Глава 5. Бырлад. Весеннее стояние

Весть о прибытии отряда полковника разлетелась со скоростью молнии по всему Бырладу. Заляпанных грязью путников встречали, кроме егерей, драгуны, мушкетеры пехотных полков и гренадеры фанагорийцы. Распутица надежно отрезала третью дивизию Суворова у вышедшего из берегов Серета от всей остальной русской армии. Две недели уже не поступало сюда никаких вестей с «большой» земли. Не было и подвоза провианта.

– Братцы, Карпыч, Карпыч приехал! – Пара десятков седоусых егерей тискала в своих объятиях отставного солдата. Расталкивая их, к ветерану пробился пожилой унтер.

– Ванька, ты?! – крикнул он, кидаясь к Зубову.

– Живой, живой, старый пень! – крикнул тот в ответ, тоже бросаясь навстречу сержанту.

– А я уж думал, не увидеться нам с тобой более, – расчувствовавшись, смахнул слезу со щеки инвалид. – Ну, вот куды уж мне, да с моей-то культей?! А вот же гляди, Макарович, и опять мы с тобою вместе. Прямо как и не было энтих самых шестнадцати долгих годков!

– Бра-атка! Не верю я, что это ты! – Макарыч все не выпускал из своих объятий друга. – Да как же это ты вдруг здесь-то оказался?! Ты же ведь в поместье вместе с Потапкой сейчас должо-он обретаться? Ах, Федька! Ну и зараза! И ведь ничего мне не сказал, ирод, про тебя! Где теперяча эта черная шлында прячется?! – и он обернулся, выискивая среди людей Цыгана. – Иди, иди сюда, стервец! – наконец заметил он в толпе смуглое лицо Лужина. – Я вот тебе сейчас весь твой чуб на клочки-то повыдергаю!

– Илья Павлович, принимай раненых! – заметив подходящего к повозкам полкового врача, распорядился Егоров. – Трое их тут у нас. Тяжелых никого среди них нет, но в дороге растрясло порядком ребят. А это к тебе в помощь из Херсонского госпиталя два новых лекаря прибыли: Устинов Венедикт и Стринадко Онисим, – представил он Дьякову молодых медиков. – Господин Войнович их лично рекомендовал, говорит, что смышленые они парни. Вот, в дороге уже и боевое крещение даже приняли.

– Господин полковник, вас хоть не оставляй одного, ну ведь никак без приключений не обойдетесь, – покачал головой Живан, наблюдая, как подлекари перекладывают из саней на носилки раненых. – Лужин ведь как чувствовал, что поскорее нужно обратно скакать. Весь грязный, исхудавший к нам с дороги прибыл, и так ведь он сам смуглый, а тут и вообще, словно бы арап, почернел. Прискакал только и сразу кричит вместо доклада: «Быстрее, быстрее отряжайте людей, господин подполковник! Место там, где наши сейчас остались, совсем нехорошее! Худое шибко место! Нужно поскорее к Ляксею Петровичу возвращаться!»

– Ладно, все обошлось, – устало вздохнул Алексей. – Теперь-то, считай, что уже дома. У вас-то как тут? В полку все ли в порядке? С турками стычек не было?

– Да в порядке, а чего нам? – пожал плечами Милорадович. – Боевых действий по причине крайней распутицы никаких уже давно не ведется. Воюем мы лишь с грязью, со вшами да с неустроенностью. Дозорные десятки уходят сейчас в поиск, словно бы на каторгу, а по возвращении долго еще отмыться не могут. И когда уже тут только все подсохнет, вот же всегда здесь на юге с этим такая беда. С моря постоянно сырой воздух сюда задувает, земля только вот от снега освободилась, а еще ведь и дождь вторую неделю непрерывно идет. Только за порог хаты шагнешь, а там каша. Все малые ручьи сразу полноводными реками стали, а каждая лужа как озеро. Потому и учебу мы ведем на месте, в местах квартирования плутонгов. А так, собственно, все как обычно, ничего интересного здесь не происходит. Изредка если только кто по местным злачным местам побродит, напьется там да подерется сдуру. Ну а потом, как и положено, неделю выгребные ямы в месте постоя чистит. Но это уже, как я сказал, редкость. Александр Васильевич периодически всем проверки устраивает, фанагорийцы чего-то учудили недавно, так два дня в полях, в грязи по колено строевыми экзерциями занимались. К нам у него серьезных замечаний никаких не было, так что, думаю, не стыдно будет по прибытии представляться. Ну да ты и сам скоро у него все узнаешь, он вот только на неделе про тебя спрашивал, уточнял, когда ты вернуться к полку будешь должен.

– Понял, сегодня же как только приведу себя в порядок, так сразу же и пойду, – сказал Егоров, сбивая комья грязи с сапог. – Так-то вот неудобно неухоженным к генералу являться. Александр Васильевич, он ведь аккуратность и порядок во всем уважает.

