сделать ничего не успеваю. В громком гуле коридора слышится треск, и Лиза вздрагивает.

— Не стоит благодарностей, — говорю ровным, сдержанным голосом киборга. Практически уже неживого организма.

Она ещё мнётся некоторое время, видимо ждёт, когда я отдам ручку, но, не получив её, кивает.

— Хорошо. Я поняла. До свидания.

Чёрт, до чего же не хочется, чтобы она уходила. Вот прям разрывает грудняк чем-то сам не знаю, чем. Будто умирает кто-то.

— Пока, — прощаюсь в ответ тем же голосом и не двигаюсь с места.

Она медленно разворачивается и уходит, а я ещё некоторое время стою и смотрю недобрым взглядом вслед её нескладной фигурке в тёмно-синих джинсах и с бирюзово-оранжевым рюкзачком на спине.

Всё — дерьмо. Жизнь — дерьмо, люди — дерьмо, всё вокруг — вообще хрень какая-то. Чёрт! Ох и трахну я сегодня кого-нибудь, ох и выдеру. Или лучше ГовноГену урыть после занятий? Бонусом, так сказать. Но Лиза его тогда ещё и пожалеет. Не, нах надо, пусть живёт.

Соединяю ладони перед собой и как идиот пялюсь на сломанную ручку. Нужно Лизе новую купить.

Да, уж, ну и денёк сегодня, нечего сказать. Прямо какие-то грёбанные американские горки, не иначе.

Всю экономическую теорию и английский жжёт чувство касания нежных пальчиков в моих ладонях В моих, блять! Ладонях! Вы понимаете, о чём я? Вы вообще те ладони видели? От постоянных ударов о грушу и трений о держатели снарядов моими мозолями можно газоны стричь. Легко.

А тут нежные пальчики.

Ладно. Не пугайтесь сильно. Сам я уже почти не очкую и даже почти привык.

Привыкнуть бы ещё к ГовноГене. Жду урода перед библиотечным стендом после занятий. В нашем Универе принято назначать место встречи именно здесь, это всё равно что сказать: «Встретимся у выхода» — в двух шагах парадная дверь главного корпуса.

Это мурло ещё и опаздывает, типа охрененно занятой ученик. Терпеть таких понторезов не могу.

— Как успехи? — спрашиваю первым, когда его тошнотное величество всё-таки изволит появиться.

— С Гороховой всё нормально. Это всё, что ты хотел? Я свободен?

Ой, а в позу-то какую встал, а смотрит-то как, смотрит. И как этих баб прикажете понимать? И что они в таких находят? Я ХэЗэ.

— Не спеши. У меня на тебя грандиозные планы. — Гашу экран айфона и прячу гаджет в карман джинсов.

— Послушай, Найк я ведь тоже могу тебе врезать.

— Верю, Гена. Верю. — В покровительственном жесте кладу руку ему на плечо. — А теперь слухай сюды, Криницын, два раза повторять не буду. С этого момента наша с тобой задача — сделать Лизу счастливой.

Нет, и всё-таки его рожа прикольно вытягивается. Глаз радует просто неиллюзорно. Будто кто-то нехилую такую гирю на нижнюю челюху крюком кинул.

И понеслась.

— Да пошел ты.

И всё.

А о том, что я запал на Лизу уже ни гу-гу. Значит, урок усвоил правильно. Что похвально.

— Да я бы с удовольствием, Криницын, но ты ведь первый начал.

— Ничего я не начинал!

— Поздно срать кирпичами, Гена, слишком поздно. Итак.

— Ничего я делать не буду.

Ну, это я предвидел и подготовился.

— Если поможешь мне сделать так, как я хочу, поговорю с матерью, она выбьет тебе неплохое направление на практику летом. Может даже, к себе в мэрию.

Ага! Завис! Ну-ка, ну-ка поработай, пошевели извилиной.

— Я тебе не верю.

Это я, кстати, тоже предвидел.

— Имеешь право. — С готовностью киваю, поднимаю свой рюкзак с пола, который стоял у меня между ног, и закидываю на плечо. — Тогда, значит, забивай в поисковике какую-нибудь другую контору для учёбы, а ещё лучше остров для ПэЭмЖэ.

— Вот только не надо, Найк. Я буду жаловаться.

Ну, наконец-то! А я-то уж думаю, куда это наш настоящий Гешенька преподобненький подевался, а он вот он. Жаловаться — это как с него срисовано. Он в свой день рождения и вылупился чисто для этого.

