ГЛАВА 9

В машине тепло и хорошо пахнет. Нет правда, мне сразу понравилось. У моего папы тоже есть автомобиль, но он больше передвигается на служебных, а на нашем только летом куда-нибудь или по выходным за покупками. Поэтому внутри не успевает пропахнуть человеком, а вот у Никиты душисто так, приятно.

Не знаю, куда деть свой зонтик, я его вроде бы и стряхнула, но с него всё равно течёт, как с водосточной трубы. Раздвигаю колени, и держу так, чтобы если и текло, то на резиновый коврик у меня под ногами.

Итак, Никита уже в который раз меня выручает. Уже многовато как-то, вам не кажется? Мне что-то неудобно прямо. Интересно, а что я смогла бы для него сделать в ответ? Надеюсь, это не ловушка, и он не потребует потом… Мамочки, что я наделала. Хотя, о чём это я. Мы с Громовым уже полтора года на одном потоке, но я ещё ни разу не видела с ним рядом такую, как я. Да он даже нашими красавицами почти не интересуется.

Но на всякий пожарный надо, пока не поздно, расставить все точки.

— Никита, ты извини, но только…

— Что.

О, господи, от его голоса у меня всё прямо леденеет внутри.

— Ну… я…

Лиза, ты, что, вообще дебилка?

Злюсь на себя, как никогда в жизни. Во что ты вляпалась? И поговорить не можешь нормально.

— Ты мне помогаешь уже в который раз, и я чувствую себя в долгу. А я не люблю быть в долгу.

Вот. Почти без заиканий. Это прогресс.

— Понимаю. Ты хочешь тоже что-нибудь сделать для ме…

— Да. — Не даю ему даже договорить. Какое же это всё-таки счастье, когда тебя понимают.

— Хорошо. Займи мне завтра очередь в столовой на третьей перемене после социологии.

Что я слышу? И как это понимать?

— Но я… Но ты… Ты же не питаешься с нами.

— Я передумал. Уже питаюсь.

Вот. Он передумал, а ты тут сиди и мучайся, что всё это значит. Но никаких пошлых намёков не сделал, и на том спасибо большое, это так мило с его стороны. Поэтому можно пока расслабиться.

Если он рулит, то разговоры и болтовня с меня.

— А ты будешь отсылать работу на конкурс экономик?

— Нет.

И всё. Поболтали, называется.

Не поверите, такое чувство, будто с генеральным директором мира сижу в машине — коленки уже сложила вместе, руки лодочкой, почти не касаюсь спиной сиденья, не сутулюсь. Не понимаю, почему, но у меня выветрилось из головы всё, что было между нами в Универе. Там Громов хотя бы такой же студент, как и я, пусть и самый крутой и резкий. А сейчас…

Нет, правда не могу не думать о том, какими взрослыми вещами занимается этот парень со всякими взрослыми тётеньками, которым даже моя старшая сестра Вика в ровесницы не годится, а что уж говорить о такой малявке, как я. Того и гляди у меня дневник попросит на проверку, и вы знаете, я, наверное, не смогу его послать подальше.

А ещё рядом с ним опять чувствую костёр. Нет, больше на камин похоже. Смотрю на решетки обогрева в салоне машины, откуда дует горячий воздух, и понимаю, что они здесь ни при чём. Это всё он. Никита. Когда я с ним, и он спокоен, как сейчас, чувствуется, что рядом что-то очень мощное, тёплое и оберегающее. Да. Точно. Ощущение, будто я защищена. Словно меня в одеяло закутали, и больше ничего плохого не случится.

Вы ведь тоже понимаете, что этого не может быть, правда? Я ведь еду в машине не со своим папой полицейским, а с драчуном и бабником Найком Громовым. Грозой всех и вся. И девушек, и парней. От него многим попадало, а я чем лучше других?

Но мы довольно быстро приезжаем, а я бы хотела ещё вот так близко с ним. И подольше. Это прямо окрыляет.

— Сиди, — рявкает мне Никита, после того, как паркуется и глушит мотор.

— Что? — Не понимаю толком и опять пугаюсь.

— Посиди секунду. — Выходит из машины, огибает её и открывает мне дверцу. — Прошу.

Господи.

Уже второй раз вспоминаю своего Тома Харди. Лучше бы уж он, что ли, приехал в наш город, потому что удивляться Громову нет сил моих женских больше.