– Вашвысокблагородие, вы уж не обессудьте, обожди маненько вот тут вот, на этой скамеечке, поет пока барин, – Прошка чуть подвинул лавку подальше от входа, – чтобы вам не дуло, а то ведь сыростью так и веет с улицы, – пояснил он Алексею.

За дверью личных покоев генерала слышалось громкое пение. У Суворова была каждодневная привычка послеобеденного чая петь по нотам духовные концерты Бортянского и Сартия. Продолжалось это обычно у него не менее часа. Петь духовные песни Александр Васильевич очень любил, мог он и прислуживать вместо дьяка в храме. Голос при этом имел сильный, глубокий и басистый.

Наконец за дверью все стихло и денщик выскочил из соседней комнаты с ведром ледяной воды и медным тазом в руках.

– Прошка, ну где ты там бродишь? – донеслось из комнаты, и Дубасов, распахнув дверь, нырнул вовнутрь.

Через пару минут послышалось фырканье и довольные выкрики:

– Лей, лей, не жалей, чтобы водица по всей спине ручейками текла! Ах, как же она хороша! Ах, какая она ледяная-то у тебя нынче! Ну ты и угодил мне сегодня, Прошка! Стопочка тебе за ужином полагается. Ну, все, все, ступай теперь, разотрусь насухо и сейчас же одеваться буду. А ты мне адъютанта с письменными делами покамест позови!

– Барин, там полковник егерский, Ляксей Петрович который, он твоего приема в горенке ждет, – пробасил Прохор. – Может, он раньше того адъютанта к вам зайдет? Давно ведь там сидит, все ваши песни уже выслушал.

– Егоров, Алексей, ты ли там?! – выкрикнул из соседней комнаты командир дивизии. – Заходи сюда, я уже и мундир надел!

– Ваше высокопревосходительство, полковник Егоров из краткосрочного отпуска к месту постоянной службы прибыл! – громко доложился Алексей, вскинув ладонь к виску. – Готов выслушать ваши приказания!

– Ух ты, какой шумный! Я тут только что пел, старался, так ты ведь даже громче меня голосишь! – с улыбкой проговорил генерал, осматривая Алексея своим искристым лукавым взглядом. – Рад, весьма рад я, что ты так рано до армии добрался. Больших дел у нас из-за распутицы пока что никаких нет. Однако это хорошо, когда хозяин в любой воинской части на своем месте пребывает. По твоим егерям у меня неудовольствия никакого не было. Службу они, несмотря на непогоду, несут вполне себе исправно. В дурных делах замечены не были. Еще недельки три мы пока подождем, чуть просохнет в округе, и думаю, что для вас тоже дело сыщется. С диспозицией наших войск ты хорошо знаком. Общее представление о неприятеле имеешь, так что я даже и к карте тебя подводить не стану. Для нашей дивизии задача его светлостью, князем Потемкиным, не менялась – это, как и прежде, удержание правого фланга русской армии от всякого неприятельского действия. Ну и, собственно, связь с действующей здесь же армией союзников под началом принца Кобургского. Цесарцы, в отличие от нас, сумели в прошлом году воспользоваться плодами побед после сражений под Фокшанами и Рымником и заняли большую часть Валахии. Главная зимняя квартира у них сейчас находится в Бухаресте, и все расположение австрийских войск говорит о том, что они намерены и далее продолжить свое наступление на юг, в сторону Дуная. А там у нас что? – задал он быстрый вопрос своему собеседнику и сам же на него прямо сразу ответил: – Правильно, полковник, сам все знаешь, бывал там не раз. А там остается последняя и самая сильная османская твердыня на левом берегу Дуная – крепость Журжи. Та крепость, возле которой в прошлую войну было пролито столько нашей крови. Замысел Фридриха мне понятен, я бы и сам, как он и планирует, точно так же поступил – овладел бы этой последней крепостью турок на нашей стороне и выбил их всех за Дунай. Огромная река надежно бы обезопасила правый фланг всей нашей армии от неожиданного удара неприятеля, а самому вполне можно было бы планировать дальнейшее наступление на Румелию. А еще лучше бы переправиться на правый берег, взять решительным штурмом Силистрию и совершить марш к Констанце, отрезав всю огромную группу неприятельских войск у Измаила, Тульчи и Браилова. Не знаю, конечно, насколько хватит духа у принца Кобургского, но то, что у него есть право на самостоятельные действия от своего императора, – это, Алексей, дорогого стоит. Тут он с развязанными руками в отличие от нас. И все равно из-за распутицы раньше чем через месяц цесарцы на Журжу ни за что не пойдут, так что и у нас тоже время подготовиться к переходу имеется. Сейчас становится худо с провиантом, и мы переходим на пищу долгого хранения, как та же солонина. Мало у нас и боевого припаса, подходит к концу фураж для коней. Но все это не будет иметь большого значения, если главнокомандующий, наконец, примет решение помочь союзникам. Тут уж мы и с одними сухариками до Журжи добежим. А там: «Ура! Ура!» – и на штык османа, в его лагере провиант себе добудем! Но их светлости в войсках пока что нет, и когда он к ним из столицы прибудет, достоверно никому неизвестно. Генерал-аншеф Меллер же принимать любые серьезные решения без одобрения главнокомандующего не вправе. Он сам мне буквально месяц назад об этом рассказывал, когда я предлагал ему двинуть дивизию вперед по твердым пока еще и не раскисшим дорогам. Вот так мы и воюем, полковник! А что же поделать? – развел руками Суворов. – Ждать? Ничего-о, попомни мои слова, Егоров: как только совсем жарко под Журжи станет, так наши союзнички быстро найдут, как и где им на их светлость надавить, дабы поскорее для себя помощь истребовать. А я ведь принцу еще осенью говорил: «Согласовывайте, Ваше высочество, с Григорием Александровичем загодя все совместные действия». Так нет же, самонадеянность и жадность тут правят бал! Не хотят австрийцы с нами славой делиться. Надеются они в одиночку всю османскую журжевскую группировку разбить и с того все лавры себе получить. Ну-ну, вот и поглядим, как же без русского солдата у них там это получится! Ну а пока, Алексей, занимайся полком. Далеко в поиск своих егерей не отпускай. Тут рядышком, верст на десять-двадцать пусть отходят. А там уж и видно будет, как события на юге развернутся. Я, как только дорога наладится, все одно в штаб армии отправлюсь за новыми приказами.

