Глава 2. Старые знакомые

– До Кишинева нам осталось около шестидесяти верст пути, Алексей Петрович, – доложился главный квартирмейстер. – Для нас это всего два дневных перехода. На трех обозных повозках и на полевой кухне случились поломки, вот ребятки из мастеровых их как раз сейчас и чинят. Обещали, что до утра все они будут опять на ходу.

Группа штаб-офицеров полка, обходя полевую стоянку, приблизилась к стоящим на самом краю лекарским фурам.

– Что с ранеными? – кивнул в их сторону Егоров. – Илья Павлович говорил, что двое егерей так и продолжают оставаться тяжелыми. Может, их правильнее будет в местечке с кем-нибудь из наших лекарей на время оставить?

– Дьякову виднее, Алексей, – покачал головой, не соглашаясь с командиром, Гусев. – Он говорит, что ежели они тут все вместе, так под лучшим приглядом тогда будут. Так-то ведь ни один из раненых на марше у нас не помер. Добрая половина из тех, что под Арджешем свои ранения получили, уже вон в строю шагает, у остальных тоже потихоньку дела на поправку идут. Да и те двое, что из самых тяжелых, с его слов, вовсе даже не безнадежные. Время им только для выздоровления нужно.

– Ну, ладно, и то правда, не стоит мешать Илье Павловичу в его деле, – немного подумав, произнес Алексей. – Повезло нам с врачом, сам уже, и не раз причем, убедился в его высоком умении. Не зря нам его дядя Михайло в полк порекомендовал. Пожалуй, господа, не будем мы тревожить раненых и мешать нашим медикам, давайте-ка лучше к себе в шатер пройдем. Олег Николаевич, тогда, может, вы сами караулы проверите, а потом уже к нам подойдете? – обратился он ко второму своему заместителю.

– Так точно, господин полковник, проверю, – кивнул тот и отделился от группы офицеров.

Выслушав итоговую сводку в штабном шатре по всем подразделениям полка, Алексей, нахмурившись, покачал головой.

– Все так, провиант длительного хранения у нас на исходе, доброго фуража для лошадей в интендантстве совсем мало осталось. У местных с этим тоже небогато, как-никак целая армия тут уже третий год столуется. Так что остается лишь одно – уповать на то, что совсем недалеко от нас находятся главные армейские склады. Здесь я вижу самым разумным послать впереди идущей маршем колонны нашего старшего интенданта. Александр Павлович, на тебя у нас сейчас одна надежа. Помяни мое слово, мы через два дня до Кишинева дотянемся, а там еще сутки, а то, глядишь, даже и другие придется ждать, пока все определится. Сам же ведь прекрасно знаешь, какой тугой механизм у нашего главного тылового ведомства. Вот и подсуетись там немного, смажь его слегка из того трофейного, что мы недавно за Бухарестом у турок взяли. Сейчас у интендантского воинства, кто от баталий далек, мода на это дело пошла. За пару хороших скакунов, да под богатой сбруей и седлами, или же за оружие в красивой отделке можно и лучшие квартиры для полка выторговать, и вполне себе приличный порцион. Ну да не мне же тебя учить, в самом-то деле.

– Да это понятно, – почесав лоб, ответил командиру Рогозин. – Есть, конечно, там люди, к кому можно бы обратиться. Тогда, Алексей Петрович, я прямо затемно на Кишинев уйду. Возьму с собой дозорный плутонг верхами, заводных со вьюками для подарков, офицера посообразительней – и в путь. Глядишь, более чем на сутки вас опережу.

– Добро, – кивнул полковник. – На трофейное можешь не скупиться, чую я, совсем скоро с этим трудностей вообще не будет, большие баталии у нас впереди, а вот нам доброе отношение в армейском интендантстве еще не раз потом пригодится.

Полковые маршевые колонны на южном входе в город встречал командир первой дозорной полуроты прапорщик Луковкин.

– Ваше высокоблагородие, нам велено размещаться на восточных окраинах города, – доложился он Егорову. – Александр Павлович подсуетился, и все наше квартирование определено в одном районе, возле самого выхода на Бендеры. С провиантом и фуражом тоже никаких трудностей не возникло, по приходе велено посылать наших полковых интендантов в центральные армейские магазины. К секунд-майору Рогозину отношение здесь весьма уважительное и доброе, он говорит, что в тыловом ведомстве недавно начальство сменилось и теперь здесь полковник Филиппов Яков Семенович всем заправляет. Якобы вы его хорошо еще по прошлой турецкой кампании знаете.