Вкладываю руку в его и выхожу из автомобиля. Глупо шлёпаю подошвой кроссовка и поднимаю голову на саму двенадцатиэтажку. И как это я могла забыть, что нам грозит совместный подъём на лифте. Господи, хоть бы Никита жил на третьем этаже или на втором — туда со соей подошвой я дошлёпаю и по ступенькам.

Но он живёт на шестом.

Вы знаете, в лифтах вообще-то ничего такого уж ужасного нет, если бы не все те сцены, которые я видела в кино и во всяких там клипах или рекламных роликах. Чем там только люди не занимаются в этих лифтах, никакой порнографии не надо.

И не иначе как от таких картинок стою и почему-то думаю о руках Громова. Очень хочется взять их или почувствовать на своём лице. Хочется, чтобы он погладил меня, как кошечку, вот бы я тогда заурчала! Получше нашей Барселоны.

Но я точно не знаю, умеет ли Никита гладить девушек по щекам. Наверняка, он ведёт себя так же, как во всех этих клипах, а там никто никого не гладит, там сразу начинают… впрочем, вы и без меня всё знаете.

И вы правы — его руки не для меня. Они для тех, других, девушек, а вернее, женщин. Равно как и его тело, волосы, губы, господи, остановите меня кто-нибудь! Что это со мной? Куда меня несёт? Мамочки родненькие, где уже там этот шестой этаж! Держаться нету больше сил, как иногда говорит моя Вика.

Но мы всё ещё стоим плечом к плечу эти бесконечные секунды, и я чувствую, как между нами гуляет что-то странное и стыдливое. Не знаю, знает ли Громов, что такое стыд вообще, имеется ли такое слово в его лексиконе, но у меня оно почти что слово-паразит. Я еду с самым прославленным бабником Универа в лифте наедине, чувствую, как начинаю попадать под его магнит в каком-то совершенно новом, непонятном для меня смысле, и мне стыдно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Ну ничего, вон какие красавицы умирали по нему да так и не умерли. Бегают по Универу на шпильках живёхонькие, улыбаются, хохочут. И я отвалю куда подальше, не подохну.

Фух. Приехали. Да неужели!

Дом у Громова не новый, но зато квартира гораздо лучшей нашей в хрущёвке. Всё просторное, весьма современное и удобное. И сразу видно, что здесь хозяйствует женщина — везде сливочные оттенки, цвет песка и горчичных зёрен, много мягкого, ворсистого и везде зеркала. Очень-очень много зеркал.

Только мы вошли, из какой-то боковой комнаты выходит девушка. Она очень красивая. На куколку прямо похожа. Довольно высокая, выше меня, очень стройная, хрупкая, вся такая нежная и уязвимая на вид, что мне, тоже девушке, уже хочется её защитить.

Это явно сестра Никиты, и я сразу же замечаю, что они реально похожи. Только Громов не выглядит уязвимо, и его не хочется защищать.

Не успеваю зависнуть от её хорошенького личика, как девушка распахивает на меня свои красивые глаза миндального разреза, будто увидела нечто из ряда вон выходящее, и начинает ими часто-часто моргать.

— Ник? — Переводит их на брата. Её челюсть отвисает в прямом смысле. И смотрит она на меня так, будто не знает, как ко мне относиться — плохо или очень плохо.

Ничего не понимаю, но тут явно что-то не так. Может, мне сюда нельзя?

— Никита, может я пойду?

Он удивлённо поворачивается, потому что мой вопрос застаёт его уже на пути в кухню.

— Куда? А! Да! Познакомься, это моя сестра Анастасия. А это моя однокурсница Елизавета Горохова.

Настя моргает, едва кивает мне и опять направляется за братом.

— Ник?

— Насть, у Лизы порвался кроссовок. Дай ей что-нибудь. Я отвезу её домой.

Ой, лучше бы он меня просто так отвёз.

Но на этом события не заканчиваются. Из той же комнаты, из какой появилась Настя, выходит ещё одна девушка. Тоже немножко симпатичная, но не очень. Смотрю на неё и будто вижу на её лице отражение своих чувств — опасение и страх. И немножко стыда, наверное.

— Здравствуйте, — пищит она еле слышно и стремглав бросается к вешалке.

— Здравствуйте, — отвечаю ей примерно так же, только ещё и заторможено.

Настя молчит, а Никиты уже нет в комнате.

— До свидания, — опять выдаёт она.

Звучит, как-то не очень, но девушке явно не до вежливости.