— Строчи во весь рост, Гена, только имей ввиду, мне секретутка Щагина скинула кое-какой компромат на него. А я не из тех, кто просирает такой шанс, ты же понимаешь, на счёт себя я его за яйца держу плотно.

Он опять что-то прикидывает и мозгует, но делает это так, будто одновременно даже топать ногами не сможет. Или размышлять, или идти — одно из двух. Вот утырок.

— Ты блефуешь.

Родил-таки. Да моя ж ты умница. Какой полёт ума, а! Какой размах мысли! Так и чешется обзавидоваться.

— Может и блефую, а может и нет. Но тебе от этого не легче Ген, потому что если ты Лизу сейчас кинешь… — Не, что-то не греет меня разговаривать с ним о Лизе вот так. — Если не сделаешь, как скажу, я тебе рожу на куриный пупок перекрою красиво и с размахом. Как в этой, как её… в Шинель, вот. Замучаешься швы снимать.

Он почесал подбородок. Сморит так не очень-то понятно, но молчит, а значит опять думает. А додуматься такой, как ГовноГена может только до одного.

— Ладно.

Есть! Ну кто бы сомневался!

И тут же продолжает:

— Так что ты там говорил на счёт мэрии?

А! Каков красавчик! Да ко всем моим талантам, я, мать вашу, ещё и неплохо разбираюсь в людях. Это уже можно без ложной скромности и при очевидных фактах налицо, так сказать.

— Молоток! Найдёшь меня в Ватсапе. Я тебе всё подробненько расскажу. Ладушки? — Даю понять, что разговор окончен и разворачиваюсь к лестнице на второй этаж.

Но Криницын что-то топчется на месте.

— А сам ты на практику тоже туда? К матери?

— Э, нет, Гена, летом я в море ухожу. Мне материны деньги просирать стрёмно, я плыву зарабатывать.

Он тут же виновато зависает. Что, съел? То-то же.

— Ну, Найк, если ты меня кинешь!

Вы видели? Он мне пальчиком грозит. Пальчишкой своим так это трясёт.

— Не ссы, братэлло. — Хлопаю его по плечу и сильно сдавливаю пальцами лопаточные мышцы шеи. Он чуть приседает, но терпит. — Найк — фирма надёжная. Сказал — сделал. Я когда балаболил зря? То-то же. Забей на мораль, и амораль о тебе позаботится.

Много ли радости мне принёс этот разговор с Криницыным? Да я даже точно не скажу. Вроде бы и как-то полегче стало, а вроде бы и так же муторно. Но план доставки ГовноГены в распоряжение Елизаветы Гороховой я собираюсь выполнить подчистую. Если она любит его, она его получит, или я не Найк Громов. А меня ждут мои тёлочки.

Первым делом хочу обратиться за консультацией к знающим людям. Так сказать, к адептам романтики и профессионалам по «зайкам», «котикам» и «бабочкам в животе». Короче, к Наське своей. А вы о ком подумали? Сам я в этих делах — как баран в аптеке. Могу право с лево перепутать и такой пурги нагнать, потом автогрейдером не разгребёшь.

Но перед этим всё-таки нахожу Ольгу, аспирантку с психологического. Жду её в своей машине не очень долго, пока она освободится. Эту тёлку и тёлкой-то не назовёшь, она маленькая и очень миниатюрная. Уже успела вкусить всех няшек семейной жизни с каким-то гамадрилом и сбежала от него в общагу бывшего рудоремонтного завода. Просит слово «замуж» больше при ней не произносить, а вот от секса не отказывается, и я её очень даже понимаю. Физиология, она такая, да. Ей не прикажешь, по столу кулаком не стукнешь и на хуй не пошлёшь.

Вообще, общага их после ремонта с новым владельцем выглядит вполне годно, но вот кровати у них, я вам скажу, рухлядь конченая. Скрипят, как старые кареты. Это отвлекает и мешает, но я всё-таки делаю то, зачем приехал, хоть и получается как-то быстро и скупо. Недушевно, как-то. Ольга на отдачу заводная, и стонет отзывчиво, и подставляет себя удобно, и тело у неё отменное, и сиськи что надо, и кончает неслабо, но эти блядские скрипучие кровати. Но про ГовноГену я всё-таки забываю, и мне легчает.

