ГЛАВА 10

Лиза заболела. На следующий день не появилась в Универе. Не сказать, чтобы я сильно удивлён — такие прогулки почти босиком под дождём ни для кого даром не проходят — но всё-таки мне грустно.

— Юль, Горохова заболела, доклада по дизайну банкнот не будет. Придётся тебе на макроэкономике одной отдуваться, — орёт самым отстойным басом, какой я слышал за всю свою жизнь, через всю аудиторию Вероника… как её, не помню фамилию. Ну и голос у девахи. Явно злоупотребляет холодным пивасиком, а зря.

Очень хочется поехать и проведать Лизу, но я вряд ли решусь. Она наверняка там лежит вся такая нежная и жалкая до хруста яиц. Может, даже в пижаме. И с этими своими ресницами.

Нет, там точняк меня никакое стоп-слово не спасёт, и я возьму её за руку. А мне хватило и вчерашней дороги. Самоконтроль — дело, конечно, хорошее и полезное, но не очень приятное и лично мне заходит только в гомеопатических дозах. Чисто, как аперитив. Это когда ты пыхтишь и тарахтишь через полгорода и только и видишь перед собой эти узкие ладошки с прозрачными ноготками на острых коленках. Да они и сейчас в глазах стоят. Такие, знаете, с кожей на костяшках, какой у парней не бывает, только у девушек. Мне кажется… хотя, нет, мне нихуя не кажется, я до чертей уверен, что мог бы просидеть с Лизой в кино и два грёбанных часа какой-нибудь несусветной мутотени держать эти пальчики в своей руке и поигрывать ими.

И не говорите. Сам в шоке.

И похуй, что у меня кровь в простоквашу сворачивается, и волосы шевелятся во всех местах от того, что сейчас курят эти упоротые кинематографисты. Нет, правда, что им там зажимают меж полушарий, что они такое снимают, а?

Поэтому домой к Лизе проведать лучше отправить ГовноГену. Бля, как же всё-таки жесток этот мир.

Кстати, у меня тоже дела есть. Хочу написать работу по экономике на конкурс и отдать её Лизе. Отослать Криницыну, пусть ей передаст.

Только не начинайте. Понимаю. Не глупее вас.

А пока линяю с последнего часа лекции и еду в супермаркет. Там гребу с прилавков всё, что на меня смотрит, а когда наши выходят из Универа, с пакетом в руках уже поджидаю Криницына у дверей. Он хоть и тихо, но всё-таки гундит на счёт того, что может заразиться от Лизы вирусом и морщит носик. Ох и душный же типус — просто швах. Говорю ему, что зараза к заразе не пристанет, и он всё-таки отправляется.

Звонит мне часов в семь, и вот тут начинается какой-то кромешный ад.

— Горохова пригласила меня в кафешку. Боюсь, как бы целоваться не полезла.

Что?

Что, блядь?

Лиза?

Этого?

В кафе?

Этого не может быть! Но и не верить ГовноГене у меня аргументов нет.

Блядь, что ж так больно-то, а. Кто-нибудь сделайте хоть что-нибудь, умоляю, никаких сил нет терпеть эту боль.

Кажется, у меня скрипят зубы, но я плохо слышу, потому что тут же глохну к херам. Ничего не понимаю, не могу сообразить. Надо! Просто необходимо что-то придумать, пока меня не разобрало на запчасти к ебеням.

Неужели Лиза не раскусила этого утырка? Какими глазами она на него смотрит вообще, растолкуйте мне, иначе я перестану понимать эту жизнь.

Я же ждал! Надеялся, что она его пошлёт. Она должна была это сделать! Особенно после того, как мы пообщались у меня дома. Да, я вспылил перед отъездом и через минуту готов был вернуться, извиниться и проститься по-другому, но мать-перемать, я же вижу, что нравлюсь ей.

Я!

Я!

А не ГовноГена.

Бля-а-а-а…

Но делать нечего, выслушиваю Криницына до конца — он что-то там ещё бубнит про то, какое Лиза выбрала крутое кафе — желаю им прекрасно провести вечер, отключаюсь и с этого волшебного мгновения прекращаю всякое общение с этим рыцарем-крестоносцем.

