Глава 40

Неделю спустя

Август наступает слишком неожиданно. Я замечаю это только по тому, что ночи стали холоднее, а дожди все чаще. За прошедшую неделю с Громом я даже телефон в руки не брала, запутавшись в днях и числах.

Мы ездили на пикники. Гуляли по лесу. Смотрели фильм в кинотеатре, поедая сырный попкорн. Ходили в шикарный ресторан, находящийся за пределами нашего городка. Плавали в бассейне. Занимались любовью и были вместе везде, что бы ни делали.

Еще ни разу в жизни я не была так счастлива.

Но, как известно, рано или поздно все хорошее заканчивается. И сегодняшний день наглядно демонстрирует мне этот дурацкий закон подлости.

Лола 15:10

« Нам надо поговорить »

Без смайлов, без точки, без приветствия. Просто, как факт. Как данность. С твердой уверенностью, что я сделаю так, как она просит. Но за прошедшие дни во мне многое изменилось. И все благодаря Грому.

Самые первые изменения я ощутила тогда, когда мы чуть не поругались на следующий же день после нашего первого раза.

Олег, оказывается, не шутил насчет моей работы.

В тот день я встала по будильнику. Собралась и уже даже вышла из дома, когда заспанный парень догнал меня. Ничего не стал говорить или слушать, просто перекинул через плечо и унес обратно в коттедж, словно варвар какой-то! Повалив меня на кровать, он улегся сверху. Придавил своим телом и приказал спать и не выеживаться.

По комнате летели перья подушек и, наверное, моя слюна, потому что я яростно пыталась отстоять свою независимость.

Но Олег сказал мне одну-единственную фразу, которая вышибла весь воздух из моих легких:

– Хочешь работать? Тогда рисуй! Я помогу тебе выйти на нужных людей, чтобы ты смогла продать картины и заработать. Но в тот бар ты больше не вернешься. Я не позволю своей невесте работать в подобном заведении, – прорычал он, подпирая спиной дверь и не позволяя мне уйти.

И все. Меня как переклинило. Окончательно и бесповоротно. И не потому, что Гром назвал меня тогда своей невестой, хотя ни о чем таком мы не разговаривали. Нет. Я поняла, что Олег прав, как никогда.

Именно этим я хотела заниматься всю жизнь. Доказать матери и себе в первую очередь, что смогу зарабатывать деньги порисульками .

Рисование для меня – как отдушина. Как способ самовыражения и выплеска эмоций. Я не могу без него. Это неотъемлемая часть меня. Как дыхание. Как руки или ноги. То, без чего невозможно нормально существовать.

В тот день я будто вынырнула с глубокого дна и вдохнула спасительный кислород полной грудью. А еще поняла, что наконец научилась плавать. И что вода вокруг мне не враг, а друг, который всегда поддержит на плаву и не даст утонуть.

А вода, или точнее, мой личный океан – это Олег Громов .

Больше я не сопротивлялась. Не пыталась быть сильной и независимой, не испытывала желание кому-то и что-то доказать. Особенно Грому. Потому что ему это не нужно. Он понимает меня без слов. Чувствует каким-то немыслимым образом.

Что это, если не любовь?

Поэтому теперь, глядя на сообщение сестры, я не испытываю ничего. Ни тяжести в груди, ни волнения, ни переживаний. Только спокойствие и какое-то умиротворяющее безразличие. И я упиваюсь этими эмоциями, понимая, что в кои-то веки не лезу из кожи вон ради других, а выбираю себя. Поэтому мне так легко и хорошо на душе.

Да, наверное, это может показаться эгоистичным, но, черт возьми, я это заслужила .

Откладываю телефон в сторону экраном вниз и продолжаю выводить кистью на холсте плавные линии. Глубокий оникс и беж встречаются в контрастном сочетании. Беж оттеняю умброй и сиеной ⁶ . Смешиваю и разбавляю, пытаясь вывести идеальный тон кожи. И ненадолго подвисаю, прежде чем выбрать краску, которой смогу передать демонически зеленый оттенок глаз. Но как только взгляд цепляется за «морской зеленый», сомнений не остается.

На то, чтобы завершить картину, у меня уходит еще несколько часов. Но мне все равно нечем заняться, а так хотя бы можно убить время, пока Олега нет дома.

Он уехал куда-то в обед с загадочной улыбкой на губах. А на все мои расспросы, куда он и почему едет один, лишь таинственно ответил:

– Потом узнаешь.

Сердце сладко сжимается, стоит подумать, что, возможно, он готовится к тому самому важному разговору.

Поймав себя на очередном мечтательном вздохе, трясу головой.