Когда приезжаю домой, сеструха уже в зале на диване уроки учит. И что за дурацкая привычка заниматься лёжа. Ей видите ли и за партами сидеть надоедает.

— Привет. Тебе мать звонила? Я её набирал, она что-то вне зоны.

— Да, она мне позвонила и сказала, что сегодня до четырёх будет без телефона. У неё совещание.

Я хожу по квартире, раздеваюсь, вскакиваю в домашнее трико, заглядываю на кухне в холодильник, достаю оттуда макароны по-флотски — кстати, в море их не готовят — а сам думаю, как бы подступиться к Наське так, чтобы она мне потом всю плешь не проела. Она же приставучая, как эти, как их, свидетели Иеговы.7d423c

— Как ваши собираются Новый год встречать? — Присаживаюсь напротив на стул с полной тарелкой дымящейся Бариллы.

Сеструха слегка так зависает от вопроса.

— Ну-у-у мы у Инги, наверное, будем все. А что?

— Все? И ты?

— Ну-у-у да. И я.

Тут она закрывает свою книжку, зажимая в ней тетрадку с ручкой и садится поудобней. Хороший знак. Я рад и предвкушаю. Разговор из разряда: «Не гони так. Помедленней. Я записываю».

— Только, может, Ларка наша с Русланом будут отдельно встречать. Они же у нас типа встречаются.

Есть! Оно! То, что надо.

— Как вам некогда. Ещё алфавит не освоили, а уже… туда же. — Усиленно двигаю челюстями и делаю вид, что больше ем, чем слушаю. Если Анастасия заметит мой повышенный интерес, это повысит уже её интерес раз в десять, и тогда точняк всё полетит к чертям, и я ни черта не врублюсь.

— Ой, да кто бы говорил! — Сеструха заводится и подскакивает на месте. — Русик знаешь сколько Ларку добивался! Бедный. Она ему телефон четыре месяца не давала. И нам всем запрещала. А он так красиво ухаживал. Даже её Трезора по вечерам выгуливал вместо неё.

Слышали? Записывайте, конспектируйте, не стесняйтесь.

— И ты тоже так хотела бы? Чтобы за тобой волочились.

— Ну-у-у… не знаю. Не думала ещё над этим.

Свистит, как дышит. Прикалывается.

— А ты подумай.

— А тебе зачем?

— Корешу одному не лишним будет чисто для ознакомления.

По глазам вижу, как ей хочется свернуть всё на меня и заорать: «Ага-ага корешу, знаем мы таких корешей. Кому ты заливаешь», но здравый смысл побеждает. Да, Наська, такому как я, это ни к чему. На меня здесь подумать — себя не уважать.

— Ну-у-у… для начала я бы хотела, чтобы он подарил мне подарок на Новый год.

— И какой?

— Допустим, Инфинити.

Перестаю жевать и опускаю тарелку на колени.

— Анастасия.

— А что Анастасия? Сам же сказал, чтобы красиво, а Инфинити — это что, не красиво что ли? Как по мне, так очень даже красиво. Ну, хорошо, хорошо. Красиво? Ну я не знаю, — она картинно наматывает на пальчик пепельный локон и мечтательно задирает голову в потолок, — устроить мне пати у бассейна с мартини со льдом.

— Я понял. А если реально.

— Эх, вот так всегда. Даже помечтать не дадут. А если реально, то хочу, чтобы он за меня сделал тригонометрию, написал мне домашку по географии, там нам столько задали, караул! Потом пробежал за меня в пятницу три километра — мы будем их сдавать на время. Если бы ты знал, Ник, как мне лениво! — Она картинно падает лицом в подушку и тут же поднимается. — Бежать. Три кэмэ! Это же чёрт знает что!

Родная сестра. Что тут ещё можно добавить.

— Потом хотела бы чтобы он лайкнул все мои фотки в Контакте и в Инсте. Потом чтобы подарил мне там… подарочков побольше.

— Может хватит? Скромность…

— А! Да! Точно! Вспомнила! Погоди, не перебивай меня. Хотела, чтобы он Василиске Максимовой и Машке Брыковой сказал, что я самая красивая в Мире. Хотя, я и так самая красивая в классе. И они это знают. А! Ещё чтобы каждое утро дарил мне какую-нибудь шоколадку и постоянно писал какие-нибудь ласковые сообщения и часто звонил.

Гена, ты слышал? Вот, собственно, Гена, это и есть программа-минимум твоей ущербной жизни на ближайшее время. А мэрия — потом.