Глава 13

Глава 13

Вчера побили редактора копеечной газеты «Одесский Голос». Несколько издающихся в Одессе копеечных газет разводят на своих страницах грязь и порнографию. Некоторые занимаются шантажом, объявляя заранее, что завтра будет фельетон о таком-то лице, в расчете, что инсинуируемое лицо явится улаживать дело и в таком случае угроза «пропечатать» останется неисполненной. Банкир Ксидиас, побивший редактора «Голоса», был инсинуирован в качестве клубного игрока с неблаговидными приемами.

«Провинциальная жизнь»

— Извините, — Николя подхватил пациента под руку. — Я не хотел никого напугать. Просто ему становилось хуже. И пусть непосредственного воздействия тёмной силы и не было, но вся эта ситуация для него оказалась тяжела. Нервы… знаете, многие недооценивают силу воздействия эмоционального потрясения.

Тимоха осторожно развернул тело и прислонил к стене.

— А он испытал сильнейшее потрясение, сопряжённое с энергетическим истощением…

— Он жив? — поинтересовался братец, прикладывая к шее Карпа Евстратовича пальцы.

— Да. Но, скажем так, я понял, что ещё немного и спасать будет поздно, — Николя прямо на травке открыл свой кофр. — Боюсь, нам придётся задержаться. Час или два. Или три… я сам не в лучше форме, но его сердце начало сбоить. И есть признаки изменений.

— В дом надо отнести, — Мишка тоже подошёл. — Я там и мебели заказал кое-какой, чтоб, если вдруг придётся, то не на полу ночевать. Правда, постельного белья нет, но тут уже…

Не до изысков.

— Он ведь очнётся? — спросил Мишка.

— Да, — зеленое сияние уходило в грудь. — Несомненно. И не уверен, что это благо.

И сказать особо нечего.

Предательство — оно всегда предательство. Когда тот, кого считаешь близким и родным, пускает в расход других твоих близких и родных, потом сложно как-то всё это понять. Принять. Как это называется? Кризис доверия? И все вокруг кажутся сволочами.

Знаю.

— Несколько дней я его продержу в этом состоянии. Целительский сон поможет. В какой-то степени. Да и мне будет проще работать, — Николя разогнулся. — Но я могу излечить лишь тело, и то не всегда. А вот душа — это уже другое. Это сложнее. И разум…

Карп Евстратович взрослый тёртый мужик. Но и у него есть свой предел. И одно дело — знать, что будешь кормить силой, пусть мёртвых, но близких людей.

И совсем другое — понять, что кто-то из этих близких был тварью.

Интересно, тут психиатры водятся?

Или эти, психотерапевты?

В Петербург мы возвращались вечером.

Я и Тимоха.

И ещё Метелька, что устроился на заднем сиденье. Шуваловы отбыли своим транспортом, а Мишка повёз Николя и начальство, всё так же пребывающее в состоянии целительского сна.

Пускай.

Глядишь, и отойдёт.

— Я деда встретил, — Тимоха заговорил первым.

— И как?

— Заявил, что если мы не справимся и род угробим, он нам уши оборвёт, — это было сказано со смешком. — Поэтому лучше справиться.

— Справимся. Что ещё сказал?

— Сказал относится к тебе по-взрослому. Правда, я не очень понял, почему, — и взгляд искоса, с молчаливым вопросом, на который я не рискну ответить. А потому просто пожимаю плечами. Мол, мертвецам виднее. И тему перевожу.

— А ещё кого видел?

— Ты про неё?

— Да.

Имя не хочется произносить вслух. Не сейчас. Но мы оба понимаем, о ком речь.

— И? — осекаюсь, понимая, что не знаю, как спросить.

И о чём.

Это ведь личное. Очень личное.

Но Тимоха снова всё понимает. И дёргает рукав, обнажая запястье. На белой коже проступает змеиная чешуя из рун, которые складываются в сложный узор. И стоит всмотреться в него, как глаза начинает ломить, и слёзы сами собой накатывают. И главное, треклятая змея оживает, ползёт по коже.

— Что это? — прикоснуться я не решаюсь.

— Договор. Новый. Поместье разрушено и, как я понял, печать, которую хранили Громовы, почти сорвана. Пришлось вот… наново договариваться, — он потянул рукав, возвращая на место. — У её крови вкус земляники. И это странно. Как и то, что из головы оно не идёт. Про вкус. Вроде ерунда полная, куда более важные вещи есть. А оно вот…

— А чувствуешь себя ты как?