Всё.

На хуй.

Я умываю руки. Где там мои тёлочки? Я охуенно соскучился.

На несколько бесконечных дней вхожу в состояние бешенной сомнамбулы. Что, не можете себе такое представить? Ваши проблемы. Но я именно так себя и чувствую.

Лиза появляется в Универе только с понедельника. Не смотрю на неё, оно мне не надо. Свободна! Пусть целуется с этим своим супермачо и богом маркетинга, судьба её значит такая, а моё — это трахать баб.

Но теперь почему-то не могу пройти любимую процедуру легко и радостно. Без загонов. Отлаженная схема не работает. Все эти протухшие тёлки, перетраханные половиной Универа, почему-то уже не заводят. Хочется чего-то отдельного, забористого, такого, чтобы прямо бомбило и штырило.

Пока занимаюсь этой аналитический работой и капризничаю, наступает вторник. А у любого вторника есть вечер, и именно в сегодняшний Лиза встречается с Кринициным в кафе.

И в этот день я слетаю с катушек нахуй.

Очень хочется убивать. Медленно, ритмично, тупо, чётко, поступательно и сильно.

Мне нужен смертник. Срочно.

И вы знаете, я его нахожу, как это ни странно.

В этот день у меня нет тренировок, но зато у нас есть физкультура. И на ней мы почему-то постоянно бегаем. И бегаем, и бегаем, и бегаем. Вы случайно не знаете, почему?

Короче, нас опять ведут на тренировочный стадион «Оупен эйр».

Готовимся к эстафете и тренируемся передавать палочку. И когда уже бежим на время, один баклан с пятой группы, которую Аристархович поставил на дальнюю дорожку, передав палку, подставляет плечо Толяну Лазареву на ближней. Тот пашет носом, разумеется, уходит с дорожки, и мы не можем закончить забег, хотя парни выкладывались нехило и уже порядком устали.

Творит такое дерьмо урод вполне специально и с расчётом — это ясно всем. Я должен был бежать последним и сам это видел. Он явно не хотел, чтобы палочка дошла до меня, и я вытащил ребят на первое место, хотя они и чуть отставали.

Поэтому в раздевалке первым делом хватаю его за лицо и впечатываю затылком со всей дури в стену.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Хрясь!

И молчу. Говорить нечего. Только чувствую, как за спиной замерли встревоженные парни. Не бойтесь, жить будет. Он здоровый лось, да и я в тюрьму не хочу.

Делаю шаг назад и с чёткого, идеально, автоматического замаха врезаю ему кулак прямо в сочленение нижней челюсти и подъязычной кости.

— Грёбанный Экибастуз, — раздаётся тихое и перепуганное у меня за спиной.

Да-да, боксёры знают анатомию человека не хуже хирургов, и практика у них тоже вполне годная. Бью урода прицельно и серьёзно. Он отлетает в угол и валится там, держать за лицо.

Игнорируя привычную боль в правой руке, подхожу к нему, приседаю и собираю в левом кулаке всю свою дурь. По всем правилам делаю отвес на костяшках и посылаю её свинье в переносицу. Её сломать труднее всего, нервных окончаний здесь нет, но зато оба глаза заплывают гарантированно.

Чпок!

Всё. Глаза готовы.

— За ноздри бы тебя подвесить. — Отхожу, оглядываюсь на перепуганные лица парней, молча распахиваю свой шкафчик, достаю полотенце и иду в душ. Там — никого.

Вода глушит во мне зверя. Расслабляет, время перестаёт существовать, и я начинаю дышать.

Кажется, отпустило.

Ничего, я выживу. Скоро опять всё будет по-прежнему. Всё проходит, и это пройдёт. Обещаю.

Выхожу из душа в раздевалку и слегка так висну — в комнате никого, а на скамье сидит один Лёвыч. Увидев меня, он встаёт, кстати.

Прохожу к своему шкафчику и кидаю туда одежду.

— Ты, братец, точно псих, — говорит мне Лев в спину. — Всё решил и за себя, и за неё.