Если бы вы видели, как она одевалась! Как на пожар, честное слово! А я ещё, как не самая умная, нажимаю на кнопку зонтика, и тот распахивается с характерным звуком.

— Ай! — Чуть ли до потолка подпрыгивает бедняжка, хватается за сердце, а я ругаю себя самыми страшными словами. Вот афца! Девчонка и так еле дышит, а тут ты ещё со своим зонтом.

После этого она начинает одеваться, уже практически, как солдаты в армии — пока спичка горит.

— Саш, да не спеши ты. Одевайся нормально. — Настя стоит возле подруги и с обречённостью на лице стаскивает той с вешалки шарф.

— Да-да… я сейчас. — Не застегнув сапоги, как следует, Саша хватает этот шарф одной рукой, а второй уже судорожно щупает дверной замок.

— Саш, да возьми ты хоть зонтик! — Открывает ей Настя и всовывает в руки какой-то зонт.

— Да-да, спасибо.

— Позвони мне или напиши, — говорит ей уже вслед, в щель в коридор Анастасия.

Она закрывает дверь за девушкой и поворачивается ко мне. Смотрит всё так же, но берёт из моих рук зонтик и ставит в сторонке.

— Лиза, не обращай внимания — Настя ещё не видела меня с девушкой. — Вырастает ещё в одних дверях Никита. Он уже в трико и футболке. Боже, ну какая же фигура у человека! Был бы он так одет в лифте… Нет, лучше не надо.

— Позволь? — Подходит ко мне и берётся за плечи моей куртки.

Я её снимаю, а сама чувствую, что висну, как старый, допотопный ноут.

Наверное, его сестра — это единственный человек в мире, который не видел Найка с девушкой. Ну или с женщиной. Утверждение настолько непонятное и неправдоподобное, что моё лицо вытягивается, и Настя прыскает со смеху.

— Ник имеет ввиду, что он впервые приводит девушку домой. Не помню такого.

Мой неторопливый ум не может просто так понять и этого — или не хочет — нужно обдумать, но мне не дают.

— Какой у тебя размер? — Оглядывает мои ноги Настя.

— Тридцать седьмой.

— У меня тридцать восьмой. Снимай, сейчас я тебе кое-что принесу.

— Проходи. Будем чай пить, — повесив мою куртку, становится напротив Никита.

Отвези меня, пожалуйста, домой, говорю я ему глазами, и он, кажется, понимает. Но он вроде бы, как и всё тот же Найк, и в то же время вроде бы уже не он. Всё, что я о нём знала в Универе будто облетело с него, как листья с деревьев осенью. Спокойный такой, даже расслабленный, вальяжный. Ни грамма не психованный и не страшный.

И тут же, чисто для контраста, перед глазами возникает он, только ещё на первом курсе, когда они с парнями вычислили, что айфон у Карима Юсупова украл Олег Потехин. Он, кстати, вылетел потом после второй сессии. Так вот Громов тогда поговорил с Олегом в коридоре и вошел в аудиторию и, кажется, всем захотелось стать обоями на стенах, испариться или оказать где-нибудь не здесь. У него глаза стеклянные, (такие, знаете, слепые от ярости, что даже удивляешься, как он видит предметы и не натыкается на столы), лицо искривилось, рот плотно сжат в тонкую линию, ноздри дёргаются, и эти кулаки — ходячий ужас. Кажется, дунь на него невзначай, и он с размаху убьёт тебя одним ударом. Как муху прихлопнет. Да и после того разговора с Геной он выглядел ненамного лучше.

А сейчас вот стоит передо мной совсем другой человека, как из другого теста сделанный. Прямо пятьдесят оттенков Громова какие-то, честное слово. Да-да, я читала этот мировой бестселлер. Ознакомилась, так сказать.

— Вот. — Кидает передо мной на пол какие-то сапожки Настя. — Примерь.

Я уже давно скинула свои кроссы и стою в обоих мокрых носках.

— Я сейчас. — Увидев их, Анастасия опять исчезает в комнате.

Она появляется с новыми махровыми носками ещё с этикеткой. Наконец примеряю сапоги, и они мне очень даже подошли.

— Спасибо. — Смотрю одинаково благодарным взглядом на брата и сестру. — Я в кроссовках только на дорожках. Не знала, что выйду в них на улицу, а они…

— Угу, — кивает Настя.

— Настя, Лиза у нас очень быстро бегает. Быстрее всех. — Складывает руки на своём идеальном торсе Никита и прислоняется плечом к косяку. И гордо улыбается.