— Нормально в целом. В голове чуть шумит.

— Тимоха…

— Не настолько, чтобы отключиться.

Ну да, будто в прошлый раз он собирался. А мы сейчас, между прочим, в машине. И едет она, может, не с сумасшедшей скоростью, но нам, если что, и этой хватит. Тем паче ночь вон приближается. Дорогу заволокло осенней мутью, которая бывает на изломе дня, когда свет вроде бы и есть, а всё равно ни хрена не видно. И сама эта дорога тоже отнюдь не скоростное шоссе.

Так, где-то ямина.

Где-то колдобина.

В общем, имеются опасения. Но их я унял. Если до сих пор Тимоха не отъехал, то, глядишь, до Петербурга и дотянет.

— И теперь что?

— Теперь? — Тимоха провёл пальцем по запястью. — Теперь во мне её кровь, её сила.

— Это круто?

— Не совсем понимаю суть вопроса, хотя в целом смысл уловил. Это значит, что права Громовых оспорить будет крайне сложно.

— Божественное вмешательство?

— Скорее божественное признание. Если она признала меня главой рода, наделив правом говорить с ней, то остальным сомневаться не с руки.

Ага. То есть справку о дееспособности выдали на самом высоком уровне. Кстати, раз уж с главой рода мы определились, надо бы и вещественные полномочия вручить.

— Тим, у меня там ещё ножик есть. И другое… всякое-разное. Тебе надо бы передать.

— Передашь, — ответил Тимоха спокойно.

— А дом наш, значит, всё? Там тёрн остался…

— Тёрн — это хорошо, — Тимоха смотрел на дорогу. — Но дом, к сожалению, отмечен иной силой. Надо будет переносить куда-нибудь… но об этом потом. Ладно? Мне надо всё обдумать и уложить.

Потом так потом.

Кажется, мы говорили о чём-то ещё. О чём-то пустяковом совершенно, напрочь неважном, но в то же время подходящем для дороги. Тимоха вёл машину крайне осторожно. Метелька, убаюканный нашим трёпом, посапывал. Осенняя серость густела, наливалась чернотой, выталкивая на поверхность редкие звёзды. И даже огрызок луны проявился. Цвет её желтушный перекликался со светом фар. И было в этом какое-то странное спокойствие.

Или душа просто притомилась нервничать?

Главное, в какой-то момент я закрыл глаза.

И оказался на равнине.

Слева вырастали горы. Гладкие чёрные стены, то ли стеклом облитые, то ли сами из этого стекла сделанные. Вершины их почти растворялись в поднебесье. А ещё стекло впитывало свет.

Нагревалось.

И лежать было тепло. Поэтому я и распластался, растянулся, прилипая к гладкому этому камню. А когда тот остывал, отдавая жар телу, шевелил мантией, чтобы передвинуться дальше.

Какая мантия?

Чтоб.

В этот момент сознание раздвоилось.

— Тьма? — странные снятся сны, но как уж есть. И отклик я ощутил. Как и то, что теперь я — и она тоже. Нет, не полностью, я всё ещё человек, но где-то там, а здесь, во сне, присутствую лишь разумом.

Взглядом?

Если смотреть на мир глазами тени или что там Тьма использует, то становится очевидно, что этот мир — иной. Скалы, напоенные силой, излучали лиловое марево, а земля казалась ковром, по которому прилично так потоптались. Одни следы были бледны, почти истаяли, другие выделялись яркими мазками.

Красный.

И синий.

И насыщенный зеленый. Чуть дальше по воздуху протянулись, переплетаясь меж собой, линии силы. Впрочем слабые, и потому двигаться было лень.

— Это твой дом?

— Всё. Тут. Дальше.

Я моргнул и увидел.

Снова скалы.

Разогретые, раскалённые даже. И вовсе не гладкие, как показалось в первый момент. Здесь было место и уступам, и расщелинам, и каким-то выступам, наплывам, что вырастали над пропастью, когда, сползая в неё, протягиваясь потёками, а когда поднимаясь.

Но дело не в них.

Дело в гнезде.

Оно расположилось в… кратере? Похоже на то. Вершина горы и провал. Чёрный стеклообразный камень образует корону, внутри которой собирается синеватая, наполненная светом, жижа. А из неё выглядывают те же камни. И я откуда-то знал, что они и растут. Что они — тоже горы.