* * *

Прошел месяц март. С провиантом становилось все хуже. Выручали запасы долговременного хранения в виде солонины, сухарей и зерна. На подворьях, занимаемых интендантской службой полка, тыловики и дежурные помощники из рот дробили пшеницу, мололи на самодельных мельницах и потом обжаривали ячменную муку. Засоленную в бочках свинину они не менее пяти раз промывали сменяемой ледяной водой, а потом еще около суток она у них отмачивалась в огромных бадьях. Только после этого ее можно было класть в котлы с крупой, и все одно каша получалась весьма соленой.

– Эх, в поход бы, что ли, уже пойти, – вздохнув, сказал Южаков. – На пригорках уже вон, носок сапога трава закрывает, на цветах пчелы жужжат, а в низинах воды по пояс, все ручьи да реки в разливах.

– Рано покамест нам в поход идти, – потянулся, вставая с лавки, Фадей. – Далеко ты не уйдешь, мигом твои ноги словно бы чугунные станут. С них ведь грязь что сбивай, что не сбивай, а все одно она тут же на них обратно налипнет. Не-е, правильно Степан, который из ротных вестовых, сказывал, что раньше середины апреля даже и думать не моги о походе. Вот скоро их высокопревосходительство в главную квартиру армии съездит, глядишь, и для нас что-нибудь прояснится.

– Ага, коли он в Кишинев скатается, может, тогда и подвоз провианта будет, – со вздохом сказал Фрол. – А то вчерась вон, по три сухаря только лишь выдали плесневелых, а в каше из приварка одна лишь солонина с душком. Говорили же, что по жребию из дивизионного интендантства нашему полку одна из бочек совсем плохая досталась. Видать, не углядели тыловые крысы за порядком, небось, худая она была, дождевая вода всю соль-то изнутри вымыла, а потом ее еще и на солнце выставили. Вон сколько там бочек в грязи-то стоят. Мы с Лошкаревым в рабочей команде три дня назад были, все руки оббили и спины сорвали, пока все это ворочали. Чего, Нестор, скажешь? – спросил он прибивающего каблук солдата.

– Да я-то откуда знаю, как там эта солонина спортилась? – проворчал егерь. – Это же тебе, Горшок, все вечно чегой-то надо. Все ты вынюхиваешь да любопытничаешь. Его, братцы, там каптенармус даже заругал, это тот, который хромой, ну, который от беслы в засаде еще с нами отстреливался. Как уж его? А-а, да неважно, забыл! Ну вот, Фрол его все про отличие порциона у гренадеров и у мушкетеров вначале пытал, а потом сколько драгунам и полковым егерям положено. И что господам офицерам из еды причитается, тоже давай вызнавать. Так тот каптенармус его чуть было клюкой своей не зашиб. А наш десяток на обед позже всех других отпустил. Ух, ты, зараза болтливая! – погрозил он Горшкову молотком.