– Ого, вот так новость! – воскликнул обрадованно Алексей. – Еще бы мне его не знать! Это благодаря и его в том числе помощи мы тогда роту нарезным оружием вооружили. Ну, вот и славно, будет теперь, к кому при нужде обращаться! Это вам не Глухов, которого только лишь одно свое личное беспокоило.

– Господин полковник, это самое, – замялся прапорщик, – мне подполковником Озеровым, помните, который перед отходом из Валахии к нам в дивизию прибывал, наказ был отдан.

– Ну-у и? – протянул заинтересованно Егоров. – Чего там? Говори, Иван.

– Велено вас у южной заставы дождаться и прямо-таки с марша пригласить для срочной аудиенции к главному квартирмейстеру армии, – ответил тот. – Не могу знать, Алексей Петрович, почему тут такая срочность возникла. Только подполковник Озеров уж больно настаивал вам по прибытии в город не задерживаться. Говорит, что новый квартирмейстер совсем ждать не любит, и даже ничего, что вы запыленные к нему явитесь, потом, дескать, поправитесь и в порядок себя приведете.

– Однако! – протянул озадаченно Алексей. – Смотри, какие тут изменения! Всего-то два месяца был на выходе, а тут уже и власть сменилась, и порядки. Кругом великая срочность, прямо-таки с марша – да к новому начальству представляться велят. Ладно, понял я, спасибо, Вань, ступай к своей роте. Сейчас, хоть пыль, что ли, из мундира немного выколочу, сапоги начищу – и сразу же в штаб.

Караул комендантской роты, стоя у входа в большое каменное здание, пропустил Егорова вовнутрь без промедления. Старший унтер был знакомый и вытянулся перед полковником по стойке смирно.

– Туды, налево, вашвысокоблагородие, а потом по лестнице на второй этаж, – показал он ладонью направление к главному квартирмейстеру. – Тама дальше по коридору стол дубовый стоит, а за ним господин секунд-майор заседает, вот вы, стало быть, к нему-то сразу и обратитесь.

– Спасибо, братец, – поблагодарил унтера Лешка. – Как служба? Как новое начальство? Не забижает?

– Да служба-то – она, как и всегда, вашвысокоблагородие, без строгости и без устава никогда ведь не бывает. Да и мы-то, чай, к такому ужо давно привычные, – погладил он на своей груди ряд медалей. – А начальство, не-ет, не забижает, хотя, конечно, сильно оно суровое. Но и мы ведь устав воинский со всем положенным тщанием блюдем, так что ничего-о.

– Это пра-авильно, – протянул Лешка с улыбкой. – Будешь жить по уставу – завоюешь честь и славу, – и, уже заходя в коридор, закончил чуть слышно солдатское четверостишие: – По уставу будешь жить – притомишься, брат, служить…

– Во, видали? Командир волкодавов представляться к новому квартирмейстеру пошел, – кивнул вслед полковнику унтер. Только что с похода, на мундире ешшо соль от пота не сбита, а кресты на груди и сапоги до блеска надраены, аж на солнце горят. Особый егерский полк, не шуточки вам!

Поднявшись по лестнице на второй этаж, Алексей свернул по коридору налево. Перед ним в боковой нише сидел, углубившись в чтение какой-то бумаги, офицер с майорским горжетом на груди.

– Господин майор, полковник Егоров для представления главному квартирмейстеру южной императорской армии!.. – начал было Алексей.

– Лешка! Лешка! Егоров! Здорова! Да неужто не узнаешь меня, чертяка?! – из-за стола поднимался Митенька, приятель по прошлой турецкой кампании.

– Митька, Толсто́й! Ты?! – закричал Алексей и стиснул в объятиях выскочившего из-за стола офицера.

– А я уж грешным делом думаю: неужто зазнался Егоров?! – смеясь, потирал свои плечи адъютант. – Да нет, ну, никак не может такого быть! Не похоже это на него, он же не из великосветских щеголей! Такие самое малое до генералов людьми остаются, ну, хотя бы до бригадиров, а тут всего лишь какой-то полковник! – и громко захохотал над своей же шуткой.

– Обалдеть, Митя, ты-то как тут оказался?! – ошарашенно проговорил Егоров. – Сам же говорил: в первопрестольной на службу при генерал-губернаторе тебя папенька устроил. Карьера в гору пошла! Женился, я слышал. Ну, рассказывай!

