Глава 9. Штурм

Еще не зная о постановлении военного совета под Измаилом, генерал-фельдмаршал Потемкин решил назначить командующим осадной армией генерал-аншефа Суворова. Александр Васильевич был наделен весьма широкими полномочиями.

«Измаил остается гнездом неприятеля. И хотя сообщение прервано через флотилию, но все же он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг!» – зачитывал он ордер командующего всей Южной императорской армии.

Суворов оставил третью дивизию на генерала Дерфельдена и немедленно выехал к Измаилу. Вместе с собой он забрал Фанагорийский гренадерский и Апшеронский мушкетерский полки. Генерал-аншеф остановил отступление осадной армии, разворачивая отходящие от Измаила части обратно.

Батальоны и полки вновь занимали свои оставленные ранее позиции. Над ретраншементами со стоящими на них русскими солдатами громовыми раскатами гремело «Ура!». Мимо них на коне ехал тот, с кем войска связывали надежду на успешное окончание осады.

– Что, Егоров, безобразничаешь тут без меня?! Почему распоряжение начальства об отходе не выполнил? – грозно нахмурив брови, спросил полковника Суворов.

– Никак нет, ваше высокопревосходительство! – гаркнул, вытянувшись по стойке смирно, «по-капральски», Лешка. – Даже и не думал безобразничать, Александр Васильевич! Кому же, как не моим егерям, в арьергарде тылы отходящим войскам прикрывать?! Чай, не в новинку нам такое, было ведь сие совсем недавно под Бухарестом! Да и чего же отходить, туда-сюда бегать, когда вы вон опять всех вновь на свои позиции вернули?! – лукаво щурясь, кивнул на проходящую мимо колонну пехотинцев Егоров.

– Ах ты, хитрец! Уел! – рассмеялся Суворов. – Молодцы егеря! – крикнул он, оглядывая с высоты лошади выстроившихся на валу стрелков в зеленых мундирах. – Благодарю вас за службу! Не отдали русские позиции неприятелю!

– Ура! Ура! Ура-а-а! – раскатисто грохнуло вслед отъезжающему полководцу.

– Ну что, господа, а я ведь говорил, что штурму быть! – Егоров подмигнул стоящим рядом заместителям.

Александр Васильевич по прибытии к Измаилу посвятил первые сутки самому тщательному осмотру всех внешних укреплений неприятеля. С одним лишь казаком, дабы не привлекать к себе внимание турок, он днем и ночью объезжал крепость, делая какие-то пометки на бумаге. Проверил состояние войск, наличие боевого припаса и провианта, побеседовал с простыми солдатами и ротными командирами.

– Крепость без слабых мест! – сообщил он штабным офицерам, собранным в своем шатре. – Каждый новый день осады ослабляет здесь нашу армию. Мы и так сейчас уступаем в численности османскому гарнизону. Против наших тридцати тысяч у турок их более сорока, причем самого отборного войска. У нас же двенадцать – это казаки, не особо пригодные для штурма укреплений в пешем порядке и имеющие на своем вооружении в основной массе лишь холодное оружие. Слякоть, вечная сырость и холод вызывают массовое заболевание у солдат и тем самым ослабляют всю нашу армию. Теплой одежды в войсках нет, продовольственные и фуражные запасы оскудели. У артиллерии пороха и ядер только лишь на пять дней стрельбы!

– Значит, наше с Павлом Сергеевичем решение об отходе на зимние квартиры было верным? – спросил генерал-аншефа Гудович. – Войска не могут в это время года долго стоять в осаде и штурмовать крепость?

– Пожелание светлейшего князя и всемилостивой нашей государыни императрицы – чтобы мы сделали все для победы над турками, – порывисто вскочив со своей скамьи, провозгласил Суворов. – А без взятия этой крепости сия виктория никак не возможна! Поэтому ваше совместное решение, господа генерал-поручики, я считаю в корне неверным, хотя и понимаю, по какой причине оно было вами принято! По поводу же самой осады – да, стоять в поле долго мы не можем, это просто убьет всю нашу армию.

– Так что же делать?! – вскинув руки, воскликнул Гудович.

– Штурм! – резко выкрикнул Суворов. – Скорейший и решительный штурм, господа! Промедление с ним для нас смерти подобно!

– Хотел бы напомнить, ваше высокопревосходительство, что по всем канонам современной военной науки для приступа такой крепости требуется десятикратное превосходство в численности для атакующих войск, – провозгласил со своего места генерал-поручик Потемкин. – Да пусть даже если и пятикратное, при подавляющей численности осадной артиллерии, все равно у нас должно быть в наличии двести тысяч солдат, а никак не тридцать! Это же безумие – штурмовать такую твердыню силами меньшими, чем у обороняющейся стороны!

– Легкие победы не льстят сердцу русскому! – усмехнувшись, ответил Суворов. – Господа, на девятое декабря я назначаю общий военный совет, где дам слово каждому присутствующему на нем офицеру. Сейчас же постановляю начать предварительную подготовку к штурму. Владимир Семенович, за нашими ретраншементами ближе к озеру обустройте учебную фортецию с глубиной рва и высотой вала, подобными Измаильским, – приказал он главному квартирмейстеру. – Как только она будет готова, на самом верху выставьте чучела, пусть солдаты непрерывно учатся брать неприятельские укрепления и бить врага штыком. Всех по нескольку раз через сию фортецию прогнать, от рядового и до капитана включительно! Готовьте фашины, шанцевый инструмент и длинные лестницы. Осадной артиллерии приказываю бить по крепости непрерывно. Уж на пять-то дней ведения огня у нас пороха точно хватит, а там дальше русский штык решит все дело!