Вскидываю на него взгляд и удивляюсь, что макушкой ему не так уж далеко до конца проёма осталось. В нашей хрущёвке он себе голову расшибёт в секунду, это точно.

— Правда? — Вот тут Настя подскакивает, почти как её подруга Саша от зонтика. — Ты любишь бегать?

— Нет. У меня просто это получается.

— Везёт. — Чуть ли не хнычет она. — Идёмте пить чай.

— Спасибо, но… — складываю руки перед собой, как бы прощаясь, — я пойду…

— Ну вот ещё! — Настя настроена очень решительно, и, наверное, поэтому так спокоен и расслаблен её брат.

— Впервые вижу девушку с учёбы Ника и вот так её отпускать? Ни за что! Сейчас мы тебя напоим чаем, а ты мне расскажешь всё про моего братца. Какой он там у вас в Универе.

Не уверена, что Настя захочет слушать правду о брате. Судя по всему, она знает его совсем с другой стороны и если и догадывается о его похождениях, то не в тех масштабах. А иллюзии человеческие — это очень тонкая вещь.

— Сними пока. Идём.

Кухня мне тоже нравится. Много матерчатых салфеток с бахромой, и полосатая дорожка посередине. Сестра с братом орудуют у рабочей зоны одинаково, наравне. Ходят по комнате, толкаются плечами, мешаются руками, но ни один не психует и не раздражается. Сразу видно, что привыкли.

Хотя, кажется, я их сглазила.

— Ник, где салфетка, я только что её сюда положила, — кладёт руку на поверхность и поворачивается к брату Настя.

— Какая салфетка. — Он тоже останавливается и оглядывает столешницу.

— Вот. Тут. — Она несильно хлопает ладошкой между разделочной доской и микроволновкой. — Я только что заварила и положила, чтобы накрыть.

— Не знаю. Не брал, — спокойно говорит Никита и опять берётся за нож. Он режет багет и кексы.

— То есть, как это не брал?! А куда она делась?

— Её украла Лиза, — поглядывает на меня Громов. — Её надо обыскать.

Я улыбаюсь.

— Ник, я серьёзно. Как могла исчезнуть… ну-ка подожди. — Настя сдёргивает с его плеча кухонное полотенце. Разворачивает его и в складках находит салфетку.

— А я при чём! — разводит руками на её немой укор в глазах Никита. — Это вон Лиза взяла спрятала, а я виноват?

Анастасия только вздыхает и качает головой. Видимо, у неё уже большой опыт в таких ситуациях.

— Так вы нравитесь друг другу, да? — говорит она, когда мы все принимаемся за чай, и я подскакиваю на сиденье, как ужаленная.

— Наська, получишь. — Улыбается Громов и показывает ей кулак. Господи, половина потока пригнула бы головы от такого, но этой красавице всё нипочём.

— Нет, мы не нравимся друг другу, — говорю я. — У меня есть парень, а у Найка… у Ника, у Никиты есть… тоже, наверное, кто-то.

Я понимаю, что Громов всё-таки мужчина, и ему не очень удобно отнекиваться от девушки, от сватовства, поэтому делаю это за него.

— Никого у него нет. Я бы знала. — Выкладывает мне на блюдце кусок кекса Настя. — И если ты понравилась моему брату, то он скоро отобьёт тебя у твоего парня. Спорим?

Наверное, я не очень умная девушка, вернее совсем не умная, потому что говорю:

— Спорим. — Мне почему-то вдруг становится бесшабашно-весело. Наверное, от того, что я живо, в каком-то счастливом ужасе, представила себе картинку, как перестаю общаться с Геной, и становлюсь девушкой Никиты. Анекдот, короче.

— Наська, хорош хороводить.

Вот. Видите? Громов со мной согласен.

— Отстань. Это тебя не касается. — Отмахивается от него Анастасия.

— Ты припухла? — Делает квадратные глаза Никита. — Это моя личная жизнь.

— И что? Ты же вмешиваешься мою эЛ Жэ. Почему мне нельзя вмешиваться в твою? Короче, тебя забыла спросить. — Девушка решительным поворотом тела отворачивается от брата и разворачивается полностью ко мне, как бы исключая его из нашего общения. — Лиза, давай так, если до Нового года он отобьёт тебя у твоего парня, и вы начнёте встречаться, ты идёшь со мной на двойное свидание с ним. — Показывает пальцем на Громова.