Рука сама замирает в воздухе.

Что он сказал?

Я прищуриваюсь и поворачиваюсь. Признаться, не ожидал. Лёвычу удалось меня удивить, а это прямо скажем, не так-то просто.

— Повтори?

Он ухмыляется и вскидывает подбородок.

— Ты сам себе враг, Буратино. — Ой, а рожу-то какую скорчил, прямо как в суперсерьёзном кино для мокрощелок.

Меня это бесит, и я взрываюсь.

— Кончай из себя Тортиллу давить. Говори нормально.

— Ты ведь очкуешь взять её на себя, так?

Ого. Даже с места подорвался. Зацепило, значит, пацана.

Так всё-таки так, да? Думает, я сейчас на сопли изойдусь от его проницательности и невьебенной мудрости. Чёрта с два. Мне плевать на всё это его дерьмо.

Беру сухое полотенце, усаживаюсь на лавку и начинаю спокойно вытирать волосы.

— Ну, допустим.

— А ты у неё спросил?

Вот и что за народ, а. Так и лезет, так и норовит…

Послать его? Или не надо? Но по голосу друга чувствуется, что он уже давно хотел перетереть, и скорее всего, готовился — вон как с языка сыпется.

— Она не для меня.

— Кто сказал.

Блядь, к чему он клонит, а? Задрал такими темами кидаться.

— Я не для неё.

— Был.

Что?

Я замираю с полотенцем в руках, обмотанном вокруг головы.

Что он сказал?

— Повтори?

Даже передать не могу, как мне стало интересно жить от этого куцего, короткого слова Лёвыча. «Был»?

— Я говорю, ты был не для неё раньше, но ты до чертей изменился, Гром. За последние… — он на эмоциях водит взглядом по комнате, как бы выискивая информацию. — Да пох за какое время, но ты реально изменился, брат.

Чтобы вы знали, когда мы с Львом вдвоём, мы не материмся и не сквернословим. Да и вообще рядом с ним я становлюсь почти таким же, как дома с матерью и Наськой. Ну, примерно, как если бы Лёвыч был моим родным братом. У нас это, кстати, взаимно, ему тоже явно не хватает родни — у меня-то хоть сестра есть, а он вообще единственный киндер в семье и семейка у него — полный атас! Глубоко интеллигентная (очень глубоко) и убойно идеальная. Физик отец рулит военным «почтовым ящиком», а мать — врач венеролог. Вопросы есть?

Роняю руки на колени, а на них уже голову.

Боже, как же я устал.

Вы тоже так считаете? Ну, что я изменился. Хрен его знает, может и так. И что с того? Что это меняет?

Да и вообще, как? Когда? Изменился так, что сам этого не чувствую?

— Думаешь?

— Вижу.

Лёвыч явно ждёт, когда я начну брызгать эмоцией по поводу его охренеть какого умения подсекать то, что не его ума дело. Ты смотри, какой ясновидец выискался.

Но, разумеется, он не дождётся. И, судя по всему, до него доходит, потому что друг вскидывает свой рюкзак, отходит к двери и берётся за ручку. А я поднимаюсь и подхожу к шкафчику.

— Я не знаю. — Весь по уши в сомнениях качаю головой.

— Ты многого не знаешь, братец Гром — выдаёт мне Лев, открывает дверь и сваливает.

Что? Что он сказал? Вы слышали? Я чего-то не знаю? И вообще, «братец Гром» меня иногда называет Наська, если я ору благим матом на всю квартиру на неё, когда она, допустим, воняет своим адским ладком для когтей так, что хочется выйти в окно. Или слушает Монеточку с Гречкой на все наши четыре комнаты, а у меня от этих звуков гемоглобин падает.

«Братец Гром», говоришь? Ну-ну.

Совпадение? Не думаю.

Вот честно вам скажу, когда я перестаю чего-то понимать, то от этого начинаю очень сильно волноваться. И чем меньше понимаю, тем сильней волнуюсь. Опыт показывает, что от этих непоняток очень сильно может прилететь и что самое неприятное — внезапно. А меня такое ни разу не вставляет.