– Чудит Суворов: учебная фортеция, чучела, – негромко ворча, расходились из командирского шатра старшие штаб-офицеры. – Сейчас бы уже подле зимних квартир были, а вот по весне, как и положено, со всеми припасами опять на осаду пошли.

* * *

Вскоре со стороны Бендер прибыло несколько старших штаб-офицеров с конвоем из эскадрона карабинеров. При них был пакет Суворову от квартирмейстера всей южной армии и в нем же новый ордер от главнокомандующего:

«…По моему ордеру к тебе присутствие там личное твое соединит все части. Много тамо разночинных генералов, а из того выходит всегда некоторый рода сейма нерешительного. Рибас будет Вам во всем на подмогу и по предприимчивости, и усердию; будешь доволен и Кутузовым. Огляди все и распоряди, и, помолясь Богу, предпринимайте. Есть слабые места, лишь бы дружно шли… Представляю Вашему сиятельству поступить тут по лучшему Вашему усмотрению продолжением ли предприятий на Измаил или оставлением оного».

– Да-а, весьма противоречивое послание, – дочитав его, проговорил Суворов. – В любом случае Светлейший надеется на нас, мне же он дает в руки все полномочия по принятию решения у Измаила. А я ведь вас где-то видел, голубчик, – посмотрел он на стоявшего перед ним офицера с майорским горжетом. – Ага, помню, помню, Кишинев, главное квартирмейстерство армии. Так вы, господин майор, при его превосходительстве, при генерал-поручике фон Оффенберге состоите, не так ли?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – прищелкнул каблуками офицер. – Адъютант главного квартирмейстера армии секунд-майор Толстой. Прошу разрешения обратиться к вам с просьбой!

– Хм, ну, обращайтесь, – хмыкнул Суворов.

– Прошу у вас разрешение на участие в грядущем штурме крепости! – отчеканил Толстой. – Ходатайствую также и за пятерых офицеров, прибывших со мной из главного штаба. Все мы горим желанием быть вам полезными и готовы пролить свою кровь, дабы приблизить победу.

– О как! – усмехнулся генерал. – Прямо как в англицких или во французских рыцарских романах! Не хватает только лишь прекрасных дам, перед которыми можно демонстрировать свою удаль и дурь. Это война, господин майор, и здесь иногда убивают. Штурм нам предстоит кровавый. Я, признаться, еще не видывал столь грозной крепости, как Измаил.

– Я и мои друзья готовы рискнуть головой, – Митенька смотрел умоляюще на Суворова. – Ваше высокопревосходительство, поставьте нас на самые опасные участки в штурмовые колонны. У меня здесь друг воюет, его полк всегда впереди всех, в первой линии идет. Господин генерал, разрешите мне при нем быть?

– Любопытно, поведайте мне, сударь, и кто же ваш друг? – Суворов, развернувшись, быстро подошел к расстеленной на столе карте крепости.

– Полковник Егоров, ваше высокопревосходительство, особый полк егерей, – отчеканил Толстой. – Мы с ним еще с той, с прошлой кампании дружбу водим.

– Ты гляди-ка, не ожидал, – покачал головой генерал-аншеф. – Вот тебе и на – наш пострел везде поспел, даже при главном квартирмейстерстве армии связи имеет, ну и ну! Ладно, хотите, небось, отличиться при штурме и новые чины себе выслужить? – посмотрел он в глаза майору. – Надоело по штабам штаны в креслах протирать? Дело себе настоящее ищете? Хорошо, будет вам дело, Толстой! Пятеро с тобой таких же жаждущих славы, как и ты? Ну что же, каждый из вас получит направление к своей штурмовой колонне. Бог даст, коли живыми останетесь, хоть будете потом в штабах понимать, что это такое – настоящая война!

* * *

– Гляди-ка, гляди, как ловко забирается! – качали головой солдаты Херсонского и Свято-Николаевского гренадерских полков, стоя перед учебной фортецией.

Александр Васильевич лично продемонстрировал спуск по лестнице в ров, потом он так же с фузеей в правой руке легко взобрался на вал и уколол одно из установленных наверху чучел штыком.

– Вот так же, братцы, и вы делайте! – крикнул он сверху гренадерам. – Чай, не хуже меня, старика, сможете?! А если по десятку раз повторите, так потом даже и лучше сумеете!

– Как же, за тобой угонишься, вашвысокопревосходительство, у тебя же вон крылья за спиной! – выкрикнул кто-то из строя, и солдаты громко, раскатисто рассмеялись.

– А вот ежели по два десятка раз сюда заберетесь, так и у вас они отрастут! – нашел что сказать Суворов. – Ну, первый плутонг, давай, вперед!

Четверо суток отрабатывали суворовские солдаты штурмовой навык на учебной крепости. Весь вал ее был усыпан обломками от разбитых и разорванных чучел. До сего момента современная военная наука еще не знала такого способа подготовки войск к предстоящему штурму. А уж суворовское изречение – «Пот кровь бережет!» – стало крылатым выражением на века.

Седьмого декабря генерал-аншеф отправил в Измаил с парламентером лаконичную записку: «Сераскиру, старшинам и всему обществу. Я с войсками сюда прибыл. 24 часа на размышление – воля; первый мой выстрел – уже неволя; штурм – смерть. Что оставляю вам на рассмотрение».