Ника, прекрати сейчас же! Как влюбленная фанатка, ей-богу!

Но, разглядывая до боли знакомые черты лица, ставшие чуть ли не родными, и любимые глаза, которые прямо сейчас смотрят на меня с картины, я все равно улыбаюсь, словно пришибленная.

Телефон, лежащий на стеклянном столике, вибрирует. Я беру его в руки и снимаю блокировку. Вглядываюсь в экран, надеясь увидеть там сообщение от Олега, но это снова сестра.

Лола 17:33

« Ника, мы же семья… так не должно быть! Нам нужно держаться вместе. Давай все обсудим! Мы все накосячили, но оставлять все, как есть, нельзя. Ты ведь это понимаешь?»

Мы… Мы… Мы…

Как она внезапно заговорила!

Так и хочется набрать в ответ:

« Где же ты была со своим „так нельзя“, сестренка, когда это действительно было нужно? Когда еще можно было что-то исправить? »

Вестись на очередную провокацию и попытку манипуляции я не собираюсь, но где-то глубоко внутри все равно что-то екает.

В одном Лола права: оставлять все как есть – нельзя. Разговор обязательно состоится. Рано или поздно. Но лишь тогда, когда я буду готова. И никак иначе.

Бросаю задумчивый взгляд на экран смартфона и цепляюсь за цифры на нем.

Пятое августа.

Через четыре дня у Лолы день рождения.

А меньше чем через месяц они с Олегом уедут обратно на учебу в город.

Вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. Прикрыв глаза, с силой тру лицо.

Должна ли я ее поздравить, появившись дома? Или просто сделать вид, что забыла? А может поздравить сухим сообщением?

Как же сложно! Меня совесть заест, если я буду вести себя, как…

«Как моя сестра» , – приходит четкая мысль.

Да, как моя сестра… Безразличная ко всем, кроме себя самой.

За окном вечереет. Опускаются сумерки. Я включаю свет в гостиной и дополнительно ставлю рядом с собой светильник. Меняю холст на новый, чистый, бережно убирая в сторону портрет Грома.

Первые капли дождя стучат по крыше, постепенно усиливаясь. А Олега все нет.

Я задумчиво верчу в руках кисточку, запрещая себе волноваться. И уж тем более включать паранойю. Чтобы не думать о том, куда же все-таки уехал Гром, где сейчас пропадает, все ли с ним хорошо и почему он до сих пор мне ни строчки не написал, снова переключаюсь на мысли о сестре.

Проигнорировать день рождения Лолы я не могу. Да и поговорить с мамой все же нужно. Расстались мы с ней, мягко говоря, на не очень приятной ноте. И прежде чем покинуть родную деревню, я хочу услышать ответы на вопросы, которые больно ранят меня по сей день.

Действительно ли она меня так ненавидит? И если так, то действительно ли дело только в отце или причина в чем-то другом?

От этих мыслей в грудь словно кактус с размаха воткнули – там колет, болит и давит. Даже живот неприятно скручивает. Чтобы не забивать себе голову тяжелыми думами, я принимаюсь снова рисовать. И на этот раз беру алебастровый, арктический голубой и амарант – основные цвета, характерные для близняшки.

Несмотря на то что с момента, как я хотела нарисовать портрет Лоло, прошло много времени, тот день я помню, словно это было вчера.

Руки двигаются сами. Резко, быстро. Я практически не думаю, позволяя себе творить так, как того требует душа. Выплескиваю на картину образ сестры вместе со своими эмоциями, которые прячутся глубоко внутри и которые я всегда запирала на десять, а то и больше замко́в.

Еще пару часов уходит на то, чтобы прийти к Лоле на день рождения не с пустыми руками. С прощальным подарком. Теперь я понимаю, что иначе быть не может, по крайней мере, с ней точно. Ведь простить мне то, что я теперь с Громом, она мне не сможет. Никогда.

Я знаю, что единственная слабость моей близняшки – это Олег. Если она когда-нибудь кого-нибудь и любила, кроме себя, то это его . И даже если сам Олег считает иначе, называя ее чувства одержимостью или жаждой обладать, я думаю, что в этом он ошибается.

Только по Грому Лола плакала в подушку. Только его имя выкрикивала, когда билась в истерике, пока мама утешающе гладила ее по голове. Только из-за него не спала ночами. И только о нем говорила постоянно, разговаривая с мамой по душам на кухне вечерами.

Портрет сестры выходит холодным. Настолько, что кончики пальцев, которыми я прикасаюсь к холсту, становятся ледяными. И даже кончик носа замерзает.