Ладно, Лёвыча я ещё за жопу возьму, вытрясу из него, будет время, а пока мне надо выпить, иначе я зависну в этом болоте надолго. Альтернатива — напиться в хлам. И не для того, чтобы расслабиться или ха-ха словить, а для того, чтобы вырубиться. В ноль.

Если честно, я сто раз предпочёл бы не вливать в себя бухло. Если бы кто-нибудь вырубил бы меня сейчас парой касаний кулака со скоростью шестьдесят футов в секунду, он стал бы моим лучшим другом до конца жизни, а я — его должником. Но вырубить меня жилы хватит, наверное, только у Халида Хафизова или Артура Дулатова — это наши тяжеловесы из секции. Всё. Остальные пупок порвут.

Звоню Наське и убеждаюсь, что она у подруги — на заднем фоне тявкает Сашкин корги по кличке Бутик. Вы слышали такое прозвище? Нет, и что всё-таки у этих девчонок в голове, я ХэЗэ. Так, ладно, здесь порядок.

Даже не совсем уверен, что смогу вылакать пузырь виски и не блевануть, но, когда приезжаю домой, всё-таки лезу в стол. Здесь у матери пылится всё, что она привозит из Европы, или её угощают дома, но тоже тем, что покупают в каком-нибудь Дьюти фри во Франкфурте-на-Майне или Мюнхене. Нет никакой проблемы заехать и взять пойло в супермаркете, но печень жалко до боли в ней же. Она мне потом этого не простит.

Перебираю частокол бутылок, беру ирландский «Джеймсон» и свинчиваю пробку. И, не нюхая — хоть и знаю, что запах у него в разы приятней, чем вкус — прямо с горла делаю глоток за глотком.

Фуф-ф-ф-ф…

Херь какая-то.

Не дожидаясь, пока алкоголь испарится с губ, вытираю их ладонью. Хожу по квартире и пью. Нет, ну не сидеть же на месте, правильно?

Когда эта бурда растворяется в теле и слегка размягчает голову, меня слегонца так отпускает. Ну, наконец-то, немного похуизма и равнодушия пробирается внутрь. То, что доктор прописал.

И тут на глаза попадаются блядские часы.

Шесть.

Большая и маленькая стрелки выстраиваются в прямую линию, похожую на иглу, и я получаю укол — сейчас, в этот самый момент Лиза встречается в кафе с Криницыным. Стоило подумать об этом, как мою пьяную тушку начинает долбить дурью и тянуть на дичину. Мне, блять, хочется плакать и жечь напалмом, жечь напалмом и плакать, вы представляете?

А это идея, кстати.

Пока не вырубился и не протрезвел, сделаю-ка я одну вещь. Сажусь к ноуту, ставлю рядом бутылку и путём нехитрых телодвижений всё-таки отсылаю Криницыну работу по экономике для Лизы. Пишу ему, что, мол, так и так, передай и пожелай удачи.

Затем достаю телефон и набираю ГовноГене сообщение:

«Как сидим?»

Делаю ещё глотки и жду ответа. Минуты через три приходит:

«Нормально».

Я не теряюсь и тут же продолжаю:

«Цветы подарил?»

«Нет». (3303c)

Я пьяно пялюсь на эти три буквы и из последних сил пытаюсь врубиться в человеческую природу. Ну вот что за укурок, а? Разве можно быть таким ушлёпком, кретином и гондурасом в одном флаконе. Нет, всё-таки, он редкостный мудило.

Набираю в поисковике ноута конторки по доставке цветов. Путаю буквы, цифры, но кое как делаю заказ. Надеюсь, адрес Лизы написал правильно и номер своей карты тоже. Во всяком случае, чек пришел тут же. Ну вот и славненько. А мне пора. Засиделся я в этом говённом мире, пожалуй. Ик.

Выключаю телефон, отбрасываю его в сторону, прикладываюсь к бутылке и выливаю в себя остатки. Всё до капли. Таким образом, алкогольное отравление мне гарантировано, и это не может не радовать. Когда проснусь, меня будут ждать дрожащие клешни, треск в башке, тошнота и много ещё каких няшек. До скорой встречи.