– Да чего там рассказывать, – отмахнулся Толстой. – Папеньки-то уже шестой год как нет, Леш. И маман в позапрошлом похоронил, да и овдовел тогда же. Ладно, ладно, да знаю я, что ты всего этого не знал. Спасибо за соболезнование, друг. Ну, что поделать, вот так, вот такая она, жизнь, – грустно улыбнулся Митя. – Со статской службой у меня тоже как-то вот не заладилось. Ушел я с нее перед самой войной, скучно – аж жуть! Тоска зеленая! Ладно хоть чин коллежского асессора перед тем успел выправить. А-а. Давай лучше уж не будем обо мне? А ты, я смотрю, орел, уже полковник, вся грудь в крестах! – оглядел он горящими глазами мундир Алексея. – «Георгий» с «Владимиром», «За взятие Очакова» золотой. Сабля Георгиевская еще та, знакомая, как же, помню ее, показывал. Леш, а чего кагульскую медаль-то на себе таскаешь? Вроде как не по чину она здесь, унтерская же это награда, ну, никак ведь такая, как она, штаб-офицера не красит!

– Митя, эта медаль меня от кинжала беслы в свое время прикрыла, – погладил пальцами по приметному сколу Лешка. – Да и памятна она мне, столько сражений уже с ней пройдено.

– Так ты что, и в бригадирском чине ее собираешься носить, как только, Бог даст, в этот самый чин вступишь? – полюбопытствовал Толстой.

– А я и генералом не против, – засмеявшись, ответил ему Егоров. – Ты же меня знаешь, Мить, я своим привычкам и людям не изменяю.

– Это да-а, – покачал головой адъютант. – Дурной ты, но вот именно такого я тебя и люблю. Дурной, зато настоящий. А вот мне бы подполковника не мешало получить, ну и Владимира с бантом да мечами, – мечтательно произнес он. – Знаешь, Алексей, при таком-то вот чине и кресте большие возможности даже и на статской службе могут открыться. Хоть не такое скучное, как прежде, место получится взять. А чего ты хмыкаешь? – поглядел он с укором на Егорова. – Война эта все равно скоро закончится, уже сейчас, заранее, нужно задумываться, как там оно дальше-то после нее нам жить. Его светлость от матушки императрицы строгие наставления получил, – понизил он до самого тихого свой голос, – викторией не позднее следующего лета сию кампанию закончить. И средства, и людей, сколько для того нужно, позволено смело на Дунай забирать. Из гвардии и из родовых усадеб сейчас множество отпрысков самых высоких родов в южную армию ринулись. Поговаривают, что все государыней обласканы будут, никого она своей милостью не обойдет. Так что лови момент, Егоров, если дров не наломаешь, как ты это любишь, то чин бригадира с новым крестом точно твои будут. А там и карьеру в столице можно будет при лейб-гвардии строить.

– Да я как-то об этом не задумываюсь, Мить, – улыбнулся Лешка. – Мне и в полковниках, с моими егерями хоть на Буге, а хоть и на Днестре неплохо.

– Дурной ты и неисправимый, – печально вздохнул Толстой. – Ла-адно, жизнь дальше сама покажет, что да как. Ты ведь на представление к их превосходительству сюда пожаловал?

– Точно так, – кивнул Алексей. – Мой прапорщик еще на южной заставе при въезде в город мне передал, чтобы я непременно безо всяких задержек к новому квартирмейстеру армии поспешил. Кто таков-то он, Мить? Знаю я его али нет?

В это время тяжелая дверь сбоку от стола адъютанта отворилась и из нее вышли бригадир Баранов с подполковником Озеровым.

– О-о, Егоров, приветствую! – с улыбкой произнес Сергей Николаевич. – Ты уже здесь, а мы лишь к вечеру тебя ожидали. Ну, давай, давай, заходи, пока начальство свободно, – кивнул он себе за спину. – Майор, заводите господина полковника!

Митя поправил саблю на поясе, одернул мундир, шумно выдохнул и распахнул перед собой дубовую дверь.

– Ваше превосходительство, господин генерал-поручик, командир особого полка егерей полковник Егоров представляется вам по прибытии! – громко продекламировал он, пропуская мимо себя Алексея.

Лешка с отмашкой, печатая шаг, сделал три строевых и, вскинув ладонь к каске, застыл перед стоящим посреди комнаты генералом… Перед ним собственной персоной стоял сам барон фон Оффенберг Генрих Фридрихович! Такая же ироничная улыбка на лице, как и когда-то, прозрачные, голубого цвета глаза с особой шальной искоркой, а белые букли парадного парика уже сливаются по цвету со своим родным волосом. Барон все такой же, сухонький, подтянутый и моложавый, взирал с усмешкой на Алексея. Только вот прибавилось морщин, да резче выступают подбородок и скулы. Краем глаза буквально за секунду Лешка оглядел его всего: звезда ордена Александра Невского на груди, на шее крест Владимира III степени.