– А чего я-то сразу?! – вытаращил тот глаза. – Ежели мне антиресно это все. Я, может, до правды дознаться хочу и как бы для общества тоже пользу желаю добыть. А ну вдруг интенданты недодают нам положенное сполна? Ведь канцелярские и сами рассказывали, что служивым в нашем, в особом егерском полку денежное и съестное довольствие в треть больше, чем от обычного пехотного, положено. А вот я по порциону сужу, что тут разницы-то и вовсе даже нет никакой.

– Да, конечно, ее и не будет, когда в провиантских складах мышь с тоски повесилась! – воскликнул чистящий замок фузеи Фадей. – О-о, а вот, похоже, и сержант по нашу душу, тихо, братцы!

На двор зашел старший унтер роты Милушкин с командиром плутонга фурьером Вершиным и капралом Кожуховым.

– Ну вот, из всего капральства только лишь двое делом заняты, – оглядев десяток егерей, недовольно проворчал сержант. – Один обувку чинит, другой со своим ружжом занимается, а все остальные лясы точат. Оттого и на пустые разговоры балаболов тянет. Ты, что ли, будешь Горшков? – насупившись, спросил он у рябого егеря.

– Да нет, это у нас Тишка Лыков, – ответил за него капрал, – а вот этот, стало быть, и есть тот самый говорун, – кивнул он на притихшего Фрола.

– Ага, это, значится, ты каптенармуса Никодима из дивизионного интендантства до белого каления довел? – сощурив глаза, тихо проговорил сержант. – Сколько их благородиям и какого им порциона положено, вызнавал. Почему солдатам, в сравнении с ними, так мало отсыпают, интересовался. Так, что ли?

– Да нет, никак нет, господин сержант, не так все было! Я не это, я ведь другое… – заикаясь, пролепетал побледневший егерь.

– Хвост на каску себе заработал, значит, не трус. Не грязнуля по виду, мундир вон в порядке, а ну-ка, фузею сюда дай, – протянул вперед руку сержант и, перехватив поудобнее ружье, отщелкнул крышку ударного замка. – Оружие чистое, все смазано, обихожено, – отдал он обратно фузею егерю. – Чего же ты болтливый-то такой, а, Горшков? Почему в воинском подразделении смуту сеешь? Может, у тебя кто в роду из мятежных был, али даже с Емелькой хаживали, а? Отправить тебя для дознания к главному квартирмейстеру на правеж и все, и дело с концом!

– Господин сержант, Авдей Никитич, не надо меня к главному квартирмейстеру, – лепетал испуганный солдат. – Я ведь не со зла там антиресовался, я ведь из праздного любопытства. Упаси Бог, ни к чему такому я никого не призывал. Оговор это! У меня и в роду-то бунтарей никаких испокон веку не было. А Пугач – он ведь до наших псковских лесов вообще даже не дошел. Да я это, я просто не подумав, по простоте своей, пустое языком молол и ничего худого никому не желал. Вот тебе крест, как на духу говорю! – и, скинув с головы каску, он истово перекрестился.

– Дурак ты, Горшков, и башка твоя пустая, одним словом, горшок, и есть ты горшок, не зря же так кличут! – процедил сквозь зубы сержант. – Наперед всегда думать нужно, прежде чем свой рот открывать, а не то кончишь плохо. Помяни мое слово! Тут тебе государева служба, а не питейный кабак на уездной ярмарке, где всякая пьянь, ужрамши, языками чешет. Понял меня, дурак?

– Так точно, понял, господин сержант! Виноват, господин сержант! Наперед завсегда думать буду, что говорить можно, господин сержант! – вытянувшись по стойке смирно, прокричал егерь.

– Весь десяток к Никодиму на три дня в помощь! – повернувшись к командиру плутонга, распорядился Милушкин. – А этого говоруна еще потом там же настолько же оставишь, пущай он через горб свои мозги правит, ежели так не получается. И это вы еще легко отделались, Иван Пахомович. Не были бы мы знакомцами с дивизионным каптенармусом, то-о… Так, обожди, поторопился, девятерых туда отправишь, я смотрю, тут и Фадей в этом же капральстве службу несет, – кивнул он на стоявшего здесь же среди егерей ветерана. – Нечего ему там со всеми балаболами горбатиться, чай, немолод уже. Пусть он тут котловым все эти дни лучше будет, все не бочки и всякую прочую тяжесть на дивизионных складах ворочать. Чай, уже полтора десятка лет на своей каске волчий хвост носит.

– Слушаюсь, Авдей Никитич, – кивнул фурьер. – Будет исполнено. Кожухов, ты завтра своих девятерых самолично после завтрака к дивизионным складам отведешь!

Унтеры, оглядев замерших егерей, вышли на улицу, а с головы Горшкова слетела сбитая ударом кулака каска.

– Ну, сволота, огребешь ты теперь у нас по полной, – зло прошипел Лошкарев. – Я вон, после тех трех дней работы при интендантстве еще толком даже не отошел, а теперяча мне опять из-за твоего языка туды идти!