Но как бы ни был страшен Суворов, прозванный Топал-паша, мощные укрепления, численное превосходство и неоднократное отступление от стен Измаила русских войск вселили в души туркам уверенность в их победе. Кроме того, Айдослу Мехмед-паша давно оповестил весь гарнизон о повелении султана рубить головы всем, кто переживет падение крепости. Гарнизон готовился драться насмерть!

Один из присутствующих при вручении записки Суворова османских командиров, хорошо знавший русский язык, заявил парламентеру: «Скорее Дунай остановит свое течение и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил!» Сераскир же прислал свой ответ на следующий день. Он предложил заключить перемирие на десять дней. Было очевидно, что турки решили просто потянуть время.

Девятого декабря Александр Васильевич созвал большой военный совет. Начиная с младших по чину, на нем высказались все присутствующие офицеры. Решение было единодушным. На раннее утро 11 декабря был назначен генеральный штурм крепости.

* * *

– Поручик Осокин, твои люди выдвигаются с полковыми и ротными отборными стрелками в полночь и подходят к османским укреплениям, как только можно ближе! – ставил задачу своим командирам Егоров. – Залегли за сотню шагов, прикрылись хорошо, так чтобы вас турки не разглядели с валов, и лежите себе тихонько, ждете подхода основных наших сил. Как только штурмовая колонна с цепью наших егерей приблизится, неприятель ее непременно обнаружит и начнет по ней вести огонь. Прапорщик Шмидт, задача отборных стрелков – подавить огонь орудий на всем нашем участке наступления. Повторяю: ваша цель – это расчеты османских пушек! От их картечи всегда несут самые большие потери атакующие. Ружейная же пальба у турок весьма бестолковая, и много вреда она не причиняет. Разведчики тоже бьют турок вместе с отборными стрелками. Первоначальная задача, я надеюсь, вам понятна?

– Так точно, господин полковник! – хором ответили названные офицеры. – Понятна!

– Для батальонных и ротных командиров задача остается все та же, мы ее уже со всеми вами проговаривали ранее, – продолжил Егоров. – Наша четвертая и пятая колонны левого крыла армии ведут наступление со стороны лощины на участок укреплений турок от Бендерских ворот и до Новой крепости. Эти колонны мы и прикрываем своим стрелковым боем, пока они прорываются через ров и вал, а потом и далее в самой крепости. Первый батальон майора Хлебникова разворачивается перед четвертой колонной бригадира Орлова, второй, майора Дементьева, соответственно действует перед пятой колонной атамана Платова. Господа секунд-майоры, проследите лично, чтобы у каждого вашего егеря был при себе двойной запас патронов и гренад, а у пионеров – в достатке направленные фугасы. Этот бой будет отчаянный, и возможности поднести все из тыла не будет. Да и вся тыловая наша служба будет занята выносом наших раненых к лазарету. Приказ ясен?

– Так точно, ясен! – встали со своих мест командиры стрелковых батальонов. – Есть проследить лично за наличием боевого припаса!

– Олег Николаевич, – Егоров кивнул своему второму заместителю, – Вам поручаю проследить за готовностью имеющихся у нас полковых фальконетов поддержать атакующие порядки. Эти орудия у нас небольшие, но вред они могут нанести неприятелю существенный. Александр Павлович, – обратился он теперь уже к полковому интенданту, – лекарская служба полка в полной готовности, я уже с нашим врачом обо всем переговорил. Его заботит только, чтобы наших раненых с поля боя выносили вовремя, безо всякой задержки. Проследите, пожалуйста, лично за тем, чтобы перед штурмом все егеря были накормлены горячим и получили боевой припас в избытке. Выдавайте его хоть весь из тех запасов, что мы имеем, все равно сейчас у нас все на кон здесь поставлено. Потом всех своих людей: поваров, ездовых, обозных и мастеровых, – абсолютно всех выдвигаете вслед за полковой стрелковой цепью. Их задача на первых порах – это пополнить боевой припас стрелковых подразделений, поддержать их своим огнем и прикрыть тыл от неожиданной атаки неприятеля, ну а затем выносить к лазарету раненых и… – Алексей, вздохнув, продолжил: – …И выносить погибших. Чтобы на поле боя ни один наш егерь не остался лежать! Напоминаю всем: штурмовые колонны начинают атаку после белой ракеты в пять часов тридцать минут утра, за три часа до рассвета. Делается это для того, чтобы взять валы и саму стену затемно и тем самым уменьшить потери от огня неприятеля. А потом уже для боя внутри крепости, среди городских строений иметь светлое время суток. Будьте тверды и уверены в нашей победе, господа офицеры! И да хранит нас всех Бог!

* * *

Топот десятков тысяч ног создавал глухой мерный шум, долетая до лежащих перед валами егерских цепей.

– Идут, штурмовые колонны идут, – пронесся по ним шепот. Защелкали открываемые ружейные замки и взводимые на них курки. Алексей приподнялся и сел на колени, приведя свой штуцер в боевое положение. Вот-вот, уже совсем скоро тут разверзнется ад и погибнут десятки тысяч людей. Позади и немного западнее, в той стороне, где шла третья колонна генерала Мекноба, в небо яркой огненной искрой ушла белая ракета. И тут же темнеющий впереди турецкий вал осветился множеством огней от выстрелов.

Пуля ударила в землю перед Афанасьевым.

– Вот зараза, ждали нас гады! Видать, предупредили их! – крикнул он и навел штуцер на чуть видную в мерцающем свете турецкую пушку. – Гриша, я двоих там вижу, ты давай левого бей, а я – правого! – и выжал спусковую скобу.