– Ваше превосходительство, господин генерал-поручик!.. – стряхнув с себя оторопь, рявкнул Егоров.

Барон стремительно проскочил три разделявших их шага и, встряхнув Лешку за плечи, крепко сжал их.

– Тихо, Алексей, тихо! Хватит уже так орать в моем кабинете! Ну вот что у тебя за манеры такие – на свое начальство криком кричать, а?! Сейчас ведь со всего Кишинева сюда караулы сбегутся! Отставить строевые экзерциции! – И сам громко рассмеялся. – Здравствуй, дорогой, рад тебя в бодрости и в полном здравии видеть! – улыбаясь, проговорил фон Оффенберг. – Господин майор, распорядитесь, чтобы нам сюда с полковником чаю подали, – перевел он взгляд на стоящего неподалеку и изумленного до крайности Толстого. – И я пока никого не принимаю. Надеюсь, вы меня поняли?! Выезд на Бендеры отменяю. Оповестите всех, кого положено, что мы завтра с рассветом туда отправимся.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Митенька щелкнул каблуками и пулей вылетел из комнаты.

– Присядем, Алексей, – барон кивнул на ряд стульев, стоящих подле длинного стола. – Расскажи мне о себе, о семье. Как супруга Катарина Николаевна поживает? Как детки? Ильюшка-то, чать, уже и отца ростом догнал? А Настеньку, небось, совсем скоро женихи сватать будут? И ведь третьего же вам, помню, Бог послал? Как же его… – и он сморщил в раздумье лоб.

– Коля, Николашка, – произнес с улыбкой Егоров. – Четыре года уже моему младшему исполнилось, Генрих Фридрихович.

– Четыре года уже, ты погляди! – покачал головой барон. – Вот же время как летит. Да-а, не зря говорят – чужие дети быстро растут. Так, ладно, хотел я сегодня в Бендеры со штабными офицерами выехать, да негоже это под вечер за пять десятков верст скакать. Так что поговорим, Алексей. Вот, давай, за стол сюда и присаживайся. Сейчас нам с тобой к разговору и чай занесут. Ты, чать, у Суворова-то привык к хорошему, к черному? – спросил он с иронией. – Не знаю теперь даже, угожу ли тебе после Александра Васильевича. Уж он-то чаевник еще тот будет!

– Да я, ваше превосходительство, как бы не привередливый, – пробормотал Лешка, присаживаясь на массивный стул, – к травяным, походным отварам все больше привычный.

– Ну да, для егеря это самое то, – сказал с улыбкой генерал. – Ладно, Алексей, времени у нас с тобой много. Небось, в полку есть кому без командира за порядком проследить? Так что располагайся и рассказывай все без спешки. Начиная с того самого момента, как вас их светлость князь Григорий Александрович перед самой войной инспектировал. Все остальное, перед этим, я и сам вроде как знаю. В первую очередь про семью мне подробно расскажи, как в поместье твоем в Калужском дела обстоят? Ты же, как я слышал, знатный затейник. Про бугское стояние еще поведай, ну и потом уже о самой военной кампании. Как вы турок с Суворовым бивали, я, конечно же, и так знаю, ну да с твоих уст все происходящее мне тоже будет интересно услышать. Так что давай, рассказывай во всех подробностях и не стесняйся.

Неспешно текла беседа. Толстой завел двух вестовых с подносами, они быстро выставили чайные приборы и все принесенное на дальнем конце стола. Пересели туда, и барон сам разлил из фарфорового чайника по небольшим чашечкам черный ароматный напиток.

– Лимон, сахар бери, а это кизиловое варенье, ох и изумительное! Рекомендую, – генерал показал на небольшую стеклянную вазочку. – А вот это сахарное печенье, самой матушке императрице точно такое же каждое утро подается. Хм, а ты ведь у нас английских чайных традиций придерживаешься? – кивнул он на стоявший тут же молочник. – Лей, лей, не стесняйся, «англичанин».