Но важнее, что жижа питала не только камень.

Я видел круглое яйцо.

И существо, что оборачивалось вокруг него, согревая теплом принесённой силы. И ждало. И уступало место Тьме, когда та возвращалась, чтобы сменить партнера.

Чтоб… Николя за эти картинки душу бы продал. Но я не он. Я просто смотрю.

Правда, картинки мелькают быстро.

Я чувствую течение времени. Восприятие очень смазанное. Дни? Ночи? Это не имеет значение. Но скорлупа трещит, выпуская создание, больше похожее на чёрную кляксу. И оно, купаясь в почти опустевшем кратере, стремительно вбирает мантией остатки жижи. И обретает плотность. А ещё в размерах увеличивается.

Очень быстро.

А когда становится больше, то пробует встать на крыло. Или на плавник? Как правильно.

Но те двое, тьма и другой, сопровождают. И помогают. Поддерживают, не позволяя упасть.

Я видел первый полёт.

И скольжение по гладкой отвесной стене. Детеныш Тьмы то и дело останавливается, чтобы подобрать и растворить обломок камня. И потом продолжает движение.

Они спускаются на равнину и уже там скользят, скрываясь в траве.

И охота… до меня долетают обрывки чувств. Предвкушение. Азарт. Погоня. Радость. Добыча… существо из тех, что я видел в пещере. В стает оно опасно, но это или отошло от племени, или отбилось. Оно пыталось спастись, швыряясь в теней камнями из пращи. И каждый снаряд окутывало пламя силы. Но один против троих?

Тьма накрыла его сверху, а когда отползла, то осталось тело, правда, блестящее, точно обслюнявленное. Нет, это я смотреть не очень хотел.

Дискавери — хороший канал, но всё-таки погружение получилось слишком уж полным.

И картинка послушно сменилась.

Снова скалы.

И равнина.

Тьма одна. Куда подевался второй? Не знаю. Но она лежит, издали наблюдая за тем, как играет в сухой траве детёныш. Он подрос и меняет формы одну за другой, словно пробуя силы.

Картина мирная.

Почти.

Она улавливает перемены раньше детеныша. Эхо силы иного мира разливается в воздухе. Оно сладко, оно манит, оно заставляет расстаться с нагретой скалой. И Тьма стряхивает остатки сонливости, потому что появляется запах.

Магии.

Чуждой, но… как объяснить? Сытный? Как… как не знаю, что. Он манит, он зовёт и не только её. Тьма осторожна. Она не спешит бросаться на этот запах. А вот детеныш, крутанувшись на месте, замирает. И по телу его идёт рябь, а оно, принимая форму ската, летит по следу. И свист Тьмы, что доносится вслед, уже не слышен.

Она срывается и сама.

И крылья-плавники расправляются, ложатся на потоки энергии. Взмах. И мощное тело спешит туда, где вот-вот произойдёт что-то нехорошее.

Она торопится.

Но всё равно опаздывает. Я слышу звук и, в отличие от Тьмы, узнаю его. Так резко и хлестко звучит выстрел. И в воздухе разворачиваются алые спирали силы. Она чужда. Но её много. И эти спирали нарушают естественное течение местных потоков. Воздух вспучивается, и плавники-крылья соскальзывают. Тьма будто в ямину ухает. И гневный крик её разносится по окрестностям.

Ей всё-таки удаётся выровнять полет.

Уйти влево, перевернувшись вверх ногами, закручивая плавники престранным образом, вытягивая и меняя тело.

Люди.

Он видит их, яркие фигуры внизу. И левая пылает алым светом силы. А правая размытая, туманная, склонилась над тем, что осталось от детеныша.

Тьма неразумна?

Не знаю.

Зверь она? Пусть так. Я не специалист. Но и звери способны испытывать боль. Я точно знаю, потому что чувствую её же. И ещё ярость.

— Берегись! — крик доносится снизу. И человек с алыми руками выплёскивает силу, но Тьма уходит выше, она скользит над этими спиралями и, раскрыв зубастую пасть, выхватывает кусок. Её крик бьёт по людям. Но те не бегут.

— Чтоб, здоровая какая…

— Ты сам хотел побольше, — голоса кажутся знакомыми, но не настолько, чтобы узнать их. Всё же здесь восприятие искажённое.