Закусив нижнюю губу, смотрю в надменные глаза Лолы. Окидываю взгляддом шикарные белые локоны и прекрасные черты лица, и невольно сравниваю свою близняшку со Снежной королевой.

Надеюсь, что Гром – не ее Кай…

В реальность возвращаюсь, будто выныривая из омута. Делаю шумный вдох и резкий выдох. Покрываю портрет сестры лаком и уношу его в нежилую комнату коттеджа.

Накрою тканью, когда высохнет.

Серая полупустая комната с черными тенями по углам навевает жути, а звуки дождя, неистово разбивающегося об окна, и завывающего ветра гонят прочь. Я торопливо спускаюсь по лестнице, но сверкнувшая молния заставляет меня вздрогнуть и застыть на месте.

Сейчас грянет гром.

Так и случается. Спустя несколько секунд за окнами грохочет так, что дрожат стекла.

Растирая озябшие пальцы, я беру смартфон, отмахиваясь от мысли, что могу выглядеть слишком навязчивой.

Пишу Олегу:

« Ты где? Все хорошо? »

В груди змеей вьется волнение, когда проходит пять, десять, а затем и двадцать минут, а ответа все нет. Смс висит непрочитанным. Да и в сети Гром был давно, часа три назад.

Колючий страх побеждает. Я принимаюсь наворачивать круги по гостиной, тряся телефоном в руке. Кусаю губы, не зная, куда себя деть и чувствуя себя бессильной.

Чтобы хоть чем-то занять себя, вспоминаю о волшебном чае Резникова и ставлю чайник. Жду, пока он закипит, а сама к мелиссе и мяте добавляю еще и ромашку с шалфеем, смешивая их в заварнике.

Ну Гром! Приедет – лично придушу его! Мог ведь написать два слова, что едет домой или что задерживается!

Волнение достигает своего апогея, когда я выпиваю уже вторую чашку чая, а ответа так и нет. Тем временем буря на улице лишь усиливается. Гнет деревья за окном и хлещет потоками воды по стеклам.

Не раздумывая больше ни секунды, набираю Олега. Горло обхватывает болезненный обруч, мешая дышать, когда я слышу электронный голос автоответчика, говорящий о том, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Я каменею, медленно убирая смартфон от уха. Какое-то время тупо пялюсь на слепящий экран – свет в столовой я так и не включила. По спине бегают мерзкие мурашки. Дышу я через раз, с надеждой вслушиваясь в окружающие звуки или надеясь разглядеть в окне свет приближающихся к дому фар.

Балансируя по какой-то острой грани, поднимаюсь со стула. Опираюсь на кухонный остров и под глухие удары сердца плетусь к входной двери коттеджа.

А вдруг с Олегом что-то случилось? Вдруг он попал в аварию и ему прямо сейчас нужна моя помощь?

Что мне теперь делать и куда идти в такую непогоду?

Черт… Черт!

Зачем я отпустила его одного? Зачем позволила таинственным улыбкам и загадочным словам заглушить голос интуиции? Я ведь с самого утра ощущала себя словно не в своей тарелке. Хотела поехать с ним.

Вздрагиваю и подпрыгиваю на месте, когда внезапно по коридору эхом разносится звук смс. Я оставила телефон на кухонном острове, и теперь несусь к нему так, словно от этого зависит моя жизнь. Хватаю смартфон трясущимися руками и холодею еще больше.

Надежда увидеть там сообщение от Олега разбивается на тысячи осколков, которые впиваются в меня болезненными иглами, ведь я снова вижу чат сестры в шапке уведомлений.

Лола 19:45

« Фотография »

Жму на экран, чтобы открыть чат. Пальцы мелко подрагивают от волнения. Я точно уверена, что не хочу видеть то, что прислала сестра.

Но, как назло, из-за разбушевавшейся стихии фотография подгружается не сразу. Сеть показывает всего одну палочку антенны, подводя меня к краю. А тот самый противный червячок сомнения, который грыз меня с того момента, как Гром уехал, тянет мерзким голоском:

« А я говори-ил, я предупреждал-ал! Но ты же не верила! Теперь полюбуйся сама! »

Сердце останавливается, стоит отправленной фотографии прогрузиться. Она темная и не сразу понятно, что на ней изображено, но женское нутро уже заранее чувствует, обжигая внутренности кислотой.

Смартфон выпадает из рук экраном вниз, когда я наконец понимаю, что там. А точнее, кто . Раздается противный треск, намекающий, что дисплею пришел трындец, но мне уже все равно. Я задыхаюсь, потому что на этот раз меня пронзают тысячи осколков собственной души, которая только что разбилась вдребезги.