– Ну, чего же сразу англичанин-то, ваше превосходительство? – фыркнул Лешка. – Вся Азия давно уже, небось, тысячелетиями вот так же с молоком чаи пьет. В Тибете без молока и масла его вообще даже не приемлют. Да и у нас в Поволжье и на Урале у местных народов такое дело тоже в порядке вещей. Эту традицию уже сами бритты у других переняли да потом ее за свою выдали. А все у них с чего пошло-то? С того, чтобы тонкое стекло их дорогих чашек не трескалось от крутого кипятка, лить прежде в них это самое молоко.

– Смотри, какой образованный, – покачал головой Генрих Фридрихович, – Тибет, Азия, тонкое стекло британских чашек. Ты, небось, также как и твой обожаемый Суворов, по десятку иноземных газет себе выписываешь? Признайся, Алексей.

– Да нет, ну что вы, ваше превосходительство, – покачал головой Егоров. – Куда уж мне столько, да еще и на чужих языках читать? Так, если только по случаю, да и то лишь когда на долгое квартирование с полком встаем. А во время похода совсем не до того мне.

– Ну да, в походе уж точно не почитаешь, – согласился с Алексеем генерал. – По твоему рассказу вижу, что по последнему выходу на Бухарест и особенно по отходу на свои прежние позиции за Серет у тебя много всяких вопросов осталось. Думаешь, небось, что кинули войска неизвестно для чего на Журжи, а потом так же стремительно их вывели обратно. Людей потеряли впустую под Арджешем, а самое обидное, что отступить перед неприятелем пришлось. Опять штабные и генералы чегой-то на верхах напутали! А полкам и ротам за их дурь пот и кровь проливать! Ведь так, ну, так, признайся, сейчас в войсках говорят? Небось, не только лишь солдаты и унтеры, но даже и офицеры между собой ворчат и начальство почем зря за это бегство из Валахии склоняют.

– Ваше превосходительство, мой полк, да и вся наша третья дивизия генерал-аншефа Суворова, с поля боя не бежала, – играя желваками, медленно проговорил Егоров и, встав со своего места, одернул мундир. – Не было бы приказа на срочный отход – так и дальше бы там турок били! Неприятель своей кровью берег Арджеша залил! Знамя алая и шесть бунчуков трофеем потерял.

– Сядь, Алексей, – с улыбкой глядя на покрасневшего полковника, проговорил барон. – Садись, я сказал. Чего ты, как воробей перед дракой-то, взъерошился? Давай, давай, чашечку в руки и чинно, благородно отпивай чаек по малому глотку. Отпивай да слушай, что я тебе сейчас говорить буду. Вот так, молодец, выдохни уже, – усмехнулся он, увидев, как Алексей потянулся за своей чашкой. – Солдаты и молодые офицеры могут и должны ворчать, не понимая, для чего на войне совершается тот или иной маневр. Ибо они видят лишь только того противника, который находится прямо перед собой, и не могут заглянуть за сто, двести, триста верст, а то и за целую тысячу и даже более того. Командиры же, ответственные за большое войско, как раз и должны уметь заглядывать за эти самые версты. Они должны собирать самые разрозненные сведенья о противнике воедино и должны учитывать все опасности и беды, грозящие их солдатам. Это я уж так, упрощенно сейчас говорю. А вообще сведенья приходится собирать не только лишь о своем явном противнике, но и о затаившемся, притворяющемся тебе сейчас другом или нейтральным, но готовящим за твоей спиной свой коварный удар. Даже за союзником, да, за самым настоящим союзником, Егоров, приходится следить, ибо это сейчас он твой союзник, а завтра самым злейшим врагом вполне себе может стать. Про ту ловушку, которую вам приготовили под Журжи турки, ты уже и сам все знаешь. Про армию визиря, переправлявшуюся через Дунай с целью вас отрезать с севера, Суворов тоже, небось, уже рассказал. Поэтому понимание, почему вам был отдан приказ срочно войска отводить, ты имеешь. Не понимаешь только, наверное, для чего вообще нужно было третью дивизию армейскому командованию вперед кидать.

– Союзников выручать, – проговорил тихо Егоров.