Не ожидали такого только мы с Никитой, но замираем все втроём разом. Воцаряется такая, знаете, весёлая, озорная тишина.

— Он всё время говорит, что на свидание я пойду только с ним под руку. Вот. — Она кладёт свою хрупкую кисть руки на салфетку и разглаживает бахрому. — Пойдём с ним под руки вдвоём.

Первым отмирает, конечно же, мужчина.

— Не понял. Какое ещё… какой ещё к… Какое свида… ние! — Играет желваками Никита.

Ноль реакции. Анастасия не обращает на него внимания.

— А если не отобьёт, если ты останешься с твоим парнем, то… то тогда не знаю. Проси, чего хочешь. Но что-то мне подсказывает, что не останешься, — продолжает она обрабатывать меня, но её за локоток уже поворачивает брат.

— Так-так. — Настя топает тапкой по полу и ехидно улыбается. — Скорее всего, она сказала приготовить рис тебе.

— Какая разница. Не видишь, я занят.

— Ой, все такие прямо занятые, что куда деваться. Одна Настя всегда для всех свободная. Ладно уж… что с вас толку… с влюблённых.

— Приеду, язык твой, помело, отрежу на колбасу. Всё. Мы побежали. — Громов чмокает её в щёчку затем протягивает руку и открывает замок.

На этот раз в лифте немного веселей, но не так беззаботно, как хотелось бы.

А вот в машине Никита становится каким-то не таким. Не могу вам описать, не умею подобрать нужные, точные слова, но мне так и кажется, что он едет и вспоминает всё, что наговорила на кухне его сестра. Её слова прямо висят в воздухе, которым мы дышим. Почему! Ну, почему?! Ведь это же обычная, ничего не значащая девчачья болтовня, так ведь?

И объясните мне, пожалуйста, отчего у Никиты такое лицо, словно всё это правда, будто его раскусили, вывели на чистую воду, и его это восхищает — глаза горят, в уголках губ улыбка. И знаете, что? Скорей всего, у меня лицо точно такое же. А ещё я чувствую себя какой-то… голой. Обнаженной. Словно я капуста, и с меня сняли все листья и оставили один кочан.

Но может я натягиваю ситуацию? Выдаю желаемое за действительность? Нет, так дело не пойдёт. Если ничего не делать, мы так и будем ходить вокруг да около.

Может, для начала попытаться стать ему другом?

— Никита, а кто такой этот Артемон? Артём.

— Мой бывший одноклассник. Учится сейчас в Рязани в десантном.

— Ого! — вырывается у меня уважительное восклицание до того, как я включаю мозги и осекаюсь.

— Пф, подумаешь. Десантники. — Кривится Громов. — «Никто кроме нас». В своём весе я любого из них оформлю под заказ и не вспотею. Уработаю, как бог велел.

Есть! Ещё один! Найк Громов — хвастунишка. Кажется, это уже четвёртый, да? Такой милый, смешной.

— А это правда, что за тобой в школе девчонки бегали? — пытаюсь сделать свой голос, как можно беззаботней.

— Ты сомневаешься? — Чуть поворачивает он ко мне голову, но не отрывает взгляд от блестящей в мокрой дороги, в которой отражаются, и становятся ещё более режущими глаз, все красные огни впередиидущих и все фары встречных машин.

— Ни грамма, но… это льстит?

Он не думает над ответом. Словно этот вопрос ему задают каждый день на завтрак, обед и ужин.

— Да. Первые два дня.

— А потом?

— А потом ты понимаешь, что от этого никакого толку.

— Вот уж глупости.

— Девушки, которые не стесняются… — он слегка играет желваками, — годятся только на то, чтобы не стесняться и дальше.

Я вспыхиваю и подскакиваю на сиденье. Начинаю задыхаться от возмущения, мне не хватает воздуха. Но взять себя в руки всё-таки необходимо.

— А те, кто… с кем интересно, они почему-то не бегают за парнями, — заканчивает свою мысль Никита.

Да-да, надо проанализировать и прикинуть, интересно ли ему со мной или нет, но сейчас могу думать только о своей обиде.

— Это ты намекаешь на меня и Гену? Но я не бегала за ним! — Я буквально захлёбываюсь эмоциями. Они захлёстывают и мешают, и ранят, и много чего ещё. — И не собиралась. Только хотела дать понять, что он мне нравится.

— А он тебе нравится? — Это вопрос Никита выпаливает ещё быстрее.