Отборные стрелки и штуцерники егерей заставили замолчать орудия турок, и подходящие колонны Свято-Николаевского гренадерского и Полоцкого пехотного полков встретил лишь ружейный огонь. Когда пехотинцы подбежали ко рву, ожило два орудия, которые ударили картечью и сразу же замолчали. Работные команды полков закидывали глубокий ров связками веток, фашинами и бревнами. Вот они установили одну, вторую, третью лестницы, и по ним в глубокий ров начали карабкаться первые плутонги пехоты, а затем и спешенные казачьи сотни. Егеря выцеливали видимые им поверх вала силуэты турок и разили неприятеля из своих ружей. Девять колонн русского осадного войска пошли разом со всех сторон на штурм внешнего вала.

На северной стороне крепости глубина рва и высота вала была таковы, что солдатам приходилось связывать по две шестисаженные лестницы, оказавшиеся короткими! Еще большие трудности испытывали две колонны казаков. Из Бендерских ворот вдоль лощины неожиданно выскочила толпа янычар и бросилась на них с намереньем уничтожить, а потом ударить по егерям и пехотинцам. Бой был неравный, казаки имели на вооружении в основном лишь одни пики и несли большие потери. Почувствовав, что берут на этом участке верх, турки усилили яростный натиск и заставили их попятиться назад. Наступил самый критический момент боя на всем северном участке русского наступления.

– Второй батальон, за мной! – скомандовал Алексей, выхватывая из ножен георгиевскую саблю. – Остальным поддерживать и дальше атаку вала!

Четыре сотни егерей и две роты Полоцкого полка спешили на помощь казакам. Еще пять-семь минут – и турки сами окажутся в западне при ударе им во фланг. Но этих пяти минут сейчас не было. Среди казаков, теснимых противником, начиналась паника, еще немного – и они бросятся прочь от янычарских ятаганов!

Положение спас полковой священник егерей отец Валентин. Он, оказавшийся поблизости с тыловой командой, поднял над головой крест и пошел навстречу толпе янычар. Скуфья слетела с его головы. Худенький, со всклоченной бородкой, в своей черной рясе и с развевающимися седыми волосами, батюшка шел с молитвой на клинки турок. Произошло чудо: казаки остановились, воспрянули духом и, развернувшись, ударили всей своей массой по янычарам. Их поддержали пять десятков егерей из тыловой службы, а во фланг туркам уже заходил второй батальон особого полка с пехотными ротами.

Лешка остервенело, наотмашь рубил клинком перед собой. Златоустовская сталь выбивала искры, встречаясь с турецкой. Слева и справа его подпирали и поддерживали егеря.

– Егорка, бей! – рявкнул Чижов и отбил от полковника клинок стволом фузеи. Коробов выстрелил в напирающего турка, а второго замешкавшегося пронзил штыком.

– На! – Егоров хлестнул противника перед собой саблей, и тот, взвыв, с просеченной грудью упал ему под ноги.

– Вперед, братцы! Дави-и! – крикнул полковник и, выхватив левой рукой пистоль, разрядил его в янычара, целящегося из длинноствольного ружья.

– Ура! – прокричал Коробов и, взяв наперевес фузею со штыком, пошел вперед.

– Ура! – подхватили воинственный клич егерь Чижов, унтер Кряжин и капрал Кириллов.

– Ура-а! – через пять секунд ревела уже вся масса русских пехотинцев, казаков и егерей. Турок рубили, кололи и резали. Янычары развернулись и попытались было скрыться в лощине, но в тыл им зашла подмога от шестой колонны генерал-майора Кутузова. Через несколько минут со всем двухтысячным отрядом султанских гвардейцев было покончено. В плен здесь никого не взяли.

Развивая наметившийся в самом центре северной стороны успех, четвертая и пятая колонны русских преодолели ров и, поднявшись на вал, завязали бой уже на самой его вершине.

В это же самое время на свой участок вала взошла и вторая колонна генерал-майора Ласси. Перебив неприятеля наверху, его солдаты ударили в сторону Хотинских ворот и редута Табие. В это же время со стороны реки из подошедших судов высадились три десантные колонны от Хосе де Рибаса. Валы здесь были не такими высокими, а турок отвлек фланговый удар гренадеров Львова из первой колонны, атаковавшей вдоль берега, и десантники довольно быстро очистили прибрежные укрепления от турок. К восьми часам утра внешняя линия неприятельских укреплений была взята русскими войсками на всем ее протяжении.

До рассвета оставалось совсем немного времени. Переведя дух, сильно поредевшие колонны бросились на штурм каменных крепостных стен.

– Огонь без команды! Целься лучше, стреляй чаще! – кричали унтеры и ротные офицеры, подбадривая своих егерей. Рассредоточенные в цепь, они вели жалящий огонь, прикрывая лезущих на стены пехотинцев и казаков. В сером предрассветном свете все вокруг гремело, пороховой дым застилал окрестности, а запах гари бил в ноздри. Там, на стенах, сейчас решалась судьба крепости! Сбрось неприятель с нее атакующих – и расстрелять их перед валом в дневном свете не составит большого труда.

– На штурм! На штурм! На штурм! – били сотни ротных, батальонных и полковых барабанов.

Черными, покрытыми коркой от нагара пальцами Лешка вытащил очередной патрон и скусил с него кончик.

– Никита, бегом к Уфимцеву, пускай он фальконеты сюда подкатывает! – крикнул он вестовому, всыпая порох в дуло. – Скажи, чтобы не позднее чем через четверть часа его канониры были готовы вкатить их в Бендерские ворота. Еще немного, здесь турок дожмем, и они распахнутся!