– Ну да, и их тоже, – кивнул, соглашаясь с ним, барон. – На момент вашего выхода между нами и австрийцами действовал союзный договор о взаимопомощи, и дать возможность туркам добить потрепанные войска принца Кобургского мы никак не могли. Третья дивизия свою задачу выполнила полностью: она прикрыла своих недавних союзников от неприятеля, а еще и оттянула на себя войска визиря в Валахию, дав этим самым нам возможность закрепиться перед Дунаем с севера, развернуться и подготовиться к будущему наступлению. А что ты так удивленно на меня смотришь, Егоров? А ну-ка, пошли к карте, пошли, пошли, – махнул он рукой Алексею. – Вот, смотри, это Дунай, от него-то мы и будем тут отталкиваться, дабы понимать, что и к чему. Еще два месяца назад мы имели общую линию соприкосновения с турками с запада на восток в семь сотен верст, растянув на всем протяжении свои войска. На западе, конечно, с нами заодно были войска принца Кобургского, но это те еще вояки, что, в общем-то, и показало их сражение под Журжи. Без русского солдата цесарец не вояка! После позорного для австрийцев Рейхенбахского конгресса они вышли из состояния войны с Турцией и встали по реке Серет, которая является местом разделения бывших противников. Тем самым, даже не являясь уже нашими союзниками, австрийцы сделали последнее доброе дело для нас – сузили полосу противостояния с турками с семи до двух с половиной сотен верст. Вот оно русло Дуная, уходящее за Силистрией резко на север. На этом узком участке от Браилова и Галаца на западе и до причерноморской Килии на востоке как раз таки и будут происходить все последние баталии этой войны. И не в кабинетах Лондона, Парижа или Берлина будет теперь решаться, где остановиться нашим войскам и какие условия будут у победного мира. Война со Швецией закончена, Алексей. Как ни подталкивали короля Густава III всякие там англичане, голландцы и пруссаки к ее продолжению и к походу на Санкт-Петербург, но боевой задор с потомка Карла XII нами был сбит, и он пошел на заключение мира, не получив в итоге ни пяди русской земли! И теперь те наши войска, что принимали участие в боях на севере, укрепят нас здесь, перед Дунаем. Недружественная нам Франция сейчас занята своими внутренними бедами и тем раздраем, который после взятия Бастилии ее челядь называет чудным словом «революция». Версаль более не может мешать нам, и что там сейчас происходит, никто вообще толком не разберет. Все остальные европейские хищники, уже было ополчившиеся на нас, сейчас готовятся сцепиться в большой схватке с французами, дабы не дать перекинуться кровавому бунту – революции – и в их страны. Мы, Алексей, остаемся один на один с турками, и вот оно перед тобой – поле предстоящих наших баталий. – Фон Оффенберг резко провел по карте рукой, словно бы смахивая стоящие здесь турецкие войска и крепости. – Генерал-аншеф Меллер, коего я сменил на этом месте, назначен командующим левым крылом всех наших войск. В его задачу входит отрезать турецкую крепость Килию от Измаила, взять ее приступом и расчистить проход по Дунаю для флотилии де Рибаса. Ты, Алексей, и весь твой полк поступаете в прямое распоряжение к Ивану Ивановичу. После взятия Килии далее вам предстоит выступить к главной твердыни османов – городу-крепости Измаилу. А это, я тебе скажу, тот еще орешек, он, пожалуй, даже покрепче самого Очакова во много раз будет! Возьмем Измаил – и тогда нам на юг дорога откроется. Помяни мое слово: после потери этой крепости турки долго сопротивляться не будут, пару полевых сражений проиграют и потом непременно мира запросят. Причем мира уже на наших условиях, а не на условиях их покровителей из Европы.

– Когда выступать, ваше превосходительство?! – Егоров, разом собравшись, принял строевую стойку.

– Досталось твоим егерям за эти два месяца, – сочувственно произнес Генрих Фридрихович, оглядывая его подтянутую фигуру. – С одного дальнего марша да на другой. Валахию туда и обратно прошли, а потом молдавские земли, и вот снова в дорогу. Три дня, Алексей, и ни дня больше только лишь могу я вам для отдыха дать. Пока турки обратно из Валахии через Дунай не зашли к Измаилу, нам нужно успеть их самих на этом северном выступе опередить. Для того-то генерал-аншеф Меллер сейчас и развернул все свои войска за Бендерами. Три дня вы здесь отдыхаете, пополняете истраченный в Валахии боевой припас, получаете фураж, провиант и все прочее, а потом самым скорым маршем идете на Килию. Сентябрь здесь месяц сухой, октябрь – так-сяк, а ведь потом ноябрь с его обложными дождями и с полной распутицей нагрянет. Если мы до этого времени с Килией и с малыми придунайскими крепостями не разберемся, то на Измаил только лишь в самые морозы, по твердой земле нам придется идти. А в долгую осаду там никак не получится садиться. Я завтра с генерал-аншефом сам в Бендерах увижусь, вот и обсудим с ним, чего бы такого твоим волкодавам поручить. Так что готовьтесь, Алексей, к выходу.