— Но не настолько же! Думаешь, возьмёт?

Она, та Тьма, не понимала смысла. Она просто запомнила эту речь, как часть картинки.

— Должно… — уверенности голосу не хватает. Но и страха нет. — Так, отступаем медленно. Никаких резких движений. Они на них реагируют. По моему сигналу закрывайся. Дай ей силы чутка, пока не убралась.

И маг ударил.

Не в тень, теперь я это понимал — рядом. И сила его выплеснулась яркими алыми каплями, заставив Тьму дёрнуться влево, чтобы подобрать несколько.

— Вот так. Отлично. Давай, поближе, чтоб наверняка…

И ещё сила.

Капли висят в воздухе, чуть ближе к магам.

Или к ловушке?

— Назад, — голос второго напряжённый, а фигура его прямо на глазах тает, будто местный воздух размывает её. Человек перехватывает руку напарника и тянет его за собой. — Давай… раз, два…

На три они просто исчезают.

Были люди и нет их.

Просто нет.

Раз и… я, даже ожидая чего-то подобного, удивился. А Тьма и вовсе растерялась. Дёрнулись огромные крылья, ударили по воздуху, поднимая выше.

И ещё взмах.

И… люди появляются вновь. На прежнем месте. Яркое пламя одного и размытая серость второго. И это, а ещё недавняя растерянность, заставляют Тьму действовать. Она разворачивается, плавно и текуче. Плавники выгибаются вниз, приподнимая плоское её тело. А по воздуху расплывается тягучий сладкий и невероятно притягательный аромат крови.

Этот запах и неподвижность фигур.

И страх, что они вот так возьмут и исчезнут, заставляют её сложить плавники. Она устремляется к неподвижным — а почему неподвижным-то? — фигурам. Чтоб, это тело способно быть быстрым.

Очень быстрым.

Взмах. Или скорее удар. Воздух и тот прогибается. А плавники, меняя форму, тянутся, касаются пылающей фигуры. Обнимают её, спеша втянуть силу и окутать плоть липким соком.

Вот только…

Фигура плавится. И сила перетекает потоком, только эта сила не спешит растворяться, питая тень. Нет, напротив, она будто прорастает внутрь её. И растягивается, разливается, наполняя Тьму.

И обездвиживая.

Плавники деревенеют.

— А ты сомневался, — человеческий голос звучал рядом. — И что тут у нас?

— Здоровая зверюга.

Она слышала.

Она понимала.

И не могла шелохнуться, будто та, чужая сила, связала её, не убив при том.

— А вот руками трогать я бы не стал. Тварь и вправду редкая. Такие мне ещё не попадались. Знаешь, кто это?

— Откуда? У меня другая специальность.

— Это, как я подозреваю, чёрная хмарь, — в голосе я слышу плохо прикрытую радость. — Точно, конечно, не скажешь. Там, у нас, они выглядят всегда иначе. Мир сказывается, снижает стабильность формы, а здесь, пусть тени и сохраняют способность к трансформации, но при этом имеют как бы это выразиться, основной видотипичный образ. Я встречал подобных ей, хотя и издали. Часто к стойбищу наведываются, а вот по останкам трапезы можно сделать вывод, что это именно хмарь. Уж больно характерные остаются следы…

— Вась, ты зануда, — второй не слишком впечатлился.

— А ты ленив и нелюбопытен.

Второй отзывается смехом.

Вась?

Василий? Отец?

— Ладно, надо её упаковать, пока держит.

Тьма слушала. Не понимала, но слушала.

— Хотя, конечно, издали они выглядят внушительней, — человеческое прикосновение ощущалось холодом. Оно вызвало мелкую дрожь. — Особенно те, которые у побережья. Там раза в два больше будут, если не в три. Но тут, думаю, играет фактор питания. Есть на кого охотиться. И в нашем мире крупные хищники водятся лишь там, где достаточна кормовая база. Ладно, Ильюх, кинь мне капсулу.

— Думаешь, влезет? Эта вот хреновина в твою бутылку? Она ж… сколько? Метров семь в поперечнике?

Сколько-сколько?

— Это не бутылка, это изолированная капсула с антагонистическим зарядом по внутренней части. И ты продолжаешь мыслить рамками материального мира.

Илья фыркнул.