Тяжелая картечная пуля ударила в бедро, плющась о рукоятку пистоля. Мощный толчок сбил с ног Алексея, часть свинца, отклонившись, все же срезала кожу бедра, но болела даже не сама рана, а сильно отбитое место удара.

– Ваше высокоблагородие, вы как?! Вам помочь?! – к полковнику подбежал Радован вместе с Митей Толстым и двумя егерями.

– Капитан-поручик, я в порядке! Ведите бой! – прорычал Егоров, с трудом вставая на ноги.

– У вас кровь, господин полковник! – крикнул Толсто́й. – Давайте мы перевязь вам наложим!

– Господин секунд-майор, господин капитан-поручик, выполняйте приказ! Готовьте свой батальон к подъему на стены! – зло рявкнул Алексей и взвел курок своего штуцера.

На нескольких участках стены уже вели бой взобравшиеся по лестницам русские солдаты, и им как никогда была нужна поддержка егерей-стрелков.

Вот она цель! Турок, стоя на башне, махал там знаменем и что-то призывно кричал. Его голоса за какофонией шума боя не было слышно, но Алексей понял: – байрактар подбадривает воинов султана. Мушка наложилась на прорезь целика, закрывая ее середину. Османское знамя, подсвечиваемое отблесками пожарищ, казалось багрово-черным. Оно то пропадало в накатывающих клубах дыма, то вновь открывалось для глаз.

Вдох, выдох, вдох, выдох. Алексей выровнял дыхание и потянул спусковой крючок. Приклад ударил в плечо, привычно шибануло в нос пороховой копотью, а с каменной башни, переломившись в поясе, летел вниз вместе со своим знаменем байрактар.

– Вперед, братцы! – призывал своих егерей капитан-поручик Милорадович. Стрелки в зеленых мундирах лезли по лестницам вверх, чтобы поддержать пехоту и казаков. Совсем скоро грохнули разрывы их гренад – это выбивались гарнизоны турок во внутренних казематах. Прошло немного времени, и вся северная часть стены оказалась зачищенной от неприятеля. Бендерские ворота распахнулись, и в них влетел конный резерв, введенный в бой Суворовым. Кавалерия порубила отступающих вовнутрь города защитников внешних укреплений, но была вынуждена отступить обратно.

– Полковник, там из каждого дома десятки стволов бьют! Все улицы перегорожены! – кричал оглохший от грохота выстрелов командир драгун. – Моим всадникам там точно не пройти, развернуться негде!

Рассвет разогнал тьму, с захваченных крепостных стен было прекрасно видно, как среди строений в городе суетятся толпы турок, усиливают баррикады на улицах и бьют из каждого окошка, выцеливая далеких пока еще русских.

Полоцкий и Свято-Николаевский полки, казаки Платова и Орлова, разбившись на батальонные и эскадронные колонны, двинулись по главным улицам в сторону центра города. Рассыпавшись по штурмовым плутонгам, среди них шли егеря.

– Митя, какой раз уже тебе говорю – ну не лезь ты вперед! – кричал Алексей Толсто́му. – У тебя навыка боя в строениях нет, держись вон все время за Радованом!

Возле уха свистнула пуля и ударила в стену дома. Лешка пригнулся и, прихрамывая, перебежал на десяток шагов вперед. В двух больших домах слева и справа перед ним егеря с гренадерами выбивали защитников. Впереди был широкий простреливаемый перекресток, а из огромного, как цитадель, каменного дома палили вовсю из ружей турки. Вдобавок улицу впереди перекрывала высокая баррикада из наваленного хлама. Поверх нее сидела пара десятков неприятельских стрелков и тоже осыпала пулями подступы.

– Вперед, гренадеры! Свято-Николаевский полк, вперед! – увлекая за собой солдат, на перекресток выскочила колонна во главе с майором Бестужевым. Турки остервенело ударили по ней изо всех своих стволов. Егеря прикрывали атакующих, непрерывно паля из фузей и штуцеров, но хорошо укрытые в строениях обороняющиеся несли несоизмеримо меньшие потери, чем их противник. Упал на мостовую один, за ним второй, третий русский солдат, и вот их уже рухнуло более десятка. Бестужев бежал вперед как заговоренный. Неожиданно он словно бы поскользнулся и как-то боком осел на дорожные камни.

– Майора убили! – закричали в колонне, и она начала пятиться назад.

Не помня себя, Лешка рванул на перекресток. Вслед за ним бежали Митенька и пять егерей. Толчок и резкая боль в руке! Пуля ударила его в левое предплечье. Рывок рукой. «Не перебита!» – мелькнула в голове мысль. Опускаясь на колени рядом с другом, Лешка нащупывал на шее у него пульс.

– Вашвысокобродие, отходим! – крикнул Лужин, подхватывая с капралом Кирилловым тело майора. Пятясь назад, егеря из пятерки прикрытия водили стволами ружей перед собой. Из окна высунулся по пояс турок, целясь в отходящих.

– Мой! – крикнул Алексей, спуская курок штуцера. Вслед за выстрелом раздался резкий вскрик, и тело турка вывалилось из окна.

Тихон Мухин бросил одну за другой две дымовых шашки, и черные густые хлопья едкого дыма частично скрыли отходящих от неприятеля. Хлопали выстрелы из домов и от баррикады. Пули плющились и крошили кирпич. Кириллов выпустил тело Бестужева и рухнул ничком на камни, на его спине расплывалось большое кровавое пятно.

– Федот! Нет! – закричал Мухин. Подбежав, он перекинул себе на спину друга и засеменил с ним в сторону проулка.