Опять. Снова и снова открываю и закрываю рот, но сейчас уже потому, что не знаю, что сказать.

Я сама не знаю.

Даже передать вам не могу, до чего же хочется сказать «нет». Прямо сердце рвётся из груди. Но тогда получается, что я принимаю подарки, и шоколадки, и помощь в учёбе от парня, к которому ничего не чувствую?

Господи!

Какой кошмар!

До меня только сейчас начинает доходить.

Какая же я глупая и гадкая. Как могла до такого докатиться. Хрумкаю шоколадки и печенюшки, и терплю общество Гены, а сама его уже почти презираю. Может, смогу ещё и сексом с ним заниматься без любви? Фу!

НЕТ!

Пора всё это прекратить. Нужно поговорить с ним, всё объяснить, сказать, что мне больше от него ничего не надо. Хватит с меня.

Но пока не могу всего этого сказать Никите. Нужно сначала разобраться с Криницыным.

— Я не готова ответить на этот вопрос.

— Почему? Это же просто: нравится или не нравится.

— Всё равно не могу.

Громов замолкает, и я тоже молчу. Рассматриваю тёмно-синие сапоги его сестры на своих ногах.

Но молчим мы не долго, потому что уже подъехали к моей Веленцовке, и я начинаю показывать Никите дорогу. И привожу его к своему дому.

— Приехали. Останови, пожалуйста, возле третьего подъезда.

Он послушно доезжает до моих дверей, чуть берёт руль вправо, к тротуару, и останавливается.

Наученная непростым опытом послушно сижу, потому что возможно он опять захочет открыть мне дверцу. Но он какое-то время просто сидит, а потом вдруг вцепляется ладонями в руль.

— Иди, Лиза, — цедит сквозь зубы.

Что, опять?! Опять сюрпризы? Ох уж этот Найк Громов, с ним постоянно, как на вулкане.

— Что. — Подаюсь к нему туловищем, но на всякий случай уже берусь рукой за ручку дверцы.

— Иди, я сказал, — поворачивается он ко мне и почти рычит.

Боже, ну и глазищи! Вот это мощь! Таким взглядом с ног сбить — как бейсбольной битой.

Нет, он и вправду странный, какой-то. Вы не думайте, ему больше меня вот так легко и просто не напугать, но спорить и перечить я, пожалуй, не стану от греха подальше.

С перепугу теряю ручку из ладони и начинаю нащупывать по новой. Нахожу, сама себя не помня, открываю и вываливаюсь из машины с зонтиком в руках.

Но ведь вежливость ещё никто не отменял, так ведь? Поэтому, хоть и вся в растрёпанных чувствах, но наклоняюсь в салон и быстро выпаливаю:

— Спасибо, Ник…

Громов не даёт закончить и трогается с места. Дверь захлопываю только уже еле дотянувшись ему вслед.

Что-то тягучее и болезненное сковывает душу. Она вместе с телом так и тянется вслед отъезжающей белой машине с красными огнями на багажнике. Только сейчас догадываюсь, что смутило меня в этих его словах. Вы услышали, сколько в них боли? Даже какой-то муки. Почему ему больно?! Почему он мучается?! Прямо как умирает внутри что-то.

Но я тут же беру себя в руки — поправьте меня, если не права, но, кажется, так ведут себя парни, если им девушка действительно небезразлична. Или я опять что-то путаю? Не знаю, не понимаю, как такое может случиться с нами: с Найком Громовым и со мной. Это нереально, безумие какое-то, бред сумасшедшего, оксюморон, маразм в какой-то там степени или стадии.

Но я чувствую, прямо вот ясно-ясно вижу, что именно в Громове и нет фальши, какую я слышу в Гене. Ему я нравлюсь по-настоящему, и мучается он от этого тоже очень реально. Искренне.

Поднимаюсь к себе на этаж и решаю завтра же пригласить Гену в кафе и поговорить с ним. Можно, конечно, и в Универе, прямо на перемене сказать, мол, что так и так, между нами ничего больше не будет, но там обязательно кто-нибудь под руку подлезет, это уж как закон.

А ещё очень хочется вернуть Криницыну все его шоколадки и вкусности, и работы по учёбе, но, поскольку это невозможно, надо хотя бы заплатить за него в кафе. Точно. Очень хорошая мысль.

Довольная собой, дома учу уроки и ложусь спать.

И просыпаюсь ночью от температуры. Либо оксолиновая мазь не помогла, или, может, ноги промочила.