Илья… так ведь Воротынцева звали? Того, с которым отец дружил?

— Точнее даже не материального, этот тоже вполне себе материален. Скорее я бы сказал, стабильного. Здесь же один из факторов эволюции — превалирование энергетической составляющей над физической в узком смысле этого слова. Их тела, как и наши, состоят из мельчайших частиц. Но наши — стабильны в силу низкого уровня собственной энергетики, тогда как здесь — дело иное. Частицы подвижны, причём чем сильнее тень, тем выше эта подвижность. И коэффициент расхождения. Частицы по сути своей не занимают много места. Важно пространство между ними и сцепленность. Так что поместится. Ещё как…

Её потянуло.

Это не было водоворотом, но было больно. Очень больно. Как будто части Тьмы вдруг поплыли куда-то, медленно, по куску. И она бы закричала, если бы могла.

— В капсуле частицы будут расположены максимально плотно, пространство между ними уменьшится, а, следовательно, и сам размер твари. Нейтрализующее поле введет тень в состояние, подобное спячке, и в нём она может пребывать довольно долго. Правда, всё одно свести энергопотери к нулевому показателю не удаётся, но они способны существовать за счёт собственной энергии.

— Тебе мозги на черепушку не жмут, а? — поинтересовался Илья. — На кой она тебе вообще понадобилась?

— Профессор просил принести что-нибудь покрупнее. Кстати, ты подумал над его предложением?

— Отправиться на север? Вась, честно, не знаю. Это все похоже на авантюру.

— Не веришь ему?

— Достаточно, что ты ему веришь. Даже чересчур.

— Он говорит разумные вещи. Разве нет?

— О превалировании разума над силой?

— И в этом есть смысл. Посмотри, мы находимся в ином мире, куда прочие не рискуют соваться без оружия.

— У нас оно тоже имеется.

— Не без того, но это не пушки и не стены фортов. Нам не нужны ни веревочные дороги, ни сопровождение охотников. Ни тяжёлое вооружение.

— Потому что ты охотник.

— Слабосилок с точки зрения родни. Тот, кто не годится для нормальной работы.

Надо же, а всё-таки не ошибся я. Его действительно это задевало.

— Но поверь, никто из моих нынешних могучих родичей не рискнул бы разгуливать вот так. И даже мой отец не стал бы охотиться на подобную тварь. Слишком дорого обошлось бы. Мы же добыли её, считай, вдвоём. И почти без усилий. Мы постигаем этот мир через разум…

— Вась, это красиво, — перебил Илья. — В теории. На практике же правда в том, что нам повезло. Просто повезло. Она купилась на обманку, ловушка сработала. Да, хорошая придумка с кровью и зельем, но поверь, могла бы и не сработать. Не обманывай себя. Это не мы такие умные, а она зверь. Быть умнее зверя — невелика заслуга.

Зверь.

Тьма сопротивлялась. Настолько, насколько это возможно. Она пыталась изменить форму, стать плотнее, но поток, втягивавший её в горло колбы, лишь набирал скорость.

— Так ты едешь? — с раздражение поинтересовался отец. — Или нет?

— Я думаю.

— Думай скорее.

— Вась, ты тоже думай. Не про физическую составляющую и науку, а про жизнь. Обычную жизнь! Если эта экспедиция, как он утверждает, совершенно легальна и проходит под патронажем географического общества, то почему я должен врать отцу? Придумывать какую-то другую экспедицию, в которую якобы отправляюсь. Отговариваться. Почему не могу воспользоваться возможностями рода? Хотя бы для финансирования? Зачем экономить, когда можно собраться на совсем ином уровне?

— Ты знаешь, почему.

— Потому что он не хочет делиться трофеями? Вась, а будут ли они вообще? Это… это шкура не просто живого медведя, но того, который то ли есть, то ли нет. Но нам с тобой предлагают сходить и проверить. Ну и снять её заодно уж. Однако при этом права распоряжаться этой шкурой мы иметь не будем.

— Он уверен…

— Уверен, — перебил Воротынцев. — Он уверен, что ты всё сделаешь правильно, но вот я не уверен, что оно того стоит. Вась, извини, ты умный, но порой такой идиот…

Тьма, притихшая было, рванула.

Я услышал треск рвущейся плоти. И грохот. И крик.

— Чтоб тебя… бей!

И красная жгучая сила затопила сознание, выталкивая меня в явь.