Митенька, перепачкавшись в крови, подхватил под руку тело Бестужева, и они вместе с Лужиным поволокли его прочь в безопасное место.

– Лешка! Лешка! Алексей, потерпи! Сейчас! – Егоров разрезал кинжалом офицерский кафтан, камзол, исподнее, добираясь до тела. Входное отверстие на груди алело ручьем ярко-красной крови.

Веки у лежащего дрогнули, и глаза приоткрылись.

– Вот и все, друг! – чуть слышно прошептал Бестужев. – Теперь мне уже ничего не нужно. Прощай, еще сын будет – моим – нашим – именем его назови… – Изо рта побежала струйка крови, он резко дернулся и обмяк. Застывший взгляд смотрел куда-то ввысь, в это покрытое копотью небо.

– Ваше высокоблагородие, Алексей Петрович, простите, все боковые здания зачищены! – опустившись рядом с полковником на колени, докладывал Радован. – Но этот перекресток – он нам много крови будет стоить. Там такие дома большие напротив и улица широкая, она вся простреливаемая, а еще ведь баррикада стоит!

Егоров закрыл глаза Бестужеву и посмотрел на Радована.

– Милорадович, гоните фальконеты сюда! Где там наши орудийщики?! Чтоб им!.. Пару фальконетов сюда и быстрее к перекрестку катите!

– Слушаюсь, господин полковник! – Капитан-поручик вскочил на ноги и прокричал что есть сил, перекрывая грохот боя: – Чижов! Чижов! Бери всю свою банду и быстро дуй за фальконетами. Приказ командира полка – подкатить сюда пару. Пулей туда и обратно!

– Павших к боковинам здания подтаскивайте! – распорядился Алексей. – Раненых тоже туда же. Чтобы людям Рогозина их не приходилось искать, а быстрее на носилки класть и к лазарету выносить.

– Вашвысокоблагородие, разрешите, я вас перевяжу! – попросил его сержант Дубков, закидывая свой штуцер за спину. – У вас с локтя вона как кровь стекает, – кивнул он на раненую руку. – Господин полковник, вы же нас сами учили, что с такими ранами не можно шутить! Непорядок это, ну что вы, в самом-то деле! – ворчал ветеран, видя нерешительность командира.

– Давай уже, Макарович, перевязывай, – вздохнул Лешка, – только побыстрее, да и не стоило оно того, там так себе царапина, кость-то ведь сама целая.

– Царапина не царапина, а положено все обильно спиртусом проливать, а потом уже чистым полотном оборачивать, – все ворчал Макарович, вспарывая кинжалом рукав. – А то других учат, а сами!..

– Что, Митя, не ожидал такого?! – спросил Алексей у сидящего возле стены дома Толстого. – А ты молодец, не трус! Не отступил. Не ожидал я от тебя такой прыти! – и зашипел, дергая рукой.

– Тихо, тихо, вашвысокоблагородие! Потерпите, – успокаивал его Дубков. – Сейчас еще маненько, еще чуть-чуть, вот рану пролью, а там уже и перевязывать буду.

Внутри крепости в это время шел бой. Сражение после взятия стен не только не затихало, но приняло еще более ожесточенный характер. Каждое здание приходилось брать приступом. Турки словно обезумели и дрались с отчаяньем обреченных. Город горел во многих местах, в его кварталах сейчас сражались и гибли более семидесяти тысяч человек. Через открытые городские ворота Суворов ввел в крепость последние резервы – шесть спешенных кавалерийских полков и двадцать полевых орудий.

– Алексей Петрович, фальконеты едут! – крикнул капитан Самойлов. – Два, как вы и сказали.

К перекрестку, гремя обитыми медью колесами, подкатили пару небольших орудий с зарядным передком.

– Дымы! – рявкнул Уфимцев, и пара дымовых шашек прикрыла расчет от турецких стрелков.

«Ба-ам! Ба-ам!» – ударили картечью первые выстрелы. Как ни был мал калибр этих пушечек, но рой мелкой, «ближней» картечи осыпал цель отменно. Картечины били по стенам, они влетали в окна и бойницы, впивались в тела защитников, убивали и ранили их. Огонь турок из большого каменного дома сразу же прекратился, и по баррикаде ударили небольшими ядрами.

– Уйди в сторону, мелочь, сейчас большое орудие подкатится! – рявкнул усатый фейерверкер, подбегая к Егорову. – Вашвысокоблагородие, старший фейерверкер Тесов Игнат! Велено было по вашей улице мой единорог пустить. Главнокомандующий полевую артиллерию в город ввел!

– Друг дружке вы не помешаете, Тесов, наоборот, турки меньше высовываться будут, а значит, и слабее по вам стрелять станут, – ответил артиллеристу Егоров. – Выставляй, братец, свое орудие рядом с моими и бей по баррикаде. Ты ее своим калибром одним махом разберешь, а фальконеты будут пока здания картечью осыпать, чтобы ни одна гадина оттуда не высунулась!

Вскоре переулок заволокло клубами дыма от сгоревшего пороха. Два маленьких и одно большое орудие из него крушили оборону противника на этой, в общем-то, небольшой по меркам всего города улочке. То же самое сейчас происходило и по всему Измаилу. Турок было больше, но они вели бой разрозненными силами, не имея общего, централизованного управления. Александр Васильевич Суворов же, напротив, очень четко чувствовал «музыку» всего гигантского сражения и усиливал опасные участки войсковыми резервом и артиллерией.

Баррикаду разметало уже после третьего ядра, потом по ней прошлась крупная картечь, а в самом конце «подмела» и ближняя. Здания напротив, все в выщерблинах от картечин, были окутаны завесой от известняковой пыли.

– Вперед, братцы! – рявкнул Егоров и, припадая на раненую ногу, потрусил к перекрестку. Опережая командира полка, рванули в атаку егеря и гренадеры. В окна дома и в бойницы полетели гренады. Внутри оглушительно грохнуло, и десятки русских воинов нырнули в выбитые взрывами проемы. Там хлопали ружейные выстрелы и слышались душераздирающие крики. Еще один дом на пути к центру города был взят.

– Где черные всадники?! Где конная гвардия султана?! Где беслы?! – нависая над взятым в плен испуганным турецким командиром, кричал, вытаращив глаза, Лужин. Вид этого грязного, со шрамом на щеке русского, с окровавленной саблей в руках, ввел субаши в состояние ступора. Он жался к стене и испуганно визжал, понимая, что это конец и его прямо сейчас будет рубить и резать вот этот страшный русский, зеленый шайтан-егере.

– Давай, Митя, иди, у тебя лицо здесь самое ласковое, – толкнул Толсто́го Алексей. – Делай как я и говорил: заслони турка от сержанта спиной, крикни на него, можешь даже топнуть ногой для пущей правдоподобности. В общем, стань защитником пленного. А потом расспроси его по-доброму. Ты ведь знаешь немного по-турецки? Ну, вот и объяснись. Пообещай, что мы жизнь ему сохраним, пусть он, главное, расскажет, где нам этих беслы отыскать. Иди же, иди, давай, а то он сейчас точно со страху помрет. Переиграет Цыган. Где нам еще одного живого турецкого сотника найти?!

Около полудня войска колонны генерал-майора Ласси Бориса Петровича первыми достигли середины города. Здесь во дворце коменданта крепости Айдослу Мехмед-паши засело более тысячи янычар. Русские вели безуспешные атаки более двух часов. Наконец прибыл с четырьмя орудиями секунд-майор Островский. Единороги обрушили шквал картечи и разрушили ворота. Фанагорийские гренадеры пошли на штурм и перекололи всех находящихся во дворце штыками.

– Смещаемся правее к ханскому дворцу! – скомандовал егерям Алексей. – Передать всем нашим штурмовым отрядам и плутонгам: собираемся в единую колонну!

Вместе с особым полком Егорова пошел и первый батальон Свято-Николаевского гренадерского полка, командовал им после гибели Бестужева премьер-майор барон Корф.

Из дворца и прилегающих к нему казарм велся плотный ружейный огонь. Здесь с отборными своими воинами, остатками султанской гвардии и пятью сыновьями укрывался брат крымского хана Каплан Герай. Именно в этом месте и должен был находиться, по словам «языка», алай черных всадников – беслы.

Русские войска обложили дворец уже с двух сторон, а вот теперь и с северной стороны показались стрелки в зеленых мундирах.

– Уфимцев, орудия на прямую наводку! – скомандовал Алексей. – Бейте с единорогами Тесова крупной картечью по окнам и по главному входу! Никому ко дворцу близко не лезть, перекрываем пока эти две улицы!

На площади перед входом уже лежало несколько десятков трупов в русских мундирах. Подполковник из Полоцкого пехотного выстраивал штурмовую колонну для новой атаки.

– Елагин, подожди, опять людей без толку положишь! – крикнул командиру пехотинцев Алексей.

Орудия неподалеку грохнули, и они оба непроизвольно прикрыли уши.

– Сейчас артиллеристы пристреляются, гренадеры Свято-Николаевского и все мои вместе соберутся, вот потом и ударим вместе!

В это время распахнулись ворота и из внутреннего двора на площадь вынесся огромный табун лошадей. Обезумевшие от грохота, запаха крови и дыма животные неслись по улицам, сбивая на своем пути и турок и русских. Вслед за ними выскочила татарская конница.

– В каре-е! – прокричали командиры, сбивая вокруг себя солдат в шеренги. Здесь как никогда пригодились совни, не позволявшие всадникам неприятеля приблизиться вплотную. В отчаянной схватке татары прорубили через Полоцких пехотинцев проход на дорогу к Бендерским воротам. Пали расчеты орудий и фальконетов, и несколько сотен татар рванули вперед по улице.

«Все это неспроста, сейчас и беслы тут пойдут! – мелькнула в голове у Алексея мысль. – Положат всех татар и по их трупам наружу прорвутся!»

– Перекрыть проход! – рявкнул Егоров и побежал к улице, увлекая за собой егерей. Окровавленный фейерверкер, опираясь на колесо, поднялся с мостовой и застыл с дымящимся пальником у единорога. Время словно бы замедлилось. Алексей с отчаяньем понимал: он не успевает! Из боковых ворот выкатывала плотная колонна одетых во все черное всадников.

– В строй! Все в строй! – кричал Лешка, сжимая в руках штуцер с надетым на него штыком. – Плотнее стоять! Первая шеренга, с колена! Вторая и третья, стоя! Товсь!

В перемешанном строю застыли сейчас егеря, гренадеры и простые пехотинцы. Полторы сотни, не больше, все, что удалось сейчас сбить в этот заслон.

Топот конной массы накатывал на русских. Беслы скакали в мрачном молчании. Стоящий перед строем у орудия фейерверкер в мрачной усмешке поднес к затравочному отверстию пальник. Он уже погиб. Но у него еще есть он, этот последний выстрел в упор. За ребят! Сотня мелких картечин ударила в самую середину колонны, разрывая первые ряды конницы.

– Первая шеренга, огонь! – рявкнул Егоров. – Вторая, огонь! Третья, огонь!

По трупам, разбивая их в кровавое месиво, рвались вперед остатки лучшего в Османской империи конного алая. Рев сотен глоток, сверкание клинков, дикое ржание коней – все смешалось на площади перед ханским дворцом!

– На! – Лешка ударил штыком в грудь ближайшего врага, его конь встал на дыбы, и штуцер полковника вырвало из его рук. Блеснула сабля, другой всадник хлестнул стоявшего рядом Толсто́го и сам же получил удар клинка совни в лицо.

– Фарха-анг! – заорал Егоров, выхватывая свою саблю из ножен. – Фарханг!

Беслы прорубили проход, и их масса хлынула по нему в сторону Бендерских ворот.

– Уходят! – Алексей выхватил пистоль и выстрелил в скачущего прямо на него всадника. Конь убитого шарахнулся в сторону, и проезжающий мимо другой беслы хлестнул русского офицера своим клинком. У Лешки потемнело в глазах, и он осел на камни мостовой.

В отчаянном бою прорываясь сквозь город, полегло несколько тысяч всадников Каплан Герая, пал и он сам вместе с пятью своими сыновьями. За пределы города прорубилось только лишь две сотни беслы. Все остальные пали на узких улочках крепости.

В два часа пополудни все девять русских колонн прорвались в центр города. К четырем часам дня победа была одержана окончательно. Измаил пал.

Потери турок были огромны. В плен было взято не более девяти тысяч человек, из которых более двух скончались на следующий день от ран.

Согласно заранее данному Суворовым обещанию город по обычаю того времени был представлен во власть солдат. Вместе с тем генерал-аншеф принял меры для обеспечения порядка. Генерал Кутузов, назначенный комендантом Измаила, в важнейших местах крепости расставил усиленные караулы. Внутри города и в предместьях были открыты несколько госпиталей. Тела убитых русских увозились за город и погребались по церковному обряду. Турецких же трупов было так много, что был дан приказ бросать их тела в Дунай. На эту работу были определены многочисленные команды пленных из тех, кто не имел серьезных ранений. Но и при таком способе Измаил был очищен от трупов только лишь за неделю. После этого пленных направляли партиями в Николаев под конвоем казаков.

* * *

– Ваше высокоблагородие, господин полковник, вы меня слышите? – донесся, словно сквозь пелену, далекий голос. – Водички хоть ложечку испейте, Алексей Петрович, на мятке эта водичка настояна.

Лешка с трудом, медленно открыл глаза. Белая парусина над головой, и на фоне ее улыбающееся усатое лицо лекаря Мазурина.

– Ну, вот и славно, ну, вот и хорошо, глазки-то мы свои открыли, а ведь три дня не в себе были, – воркуя, словно бы с маленьким ребенком, Спиридонович поднес серебряную ложечку к губам Егорова. – Вот же какие мы молодцы, уже и пьем сами, совсем скоро и кашку кушать начнем.

– Что у меня? – еле слышно, с трудом ворочая языком, прошептал Алексей.

Лекарь, прислушиваясь, наклонился ближе.

– Да все хорошо, вашвысокоблагородие, – наконец-то разобрал он шепот полковника. – Руки и ноги у вас целые. Крови вот только много потеряли. Ну да полежите у нас, окрепнете, а потом опять бегать будете. Илья Павлович – ох ведь и умелец! Все как надо вам сделал, зашил. Рука у вас пораненная с ногою была, а уж как сильно грудь просеченная! – и, всплеснув руками, воскликнул: – Не-не-не, вы только не волнуйтесь! Язык мой дурной! – И стукнул себя по губам ладошкой. – Все у вас хорошо, Алексей Петрович.

– Полк, как полк? Уцелел кто? – Алексей попробовал было приподнять голову, но не смог. Сильнейшая слабость сковывала все его мышцы.

– Лежите, вашвысокоблагородие! Нельзя вам покамест шевелиться! – испуганно закричал Спиридонович. – Илья Павлович такое увидит – и меня ведь поедом заест! Ну-ка, вот, водички маненько отпейте, – и влил в пересохшие губы Егорову еще одну ложку. – Целый наш полк, Алексей Петрович. Половина точно на своих ногах. Еще треть рядом, в лазарете по палаткам лежит. А здесь с вами, в охфицерской, трое, это те господа, которые сильно ранетые. Рядышком, с правого бока тот господин майор, что перед самым штурмом к вам из Кишинева приехал, – кивнул он в сторону. – Тоже ведь два дня они без памяти были, только вот вчерась к вечеру в себя пришли.

Алексей сделал попытку повернуть голову, но не смог.

– А там вон, в ногах, перед самым входом господин Милорадович лежит, младший, который Радован. В соседях у него Травкин Кузя, прошу прощения, теперяча он их благородие, прапорщик Травкин Кузьма Иванович, ну, это тот, который полуротой в дозорных командует. А к вам ведь уже два раза высокие чины заходили, генералы важные али бригадиры, все спрашивали у нашего врача про вас.

«Полк жив, половина на ногах, треть в лазарете, – звучали в голове слова лекаря. – Полк жив! Жив…»

Веки дрогнули, и Алексей закрыл глаза.

Мазурин встревоженно припал к его груди и прислушался к мерному дыханию.

– Вот так, вот и правильно, Ляксей Петрович, – прошептал он. – Сон – это ведь самое лучшее лекарство для раненого. Ну, все, слава тебе господи, оживает господин полковник.

Он встал с табурета и тихонько, на цыпочках отошел от постели Егорова.